Блажен, кто до седин дотянет

Первые лучи солнца застилали небо, окрашивая его в ярко желтые и оранжевые цвета. В траве поблескивали капли росы, оставшиеся там от недавно прошедших дождей, а в воздухе витала свежесть. Приятный запах соли щекотал ноздри не привыкших к здешней флоре путников. Сильные ветра сразу давали понять, что в этом краю земли природа все еще одерживает верх над человеком. Вдалеке виднелись знаменитые Кавказские горы, заволоченные легким утренним туманом. На отдалении горы были видны во всей своей могучей красе, от подножия, где раскинулись бескрайние поля и деревья, до занесенных снегом пик вершин, что сходил с них только в жаркую летнюю пору. Казалось, будто бы этот пейзаж не мог быть реален, будто бы умелый художник на бескрайнем холсте, решил нарисовать чудо потустороннего мира, и поделится своим творением с донскими казаками. Подобное ярко контрастировала с природными ландшафтами северной части России, а уж тем более с ее столицей. Наконец вырваться из фабричного зловония и городской суеты как таковой было приятным бонусом рабочего визита в старинный город Ставрополь. Город, основанный прежде как крепость Азово-Моздокской укрепленной линии, защищающий Русь от ее южных соседей, постепенно обретал своих жителей. Уже в 1785 году Ставропольская крепость получила статус уездного города, и с тех пор его жители, бургомистры и лично генерал Ермолов заботились о благосостоянии города. На сей раз, все приложенные на развитие города усилия предстояло оценить самому императору Всероссийскому. Николай 1 был как раз из тех людей, которые не могли в течение долгого времени оставаться на месте и подобный рабочий визит был как раз кстати. В то же время, эта поездка казалась еще более особенной благодаря и, в тоже время, вопреки двум фактам. Первым из них безоговорочно являются многочисленные потрясения в связи восхождением на престол. Для всей страны это оказалось огромной неожиданностью, что вместо законного и первого наследника Константина, на трон взойдет младший сын Николай, кого бразды абсолютного правления должны были обойти стороной. Беспокойства в народе в конечном итоге вылились в масштабном декабристском восстании, которое, к сожалению, пришлось подавить силой. Необходимость решения всех навалившихся проблем с недоверием к государю приходилось решать ежеминутно, из-за чего о передышке или отъезде из столицы нельзя было и подумать. Теперь же, когда страна оказалась в ежовых рукавицах самодержца и его верных серых кардиналов, можно было наконец позаботиться и о себе. Другой же причиной особенности сей поездки являлся факт наличия рядом царской пассии. Александр Бенкендорф, государев пес, глава III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и шеф жандармов никогда не упускал возможности оказаться подле императора в уединении. Обычно строгий, вездесущий и бескомпромиссный генерал, что одним своим письмом мог лишить всякого отклонившегося от правильного пути писаку желания жить и дышать, большую часть своего времени проводил в своем новом кабинете, занимаясь документами, связанными с надзором над социально опасными слоями населения и, конечно же, цензурой. Из кабинета, как и от самого главы третьего отделения, слышался горький запах кофе - удовольствие не из дешевых, однако так хорошо спасающие от усталости и холодного воздуха северной столицы. Двое мужчин сидели напротив друг друга в царской карете. Выглядела она куда проще, нежели подобные виды транспорта других европейских монархов. Была она деревянной, окрашенной в благородный синий цвет, без лишних украшений, однако все также оставаясь верной торжественному стилю. Не понимая смысла этой помпезности, Николай отдавал предпочтение более упрощенному варианту кареты. — Скоро мы должны оказаться в Ставрополе, Ваше Императорское Величество, - наконец развеял тишину Александр, старательно рассматривая виды гор, будто бы намеренно избегая встречаться взглядом с Николаем, - после чего останется посетить лишь пару более мелких окраин Кавказской области. — Sasha, nous sommes maintenant seuls, ne vous adressez pas constamment à moi si pompeusement, - послышался в ответ мурчащий голос царя. — Excusez-moi, Kolya, — между мужчинами снова повисло отягощающее молчание. По лицу Бенкендорфа