Когда зацветут вишни

      Слякоть под ногами раздражала, но машину я брать не решился. Вчерашний вечер в красках показал, что с выпивкой стоило бы завязать насовсем. Я даже не помнил лиц собутыльников, хотя встречался с ними далеко не впервые. Так бывает — мозг иногда играет с хозяином в занятные игры, лишенные адекватных правил. Утром в телефоне обнаружились сообщения от Луффи и Усоппа, значит, пил я с ними. Или нет? Я не вчитывался в уведомления, потому что опаздывал на работу. Голова трещала, под ногами хлюпала слякоть, но машину я взять не решился. Черт! Кажется, я это уже говорил.       Нами укоризненно покачала головой, когда я приподнял брови при входе в ресторан, будто в извиняющейся манере. Она не сказала ни слова, пока я спешно надевал робу прямо поверх парадно-выходной рубашки, и тяжело вздохнула, когда я сверху же еще и фартук нацепил. Ей не понять. Никому не под силу.       — Неважно выглядишь, — беззастенчиво заявил Зоро и прикурил.       Перекур длился уже двадцать минут. Скоро Зефф начнет искать нас. Я терпеть не мог момент, когда отчим принимался отчитывать нас с Ророноа за шалости. Это не нравилось мне в детстве и точно так же бесило сейчас. Мне двадцать восемь, Зоро на год старше. Мы давно переросли даже самих себя, что уж говорить о возможностях попасться под горячую руку. Их уже априори не должно было существовать.       — Плохо сплю, — соврал я и глубоко затянулся.       — А что говорит док? — прищурился Ророноа.       — Что это такая фаза, — пожал плечами я и выбросил в урну уже четвертый по счету окурок.       — Ты часто к нему ходишь?       — Два раза в неделю. Но почему-то мне кажется, что это не работает.       — Почему ты не хочешь взять отпуск? — наверно уже в сотый раз спросил Зоро, склонив голову, чтобы заглянуть мне в глаза.       Я таращился в землю. Поэтому ему пришлось напрячься. Смесь грязи и промокших желтых листьев под ногами напоминала мне о временах, когда я вообще не был знаком с доком и не знал ничего о том, как оказывать себе самопомощь. Моя жизнь иногда походила на такое же некрасивое и смрадное болото, какое сейчас находилось под каблуками люксовых туфель, но я был счастлив проживать каждый день от начала и до конца. Секунды, когда все изменилось, я в памяти воспроизвести так и не смог. Не смог понять, как пришел к этому.       — Не знаю… почему-то думаю, что повседневная рутина только больше вгонит меня в апатию.       — Ты пьешь…       — Пью.       — Я не об алкоголе, кретин!       — Отстань, Зоро, — невежливо махнул рукой я и вернулся в кухню ресторана.             

