Звезда в его руках

В дальнем углу огромной библиотеки, среди высоких стеллажей и теней от бесчисленных ламп, парень сидел, окружённый целыми стопками книг. Толстые фолианты и тонкие, истёртые временем тома лежали раскрытыми вокруг него, словно следы долгого и упрямого поиска. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, пыли и чернил — тяжёлым, но удивительно спокойным. Даже птица, обычно не отличавшаяся терпением, на этот раз с живым интересом перелетала с книги на книгу. Она заглядывала в раскрытые страницы, иногда тихо щебетала и тыкала клювом в строки, сообщая другу, если находила нечто подозрительно важное. Сложно было сказать, сколько прошло времени. Свет за высокими окнами несколько раз менял оттенок: от мягкого утреннего до тусклого, почти вечернего. Возможно, уже была середина дня… а может, они давно пересидели ночь, не заметив, как сменился рассвет. В какой-то момент птица вдруг защебетала громче, настойчиво, пытаясь привлечь к себе внимание. — Не шуми, прошу тебя, Рей, — устало проговорил парень, вяло перелистывая очередную книгу. Он поморщился и слегка прижал пальцы к виску, пытаясь унять нарастающую головную боль. Что удивительно — в этот раз причиной были вовсе не чьи-то выходки, а сами книги. Да уж. Дожили. Птица недовольно нахохлилась, затем решительно перепрыгнула ему на плечо и дёрнула за прядь волос. Реакция последовала незамедлительно. — Чёрт, я же просил, Лирей! — раздражённо прошипел он, осторожно, но настойчиво отстраняя компаньона. — Я пытаюсь найти информацию, а не отвлекаться. Он тяжело вздохнул и уже собирался вернуться к чтению, но краем глаза заметил книгу, которую птица держала раскрытой перед собой. Парень замер. Его руки сами потянулись к фолианту. Он осторожно переложил его перед собой и склонился над страницами, теперь уже читая строки с жадной, почти болезненной сосредоточенностью — будто наконец наткнулся на след, которого так долго искал. Строки сперва казались обычными. Сухие даты, названия экспедиций, имена хронистов — всё выглядело привычно, почти скучно. Парень читал быстро, выхватывая глазами ключевые слова, пока вдруг не понял, что смысл ускользает, будто текст нарочно не желает складываться в цельную картину. Некоторые фразы обрывались на полуслове. Другие были перечёркнуты тонкими, почти незаметными линиями, словно кто-то старательно пытался стереть их, не привлекая внимания. Чернила в этих местах выцвели, а бумага стала странно шероховатой, будто по ней прошлись не временем, а чем-то куда более грубым. Он перелистнул страницу. Название всё ещё читалось… но буквы в нём были искажены. Там, где должно было быть одно слово, проступало сразу несколько вариантов, наложенных друг на друга. Глаза начинали уставать, пытаясь выбрать правильный. Птица на плече настороженно притихла. В библиотеке вдруг стало слишком тихо. Не глухо — именно слишком тихо, словно даже шелест страниц стал нежелательным звуком. Парень невольно замедлил дыхание, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он нашёл упоминание острова. Вернее — то, что от него осталось. Пустое место между строками. Неровный абзац, где текст резко менял тон, а затем исчезал вовсе. На полях кто-то когда-то оставил пометки, но они были старательно выскоблены, оставив лишь бледные царапины, похожие на следы когтей. — …мёртвые звёзды… — прошептал он, с трудом разобрав два слова, чудом уцелевших в хаосе. Дальше шёл разрыв. Следующая страница начиналась с другого года, будто между ними никогда ничего не существовало. Но ощущение было иным — словно из книги вырвали не страницы, а саму память. Парень медленно закрыл фолиант. В висках отозвалась тупая боль, но теперь она была иной — вязкой, настойчивой. Он знал это чувство. Так болела голова, когда он сталкивался с чем-то, что не должно было быть забыто. Птица тихо пискнула, прижимаясь к его плечу. — Значит, правда, — прошептал он, не отрывая взгляда от обложки. — Они не просто скрыли… они переписали. Где-то далеко, между рядами стеллажей, что-то едва слышно скрипнуло. И на мгновение ему показалось, что библиотека слушает. Он уже собирался отложить фолиант, когда заметил