обычному обывателю было трудно сказать, что у него на уме. Вечно сухой, скупой на эмоции генерал редко позволял себе вольности откровения. Однако ни одна перемена не могла скрыться от его величества и по совместительству любовного интереса Александра Христофоровича. Понимая малейшие изменения в мимике близкого человека, для Николая Бенкендорф становился все более и более ясной книгой. Будто бы он снова занялся изучением французского для прочтения конкретного романа, и по мере обучения текст становится все яснее и яснее. Ему было видно, что его друга что-то гложет. С самого отправление в Ставрополь Александр старался побольше внимания уделить приготовлению кареты к пути, дать лишнее указание сопровождающим военным, что обеспечивали безопасность самодержца. Еще до отъезда из уездного села, где им довелось проводить прошлый вечер, и вплоть до нынешнего момента Бенкендорф так и не перекинулся и парой слов с императором, за исключением обсуждения каких бы то ни было деловых вопросов. Изначально государь списывал подобное холодное отношение к своей персоне исключительно как результат накатившей усталости, вызванной большим количеством дней проведенной в дороге. Однако, видя его сейчас, в душу государя закрадывались сомнения. Было ясно, что прикажи император тут же объяснить, чем вызвана такая перемена, ответ был бы незамедлителен. Александр, закаленный армейским уставом, был не из тех, кто ослушивался приказа, тем более, когда он исходит от такого властного человека как Николай Павлович. Однако это был не тот человек, кому монарх хотел бы «приказывать», по крайней мере не в повседневной жизни. — Mon ami, успели ли Вы отобедать с утра? Как только я проснулся, я не увидел Вас рядом, ровно, как и в обеденном зале. Вы же знаете как вредно в наше время пропускать прием пищи, пусть даже и в угоду обязанностей, - издалека начал свой допрос Николай. — Не беспокойтесь обо мне, Николай, во время наших визитов я прекрасно справляюсь с поддержанием баланса между отдыхом и работой, - уклончиво ответил шеф жандармов. — Думаю у меня и правда не было бы причин для этого, если бы не определенные перемены в вашем поведении, Александр, - ответил на это Николай Павлович, на дух не переносивший уклонения от простых, казалось бы, вопросов, - к чему Вы стали так обеспокоены тем, как продвигается наша дорога? Мне начинает казаться, что компания жандармов Вам ценнее моей. — Это в корне не так, Ваше Величество, и Вы это знаете. Николай, все еще не наблюдая должной реакции на его попытки развеять нависшую между друзьями завесу тайны, решается на более действенный метод как добиться своего. Он, что все время этого короткого разговора неотрывно вглядывался в лицо впереди сидящего, слегка сощурился, а на лице его просияла ухмылка. Монарх протягивает руку, подаваясь тем самым всем телом вперед, желая нависнуть над непокорным подчиненным, перекрывая доступ к спасению от царских чар. Легким движением руки он кладет кисть на ногу мужчины, в небольшом отдалении от паховой области, и нежно поглаживает его, располагая к откровению. От такого действия генерал тут же отвлекся от пейзажа за окном и наконец обратил свой взгляд на сидящего напротив. Его щеки слегка покраснели от такого обезоруживающего выпада царя, так сладостно напоминавший их многочисленные проведенные вдвоем ночи. — Mon amour, не стоит пытаться поднять непосильную ношу в одиночку, - услышав это, Александр тяжело выдохнул. — Право, Вам не стоит переживать о моем поведении. Я лишь пытаюсь удостовериться, что наша поездка пройдет в безопасности. Что-то постоянно подсказывает мне, будто последствия этого отъезда могут оказаться неприятными для нас обоих, - было видно, как тяжело Александру было подобрать нужные слова, чтобы описать его переживания. Однако подобная покладистость слегка позабавила императора. — Sacha, я уверен, что Вы уже сделали достаточно для достижения своей цели. Да и к тому же, кто теперь пойдет против меня, когда по правую руку от меня есть такой надежный человек как вы? – Николай, добродушно улыбаясь, снова отстранился и поглядел в окно. Перед ними уже простирались очертания города, - лучше расскажите мне еще о вашей службе. Наедине нам осталось быть не так долго, как бы мы того желали. — Конечно, meine Liebe.