***

      — Почему вам не нравится дождь?       — Хм…       Сегодня я выбрал для размещения своего слегка поистрепавшегося тела именно кушетку, а не кресло, стоявшее напротив стола доктора. Он удивился, что не смог скрыть, потому что это был уже наш восьмой сеанс, и до сего раза я никогда не выбирал кушетку. Я заметил, как он проследил за грязью, комками сваливавшуюся с моих туфель на его бежевый ковер с высоким ворсом. Его полный брезгливости взгляд, сжатые губы и собранный волнами лоб я, пожалуй, запомню.       — Разве есть люди, которые любят его?       — Определенно.       — Я не из их числа. Мне нравится солнце.       — Почему?       — Сегодня вы задаете странные вопросы, док, — усмехнулся я и повернул голову в его сторону.       Если бы меня попросили описать его одним словом, я бы сказал, что мой психотерапевт холодный. Он, безусловно, отличался незаурядным складом ума и вполне себе привлекательной внешностью, вот только я не мог понять, почему я не импонирую ему в должной степени. Возможно, совесть все же достучалась до необходимости держать субординацию. Дистанцию. Оберегать мораль и нравственность. В общем — заниматься глупостями.       — Какие ассоциации вызывает у вас дождь, Санджи? — меланхолично спросил он, оторвав взгляд от карточки, в которую вносил записи.       — Хм… серый, мокрый, холодный… Эм… боль.       — Боль?       — Да… странно, но… я не понимаю, почему. Но слово дождь, как и его мысленная форма, вызывают во мне боль.       — Где болит?       Я потер левый локоть. Хотя болел у меня вовсе не он. Что-то внутри зудело и пульсировало, перекрывая доступ кислорода в легкие. Я дернул головой, а это на языке сигналов тела означало, что отвечать я не буду. Док сделал очередную пометку в бумагах.       — Что-то кроме боли и холода? — упрямо спросил он, что вынудило разозлиться.       — Осень. Глинтвейн. Хэллоуин.       — Санджи, я не прошу вас перечислять то, что ассоциируется с дождем у всех. Тем более, что ваш ряд вышел цикличным. Скажите, какие образы вызывает дождь лично у вас.       Я зажмурился, надавил на виски. Голова болела просто нещадно. Я знал, что до конца сеанса изверг не позволит мне выпить обезболивающее, так что проще было подчиниться. Бросив в него полный сарказма взгляд, я отвернулся к стене. И задышал, как забегавшийся щенок. Один из приемов самопомощи при старте панической атаки. Ему научил меня ненавистный психотерапевт.       — Двадцать два… Скрип. Дверь… красный и синий.       — Хорошо.       — Разве? Это просто набор слов.       — Как дела дома?       — Тихо… так тихо, что я не всегда замечаю, что он рядом. Как будто я для него пустое место.       — Вы разговариваете?       — Почти никогда. Если я спрашиваю что-то, он чаще отмалчивается. Если он задает вопрос, то никогда не слушает, что я отвечаю.       — Вы принимаете выписанные препараты?       — Да, док. Восемь таблеток в день. Кроме отсутствия либидо, я не замечаю никакого эффекта.       — Это сказывается…       — А как вы думаете? — ощетинился я. — У нас и до этого было все не очень в интимном плане… кажется, я ему приелся.       — Санджи, вы понимаете, что…       — О! Слышали, док? Ваш будильник звенит. Пожалуй, я не буду вас задерживать в этот раз!       Я выпорхнул из кабинета под настороженный взгляд серо-зеленых глаз. Не в первый раз. Не привыкать. Я знал, что доктор побарабанит длинными пальцами по столу, поправит непослушную прическу, дернет серьгу в ухе, а после сразу пригласит следующего пациента. Он уже ждал в коридоре. Высокий, широкоплечий мужчина без одной руки и со шрамом на лице, похожим на след от когтей. Узнать в нем собрата труда не составило, а вот поздороваться духу так и не хватило.       На город обрушился настоящий торнадо, так что пришлось бежать к переходу в метро, накинув на голову пальто. Только в вагоне я, наконец, выдохнул. Голова прошла сама собой, и я стал подозревать, что виновником моей мигрени являлся именно терапевт. Вспоминая иссиня-черный цвет его волос, я постепенно погружался в дрему.             

***

             Дома по обыкновению было безжизненно. Я привык к тихому шелесту книжных страничек, но в последние несколько недель совершенно его не слышал. Мой муж ничего не читал. Выглянув в сад через заднюю дверь, я обнаружил его у живой изгороди. Супруг перебирал пальцами высохшие цветочки. Лущил их на землю. Присыпал слегка пожухлый газон этой пыльцой, будто приправой. Я хотел было скинуть туфли и побежать к нему босиком, чтобы снова вымокнуть под дождем и до костей продрогнуть, тут же заболеть, но и сразу согреться в его крепких объятиях, но что-то вновь остановило. Как и много недель до этого, я просто вернул на место штору и направился в душ.       Во время ужина он не проронил ни слова. Наверно, осуждал меня за что-то. После того, что случилось с Финном двумя месяцами ранее, супруг в целом относился ко мне настороженно. В несчастном случае не было моей прямой вины: я просто не закрыл дверь. А пес был хоть и взрослым и обученным, но тоже подверженным тревоге. На вопрос, что его испугало, я ответить не смог. И попал в немилость.       После еды он тщательно проследил за тем, как я глотаю колеса. Две желтые капсулы, белая плоская шайбочка и красная шипучка. Утром я выпивал только капсулы, днем две зеленые пилюли вытянутой формы. Все лекарства были разными, так что запомнить порядок оказалось несложно. Но проблема забыть выпить препараты в принципе все еще существовала. Поэтому он следил за мной. Наблюдал, оценивал риски. Чувство вины превратило меня в неврастеника, а его — в надзирателя. И компенсировать возникшую вследствие этого нелюбовь мне было совершенно нечем.       Мы легли спать по разные стороны большой кровати. Я протянул руку, чтобы погладить его между лопаток. Я часто делал так, когда хотел ласки. Он обязательно поворачивался ко мне лицом, запускал пальцы в волосы и шептал, что слишком долго этого ждал. Он всегда хотел. В любое время суток и день недели. Он был словно оголенный провод: горячий, искрящийся, готовый на все. Его жадности многие могли бы позавидовать. Мне многие завидовали. Рука застыла на половине пути. Муж тяжело вздохнул, будто почувствовав мою нерешительность, и подтянул одеяло выше. Свое одеяло. Я вообще был удивлен, что мы все еще спали в одной комнате.       Утром я нашел на столе записку. Командировка, срочный выезд, четыре дня. Не жди, не забывай о таблетках и прочее, и прочее. Я слонялся по опустевшему окончательно дому, трогая предметы интерьера и мебель, собирая пыль, осевшую на гардинах. Все казалось чужим и непривычным. Непристойным. Оскверненным.       Супруг вернулся не через четыре дня, а через неделю. И переехал в гостевую спальню. Я не услышал от него ни единого слова осуждения, когда обнаружилось, что все это время я не пил свои таблетки и сократил число сеансов с психотерапевтом. Ни одного слова поддержки, когда я разрыдался при виде того, как он переносит свои вещи. И ничего, когда стало понятно, что я окончательно сдался.       