странность. Под основной книгой, почти скрытая её тяжёлым переплётом, лежала другая — тонкая, неприметная, с потемневшей обложкой без названия. Она выглядела так, словно не принадлежала этому месту: не имела библиотечного шифра, не была внесена в каталоги, да и пыль на ней лежала иначе — будто её открывали совсем недавно. Парень осторожно вытащил книгу и положил рядом. Обложка тихо скрипнула, когда он раскрыл её. Текст внутри был написан от руки. Неровный почерк, местами сбивающийся, словно автор писал второпях или в постоянном страхе быть прерванным. Чернила в некоторых местах расплылись, но строки всё ещё читались — слишком чётко, чтобы быть случайными. И они противоречили всему, что он видел ранее. Остров Мёртвых Звёзд упоминался напрямую. Без попыток скрыть название. Без искажений. Более того — он описывался как часть куда большего массива суши, континента, имя которого было выведено особенно аккуратно… а затем перечёркнуто так, будто автор в последний момент передумал оставлять его в живых. Парень почувствовал, как холод медленно сжимает грудь. Даты не совпадали. События накладывались друг на друга неправильно. Экспедиции, которые в официальных хрониках считались мифами, здесь были описаны подробно — с потерями, маршрутами и последними записями членов команды. На полях тянулись пометки. «Они стирают не места — они стирают следы присутствия.» «Если ты это читаешь, значит, кто-то допустил ошибку.» «Звёзды над островом гаснут не сами.» Птица резко взъерошила перья и тихо, предупреждающе щёлкнула клювом. Парень замер, прислушиваясь. Он вдруг понял: книга не была спрятана. Её оставили. Именно здесь. Именно для того, кто знал, что искать. Он медленно перевёл взгляд обратно на искажённый фолиант. Теперь разница была очевидна. Один источник лгал молча, аккуратно, официально. Второй — кричал, захлёбываясь страхом, рискуя быть уничтоженным. — Значит, вот как… — прошептал он. Где-то между стеллажами раздался едва уловимый шорох. Не шаги — скорее, движение ткани или перелистывание страниц. Птица прижалась к его шее. И в этот момент парень понял: он нашёл не просто правду. Он нашёл улику. Он долго и вдумчиво смотрел на две книги перед собой, словно пытался заставить их заговорить. Затем медленно повернулся к другу. — Тут всё серьёзнее, чем кажется, — произнёс он тихо. — Если они так старались скрыть не только информацию об острове, то и… Он не договорил. Мысль ударила внезапно — резкая, холодная, как вспышка боли. Парень резко поднялся, отчего птице пришлось поспешно спрыгнуть на стол. Книги зашуршали, когда он судорожно начал перебирать их одну за другой, взгляд метался по обложкам. — Почему я не заметил этого раньше?.. — выдохнул он. — Чёрт… да где же она? Наконец его взгляд зацепился за нужный том. Он вытащил книгу и тут же раскрыл её, даже не взглянув на название. По сравнению с остальными она выглядела почти новой — слишком новой для этих полок. Он быстро перелистывал страницы, всё быстрее, будто надеялся вырвать из них ускользающую правду. Бумага шелестела глухо, тревожно. Но строки оставались пустыми — там, где должно было быть упоминание. Он замер. — Нет… — прошептал он. — Ничего нет. Парень медленно поднял взгляд на птицу рядом с собой. — Лирей, — сказал он уже тише, — они пытаются не просто переписать историю. — Они пытаются стереть тебя. Птица нахохлилась, перья приподнялись, а взгляд стал острым и недовольным. Она перевела его на книгу, лежащую перед ними. Название на обложке читалось отчётливо: «Боги и создатели мира». — Они… — парень провёл ладонью по лицу и прикрыл глаза. — Чёрт. Это безумие. Вокруг снова повисла тишина — тяжёлая, давящая. Даже библиотека будто затаила дыхание. Птица молчала некоторое время, а затем тихо, почти печально пискнула. — Прости, — сказал он после паузы. — Я знаю, ты хотел привести сюда Докчу и его компанию, но… лучше этого не делать. Ради их же безопасности. Клеватесс посмотрел на него и слабо, ободряюще улыбнулся — той самой улыбкой, за которой всегда скрывалось больше, чем он показывал. Жаль лишь, что в тот момент он не знал: их пути всё равно пересекутся. И куда раньше, чем ему хотелось бы.