***

В городе кипела жизнь, и, в преддверии Святого Христово Воскресения или же пасхи, улицы были полны народа. Наконец, по прошествии великого поста, лавки на центральной площади ломились от различных угощений: мед, мясо, крупы - здесь было все, что только захочется человеческой душе. По улицам слышались православные песнопения; дети, а иногда и взрослые, играли в каталочки, в орла, и катались на зыбках, чтобы привлечь хороший урожай. В день святой пасхи, нет места личной скорби, лишь радость воскресения спасителя. Было всегда приятно видеть то, как простой народ видит счастье в каждой мелочи их обычно тяжелой жизни. Однако в этот раз необходимо было думать прежде всего о царских делах, нежели о приятном времяпрепровождении горожан, отчего Николай, в сопровождении Александра, что всегда находился по правую руку императора, обходили местные больницы, учебные заведения, осматривая их благосостояние и критически оценивая слова бурмистра об успешности сбора налогов и будущих планах развития города. В конечном итоге было решено открыть новую мужскую гимназию, по инициативе самого императора. Когда инспекция была завершена, было принято решение направится в городскую думу, где инспекция завершится решением всех документальных вопросов. Время уже близилось к позднему вечеру, отчего горизонт был залит желто-оранжевой, переходящей в красный палитрой. Вечер проходил без особых происшествий, бурмистр и император дискутировали на тему дальнейшего развития города, пока Александр Христофорович наблюдал со стороны, лишь иногда подавая голос, когда считал, что бурмистр недоговаривает или пытается вести за нос своего собеседника. Часто он оглядывался назад, на кабинетную дверь, будто бы вот-вот оттуда прибежит полчище французов или разъяренных революционеров для расправы над императором. Однако это действие так и осталось незамеченным монархом, который был увлечен дискуссией. Ощущение надвигающейся угрозы с каждым тиком часов становилось все более и более явным, отчего вскоре не замечать это нечто стало невозможно. Высокое окно кабинета бурмистра было открыто настежь, благодаря чему можно было слышать все, что происходит на улице. На удивление Александра, вечер оказался слишком тихим для кануна праздника; не было слышно ни голосов горожан, ни былых песен. Создавалось ощущение затишья перед бурей; как ранее утро, что солдат проводит у лафета, в ожидании начала новой кровавой канонады. Это ощущение было знакомо Бенкендорфу еще со времен Наполеоновских войн, отчего все его существо было натянуто как струна. Наконец, снизу послышались голоса, что принадлежали жандармам и неизвестному. К огромному сожалению шефа жандармов, прямо в этот момент дискуссия императора и бурмистра снова перешла в разгорячённую фазу, отчего невозможно было расслышать, о чем идет речь на улице. Затем снова тишина, затянувшаяся на, казалось бы, вечность. Успел было Александр допустить мысль о беспочвенности своих домыслов и предчувствий, как резко послышался треск дерева этажом ниже. Говорящие тут же замолкли. Александр, уже добрую половину вечера ожидавший подвоха вскочил с кресла и, держась правой рукой за основание сабли, подошел сбоку оконной рамы, стараясь не высовываться в него, однако же разглядеть суть проблемы. Когда оказалось, что на улице никого нет, он выглянул в окно полностью. Как и предполагал шеф жандармов, кто-то выбил дверь и пробрался таким образом в здание думы. Снизу послышались звуки борьбы и крики. — Alexandre, что происходит? - строго спросил император, также готовый в любой момент дать отпор неизвестному, что посмел нарушить установившую в идиллию. Бургомистр же еще сильнее вдался в свое кресло и явно побледнел. Тем временем шум и гам достигли второго этажа здания, где в самом конце коридора располагался кабинет бурмистра. Александр Христофорович уже было начал