***

      — Вы вините в том, что произошло, исключительно себя?       — Не знаю, — солгал я и глубже уселся в кресло.       Психотерапевт смотрел на меня прямо и открыто, крутя в пальцах ручку. Мне нравилась татуировка на тыльной стороне его правой ладони. Какой-то кельтский знак или что-то вроде этого. Смотрелось одновременно устрашающе и умиротворенно. Я подумывал о том, чтобы стать язычником. Или топ-моделью. В целом, изменить жизнь на все сто процентов.       — У депрессии нет лица, Санджи. Точнее, у нее нет выражения. В причинах появления не всегда виноват сам больной, более того, он…       — Я все это знаю, — перебил его я и вульгарно щелкнул языком. — Было бы хуже, если бы я отрицал у себя наличие проблем?       — Определенно, — кивнул он, а линзы его очков поймали отблеск январского солнца из окна.       — Я не думаю, что виноват… В том смысле, что… Да, я не закрыл дверь, но…       — Первопричина вашего расстройства не в том, что собака попала под колеса грузовика, Санджи.       — За что я вам только плачу… — разочарованно выдохнул я и встал с места.       Потянулся, поправил рубашку, усмехнулся, когда заметил, с какой заинтересованностью док рассматривает линии моей талии. С этим пора завязывать. Этика, нравственность, субординация. Эстетика. Реинкарнация. Не слушайте меня, это всего лишь привычка играть в ассоциации.             

***

      — Подай мне вон ту тарелку.       — Прошу…       Зоро забрал тару у меня из рук не глядя. На нем был старый дедушкин фартук и футболка с неприличной надписью. Я улыбнулся, наблюдая за тем, как ловко он снимает с гриля стейки и укладывает их веером на тарелке. С одной стороны будет мясо, с другой — овощи, которыми плотно занимался Фрэнки.       Апрель в этом году выдался довольно жарким. Мне нравился звук этого месяца, звонкий и трескучий, журчащий ручейками отгремевших еще в марте оттепелей. Деревья уже сменили оперение со скромного зимнего на настоящее летнее, хотя до светлых июньских деньков оставалось еще слишком много времени. Оно утекало сквозь пальцы, а я никак не мог ни за одно мгновение ухватиться.       На лужайке перед домом с визгами носились дети. Дочь Нами и отмечавшие четырехлетие близнецы Зоро и Пероны. Мне нравилось вдыхать запах их волос, когда обладатели шевелюры прибегали ко мне за объятиями, пока маленькие головки прислонялись к моей груди. Мои крестники, два очаровательных сорванца с цветом волос матери и глазами отца. У меня своих никогда не будет.       — Сегодня ты выглядишь просто прекрасно, дорогой, — мурлыкнула Перона и чмокнула меня в щеку. — Наметились какие-то изменения?       — Да, — улыбнулся я и отпил пива.       — Ого! Ты не рассказывал, — обиженно протянула девушка и толкнула мужа локтем под ребра.       — Я и сам не знал. Что случилось?       — Мне отменили большую часть препаратов, — с дрожью в голове произнес я. — А еще… пришлось сменить врача.       — Почему? Лу говорил, что он лучший в городе, — выгнул брови Зоро.       — Так и есть… лучший.       — Тогда зачем?       — По личным причинам, — растянул шире губы я и, оставив пиво на столике, бросился к детям.       В игру меня, безусловно, тут же приняли.             

