Тишина под кожей

Он вернулся в поместье и сразу понял: что-то сломалось окончательно. Стены встретили пустотой, всё живое давно исчезло, оставив только эхо шагов. Лестница скрипела в том же месте, воздух пах всё той же пылью и старыми травами. Всё было на своих местах. Словно Мунго, Гермиона, всё это случилось не с ним. Как будто он вернулся в петлю. Он даже не снял плащ. Просто пошёл. Сначала в библиотеку. Пальцы скользнули по корешкам книг. Когда-то эльфы следили за порядком, не позволяя пыли оседать, сейчас каждый том был покрыт ровным слоем серой тишины. Потом в зимний сад. Он был высохший, мёртвый, листья рассыпались под подошвами. Воздух стоял тяжёлый, затхлый. И, наконец, он остановился перед дверью в комнату Нарциссы. Сколько раз проходил мимо? Каждый день. Словно не замечая, словно там пустота, но дверь была. Рука дрогнула на ручке, но он толкнул дверь. Тишина, запах ее духов, одеяло, аккуратно сложенное, как она всегда делала. Семейный портрет на стене. Они втроём. Люциус с ровной спиной, холодный, гордый. Красивая Нарцисса, обманчиво хрупкая. И он. Мальчик с натянутой улыбкой, слишком выдрессированной для пятилетнего ребёнка. Он не сразу понял, как оказался на коленях. Лоб упёрся в раму, пальцы вцепились в ковёр, будто пытались удержать тело, не дать разлететься. Горло сжало, слёзы шли горячие, жгли кожу, а слова распадались в хрип. — Мама… мама, прости… прости… Он не знал, сколько времени просидел так. Слёзы высохли, глаза налились тяжестью. В груди опустошение, как после проигранной битвы. Под утро, когда окна начали сереть, он встал и пошёл на ощупь без цели. И оказался там, где не был после войны. Та самая гостиная. Даже воздух тут был другой, более тяжелый. Прошлое прорывалось сквозь стены. Кресла под белыми простынями. Он сел прямо на пол. На то место, где когда-то лежала Гермиона. Задыхалась от боли, а он… стоял. Глаза зацепились за ковёр, за тени на древесине пола, за пятна крови, которые давно вычистили, стёрли, но он знал, что они были. Я не спасал её. Это ощущалось как удар самому себе. Я стоял. Смотрел. И Беллатриса смеялась, и Гермиона ломалась, а он цеплялся за страх за родителей, за свою жизнь. А теперь? Кого я защитил тогда? Для чего? Мать мертва, отец почти оболочка, он сам едва ли больше, чем обугленный остов. Я боялся за них, за себя, а стоило ли? Пальцы сжались, ногти оставили кровавые следы. Она выстояла. Больше, чем мы все. Стыд поднимался, как яд изнутри. Лучше бы я тогда встал между. Пусть бы убили. Пусть бы Беллатриса сожгла его заклинанием, пусть бы всё сгорело вместе с ним. Пусть бы Гермиона не запомнила этот пол, этот дом, этот страх. Она сейчас спасает меня. — мысль обожгла изнутри. — А я даже тогда... Даже тогда не попробовал её защитить. Он хотел кричать, хотел ударить кулаком в пол, разрушить хоть что-то, что было здесь, но не мог. Тело оцепенело, вцепившись в себя. Все эти годы… я держался за страх, который ничего не стоил. И мать и отец были обречены. Всё, за что он боролся, рассыпалось в прах. Если бы тогда я умер, было бы лучше. Его бы убили, и это было бы честнее, правильнее. Она не смотрела бы на него в Мунго с этим странным теплом, которое он не заслуживал. Я был никем тогда. И остался никем. Грудь сдавило, дыхание срывалось, лицо жгло от слёз, которых больше не было. Я должен был умереть тогда. Эта мысль вцепилась намертво, будто когти. Я должен был. Палочка в руке. Он не помнил, как её взял. Просто ощутил знакомый вес и тепло древесины, словно она ждала этого момента. Он знал заклинания, знал все способы. Один взмах, одно слово и всё. Он прижал кончик палочки к груди. Прямо туда, где в детстве билось сердце, где мать клала ладонь, чтобы почувствовать его дыхание. Она бы поняла? Гермиона. Образ её в голове не резкий, не из гостиной. Гермиона из Мунго, спокойная, понимающая, которая просто смотрит на него. Если узнает… она разочаруется. Рука дрогнула. Он давил палочку к коже, но не мог дальше. Это будет легче для всех. Но он не смог. Палочка упала на пол, он осел вслед за ней. Лёг на бок, свернулся, как ребёнок. Тело трясло от беззвучных рыданий, горло давно пересохло. Сон пришёл внезапно. Краткий, беспокойный, пропитанный болью. Когда он проснулся, в груди осталась только одна мысль: Я должен уйти отсюда. Поместье тянуло вниз. Здесь он умрёт. Медленно или быстро. Он открыл бумаги, что сунула Гермиона. Листки дрожали в пальцах. Он выбрал то, что мог позволить, маленькую квартирку в маггловском районе. Достаточно дёшево, достаточно далеко. И когда он закрыл за собой дверь поместья, то ничего не почувствовал. Ни облегчения, ни боли. Просто ушёл.