идти в сторону входной двери, как резко та распахивается и в нее вваливается тот самый неизвестный. Александр, моментально высвободив саблю из ножен, встал между нежданным гостем и государем. Увидев царя тот замер в искуплении, давая время окинуть его беглым взглядом. Это был коренастый, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Вид его тут же выдавал в нем простого горожанина, скорее всего извозчика. Его карие, застывшие на фигуре императора глаза, на фоне широкого носа картошки казались значительно меньше, чем то было на самом деле. По лицу его катил пот, вызванный то ли душевными муками, то недавней ожесточенной борьбой с жандармами. Щеки его, несмотря на возраст, сохранили здоровый видный румянец. Не обошла мужчину стороной мода на бороду и усы, хотя теперь они казались мало ухоженными и растрепанными. Волосы его свисали сосульками, и все также небрежно торчали из-под козырька картуза. На теле у него была сибирка, лишь в темноте способный напоминать свой изначально европейский аналог сюртука. Когда минутное исступление горожанина прошло, а сзади появились жандармы, он тут же снял картуз, прижал его к груди своими широкими, мозолистыми руками и опустился на колени, кланяясь перед царем, помазанником Божиим. Жандармы уже подались вперед чтобы арестовать ворвавшегося, однако Николай жестом рукой приказал им остановится. После та же властная рука коснулась плеча Александра Христофоровича. Оба мужчины кратко переглянулись, и, увидев на лице Николая умиротворенную улыбку, шеф жандармов убрал оружие в ножны, и, слегка поклонившись, отошел в сторону. — Встаньте, - наконец нарушил молчание своим изысканным и спокойным тембром Николай. Извозчик тут же повиновался и снова посмотрел на царя, взглядом полным немого отчаяния с легкой примесью надежды, - не соблаговолите ли Вы представится и озвучить цель вашего звонкого прибытия. — Царь батюшка, спасибо Вам что меня юродивого то не погнали! - сказал неизвестный все еще жадно вдыхая воздух, - Я Иван Иванович Беляев. Я работаю в Ставрополе извозчиком вот уже третий год. Я и семью сюда перевез месяцу три обратно, да вот беда и горе коснулась жены да детей моих. Только вы, царь батюшка, и можете нас спасти, остальным нет до нас никакого дела. После слов Беляева, Николай Павлович, слегка вскинув бровь, повернулся к все еще смирно сидящему в стуле бурмистру. Еще недавно тот нахваливал порядок в городе и утверждал, что это именно его заслуга. Повернувшись вновь, самодержец продолжил. — Никакого дела говорите. Расскажите подробнее. Уверен, властью, данной мне по праву, я смогу уладить Вашу беду. Оказалось, ситуация и правда была безрадостной и весьма критичной. Жена весьма безрассудного Ивана Ивановича, оказалась тяжело больна. Женщина, что до этого всю жизнь провела на окраинах области, где воздух как известно был чище, а жизнь куда более размеренной, оказавшись в городе быстро захворала. Спустя месяц после переезда в городище, женщину начал мучать кашель, что было весьма странно для работящей женщины как она. Изначально создавалось впечатление, что поводов для беспокойства не было и быть не может; подумаешь простуда, как она началась, так она в скором времени и пройдет. Однако же вскоре уследить одной за тремя самыми младшими, непоседливыми детьми стало непосильной ношей. С каждым днем недомогание становилось все сильнее, пока женщина не слегла окончательно с острой лихорадкой. С того момента извозчик объехал всех окружных врачей, однако предложенное ими лечение не помогало выздороветь его жене. Тогда, одним вечером, когда кашель жены стал сопровождаться не только слизью, но и кровью, к ним в дверь постучались. Иван открыл входную дверь, и увидел за ней высокого, худощавого телосложения мужчину. На нем был одет черный подрясник, отчего создавалось впечатление, что в ним постучал никто иной как