***

      Я поднял глаза в небо. Солнце мгновенно ослепило, так что прошлось спешно прикрыть веки. Его ласковые лучи касались кожи, облизывали острые выступы скул, покалывали проснувшиеся к лету веснушки. Я протянул руку к облакам, парившим над головой. Она тут же утонула в водовороте сорванных ветром лепестков цветочков вишни. Мы выращивали их у себя в саду. Посадили крохотные деревца, когда только съехались вместе. За шесть лет брака они превратились в настоящее украшение сада в июне. Пальцы, обласканные нежно-розовым конфетти, подрагивали в воздухе.       — Санджи…       Я знал, что за спиной никого нет. Но улыбка все равно тронула губы, уголки глаз наполнились слезами, сердце застучало так, что я уже приготовился к тому, что оно остановится. Я покачал головой, но не обернулся. Только не сейчас. Я все еще был не готов.       Мы часто бродили вместе по саду. Он не был большим или как-то особенно украшенным, но все же дарил определенный покой и умиротворение. В предзакатные часы муж брал меня за руку и вел в сад, преисполненный желанием показать очередное чудо. Будь то новая почка на ветке, зеленая гусеница, побег какого-то сорняка. Мы целовались до отключки у изгороди, а после на ватных ногах тащились в дом, чтобы окончательно друг в друге потеряться. Эти моменты я старательно воскрешал в памяти долгие восемь месяцев.       — Сан-джи…       Его мягкий голос ласкал слух, будто колыбель. Я помнил все интонации, каждый оттенок эмоций, отпечатанный в ДНК его голоса. Словно волной вибрации меня остужали его слова или распаляли, злили или восхищали. Он был любым, разным. Таким, каким считал нужным, таким, каким я хотел его видеть. Он успокаивал меня в минуты напряженности, ласкал в правильные моменты. Но сейчас… сейчас я знал, что за моей спиной никого нет.       — Джи!       Мой психотерапевт часто спрашивал, почему я не люблю дождь. С чем он у меня ассоциируется, как я вижу его в образах и звуках. Я долго не мог понять, почему он по кругу каждый сеанс задает мне один и тот же вопрос. Память — демонесса. Ты можешь научиться управлять ею при желании, но никогда не стоит забывать, что и она способна управлять тобой. Тревожное расстройство и подключившаяся к нему депрессия оказались подспорьем для моей памяти, и она исключила из головы все «ненужное». Панические атаки усугубляли ситуацию, периоды ремиссии длились слишком недолго, чтобы я по-настоящему успел прийти в себя. Я знал, что что-то не так, но и осознавал, что мне просто нужно время. Я должен пережить осень. Забыться в зиме. Очнуться весной. Я обязан оглянуться назад. Именно тогда, когда в нашем саду зацветут вишни. Мне помогло оно… время. Отмена препаратов. Смена врача. Время… я теперь никогда не верну его.       — Джи…       В тот день шел дождь. Я был дома, готовил праздничный пирог для супруга. День рождения мы всегда отмечали с размахом, вот только в этот раз ему захотелось перенести все на выходные, а сам праздник встретить со мной под треск камина. Я не спорил, ведь так было даже лучше! Когда в дверь позвонили, я удивился. Ведь у мужа были ключи. Наш пес Финн завыл, что ознаменовало появление чужаков. Я никого, кроме супруга, не ждал.       Я распахнул дверь и увидел на пороге дома двух офицеров полиции. За их спинами мигала фарами патрульная машина.       — Мистер Винсмоук?       — Да. А в чем дело, офицеры?       — Мистер Трафальгар Д. Ватер Ло приходится вам мужем?       — Да, но я…       — Нам очень жаль, сэр. Ваш муж попал в аварию на центральной площади.       Двадцать два дня. Двадцать два дня мой самый любимый на свете человек провел в коме. На грани жизни и смерти, как говорили врачи. На двадцать третий день его мозг умер, о чем мне официально сообщили по телефону. Я был в бреду, в алкогольной горячке, на одном из кругов ада, пока шли похороны. Я сам находился между небом и землей, пока сестра помогала мне закапывать урну с его прахом под одной из вишен. Той, что цвела в июне красивее остальных.       — Джи…       Психотерапевт говорил, что препараты не подавляют эмоций и не нарушают когнитивные функции. Он объяснял что-то о личном выборе и пояснял, что к какому-то диагнозу мое поведение в последние месяцы напрямую отношения не имеет. Я не слушал его. Он был слишком похож на супруга… Я хотел остаться с Ло как можно дольше. Чувствовать его запах, видеть его силуэт, слышать его голос. Даже если бы меня начали пытать, я бы не отказался от подарка, который преподнесла моя же собственная голова.       — Любимый…       — Ло…       Пришло время. Сморгнув слезы, я повернул голову назад. Туда, где красиво цвело самое привлекательное на вид вишневое деревце. Он стоял там, мой Ло, засунув руки в карманы джинсов, склонив голову, улыбаясь… Стоял и смотрел так, будто увлекся мной снова. Словно наша встреча случилась впервые. Я закрыл глаза и оказался в полной безмятежности. Окрыленный любовью, я распахнул их снова.       

И все же отпустил его. Когда зацвели вишни.