***

Сидя в одном из небольших уличных кафе, Клеватесс медленно попивал лимонад, позволяя прохладной кислинке хоть немного привести мысли в порядок. Вокруг негромко гудел город: звякала посуда, кто-то смеялся за соседним столиком, по брусчатке лениво стучали шаги прохожих. Обычная, живая суета — слишком контрастная на фоне того, о чём он размышлял. — Даже если мы и не являемся полноценной частью этого мира, — произнёс он негромко, — делать такое… это просто неуважение. Особенно по отношению к тебе. Он повернулся к птице, сидевшей рядом, и тяжело вздохнул. — Лирей, пойми, — добавил он уже мягче. — Так будет лучше. В ответ птица издала тихий писк и медленно кивнула. Он понимал. Прекрасно понимал. Но ему всё равно хотелось показать ему этот мир — мир, в создании которого он когда-то принимал участие. Рей надеялся, что этот мир понравился бы Докче. Клеватесс наблюдал за другом и не знал, как его утешить. Он впервые видел, чтобы Лирей так сильно к кому-то привязался — настолько, что был готов идти на риск, который обычно игнорировал без раздумий. Это тревожило куда сильнее, чем он хотел признавать. Он нахмурился, вспомнив недавнее. Ядро Лирея действительно было повреждено. И Клеватесс знал наверняка: вмешательство в Муриме не могло быть причиной. Когда он пытался восстановить поток энергии, то ясно ощутил — пусть и совсем крошечный, но фрагмент ядра отсутствовал. Не повреждён. Именно отсутствовал. Это и пугало больше всего. Лирей мог быть кем угодно — ходячим хаосом, безответственным создателем, существом, не слишком следящим за собственным состоянием… но такое он бы не пропустил. Никогда. А значит… Клеватесс медленно сжал стакан в руках, глядя, как тает лёд. Что, чёрт возьми, произошло за то время, пока они не виделись? Но он не стал спрашивать об этом сейчас — не тогда, когда его друг был в таком состоянии. Некоторые вопросы лучше откладывать. Поэтому Клеватесс решил сменить тему. На его лице появилась хитрая ухмылка, а во взгляде мелькнуло что-то откровенно весёлое. — Слушай, я тут заметил кое-что, — протянул он, нарочно не спеша. Услышав это, птица приподняла голову и с лёгким любопытством наклонила её набок, внимательно следя за каждым его движением. — То, как ты печёшься об этом человеке… — продолжил Клеватесс, делая паузу ровно настолько длинную, чтобы она стала подозрительной. — Неужели ты… влюбился? Птица застыла. Буквально. Казалось, в этот момент её мозг решил взять внеплановый перерыв: ни писка, ни движения, ни даже моргания. Клеватесс лишь усмехнулся шире, с нескрываемым удовольствием наблюдая за этим зрелищем. Прошло несколько секунд. Потом — ещё. Наконец Рей словно «перезагрузился». Он резко посмотрел на Клеватесса, нахохлился, распушив перья до максимально возможного размера, и разразился возмущённым щебетом. Крылья недовольно взмахивали, лапки топали по столу, а взгляд был полон чистого, искреннего негодования. — Ага, значит, я угадал, — хмыкнул Клеватесс, подперев щёку ладонью. Щебет стал только громче. На фоне тихого гомона кафе и звона посуды этот маленький всплеск жизни казался почти нормальным — настолько, что на мгновение можно было забыть о стёртых богах, исчезающих именах и сломанных ядрах. Почти. Парень рассмеялся, и этого оказалось достаточно. Рей, не выдержав, резко взлетел и вцепился в его волосы, начав яростно царапать лицо, путать пряди и временами даже клевать, словно решил немедленно наказать его за каждое слово. — Ладно! Ладно! Я пошутил! — засмеявшись сквозь сопротивление, выдавил Клеватесс, пытаясь отцепить от себя разъярённого пернатого. — Успокойся, ты ненормальная птица! Стул скрипнул, когда он отшатнулся, защищаясь одной рукой, другой безуспешно отмахиваясь. Посетители кафе начали коситься в их сторону, кто-то фыркнул, кто-то поспешно отвернулся, делая вид, что ничего не происходит. Рей издал возмущённый, победный щебет и, наконец, отпустил его, взмыв вверх и усевшись на спинку стула с видом существа, которое только что восстановило свою честь. Клеватесс тяжело выдохнул, приглаживая растрёпанные волосы и потирая поцарапанную щёку. — Знаешь, — пробормотал он, бросив на птицу косой взгляд, — иногда я искренне жалею, что ты умеешь летать. Рей лишь гордо распушил перья.