священник. Только свет из квартиры осветил острые черты лица монаха, как он проскользнул внутрь. Так и не бросив и единого слова, тот направился в комнату к больной, пока ошарашенный проявленной наглостью муж провожал его взглядом. Мужчина присел на деревянный табурет около кровати больной, что все еще сохранил тепло недавно сидевшего на нем мужа, убитого горем возможной разлуки. Ощупав лоб больной, пульс, он наконец спросил, каковы были другие симптомы загадочной болезни. Услышав в ответ кровавый кашель, он покачал головой и зацокал, с жалостью смотря на уставшую женщину. Взяв в руки деревянный крест, что висел у него на груди, и обвив его своими худощавыми пальцами, он начал читать молитву. Казалось, прошла вечность, пока Беляев стоял в исступлении, не зная, что же на самом деле имел в виду монах, а из состояния забвения его смогло вывести лишь слово аминь. Священник встал, перекрестился, и, мысленно зазывая за собой мужчину, вышел из комнаты больной. — Хворь вас посетила ненастная. Долго же вы с ней тянули, - заговорил наконец он, после того как дверь в комнату со скрипом закрылась, растягивая каждое слово, словно обдумывал каждое из них перед лицом высших сил, - Теперь уж, увы, ничего не поделать. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба, отчего в комнате повисло звонкое молчание. Слова эхом проносились в голове извозчика, в попытках осознать происходящее, пока священник озвучил диагноз. Чахотка. На вопрос о причине болезни, ответ на который, в прочем, в массе своей пролетал мимо ушей обескураженного мужа, священник ответил что-то о пагубных страстях и умственно-физическом перенапряжении; не мог он обойти и вопрос денег, утверждая, что именно они в первую очередь и развращают разум. Будучи лишенным всяких душевных сил, мужчина отдал священнику последние деньги, только ради того небольшого названного шанса, что его возлюбленная душа все же пойдет на поправку. — Но все без толку. Я дурак. Трижды дурак, отдал ему наши последние кровные, а жена моя все также чахнет, - наконец не выдержав, мужчина, что казался таким могучим, зарыл свои глаза в рукаве сибирки и залился горем; лишь тихие всхлипы доносились с его стороны. — Примите мои искренние соболезнования, - ответил Николай Павлович после недолгого молчания. Хотелось сказать очень многое, однако перед подданными стоило сохранять сухой рассудок, - Я поручу это дело своим жандармам. Ваши деньги вам вернут, а жене будет предоставлен повторный осмотр. А теперь ступайте. Вы сейчас нужны дома. Услышав это из уст императора, извозчик раскалялся в благодарственных речах. Как никак, это был рискованный для него шаг, требующий пойти против воли жандармов, и не имеющий гарантий, что поставленная цель будет достигнута. В его сердце теперь теплилась крохотная надежда на хороший исход, что еще нужно для царя? Хотя рассказ извозчика изрядно заинтересовал молодого императора. Все это тянуло на какой-то детективный английский роман; неизвестный человек, более того, священник или монах, прознавший о болезни жены бедного человека вошел в дом, сказал о тяжелой реальности и украл последние деньги? Как бы ничтожно не казалось это дело, любопытство брало свое, заставляя хотеть узнать, что же на самом деле произошло. Вновь трое мужчин остались наедине. После своих раздумий, Николай тут же с лукавой улыбкой на устах повернулся к бурмистру, с выражением напоминавшим, дескать, пари было выиграно мной, и не все те лестные слова о поддержании порядка были правдивы, если же полиция, хотя бы даже для вида, не пытается оказать помощь попавшему в беду бедняку. Спустя время было принято решение отложить рассмотрение дальнейших вопросов на новый день.

***

Комната была наполнена ароматным запахом парфюма. Базовый его аккорд состоял из нежной, усыпляющей бдительность всякого собеседника ванили, открывая путь в райское пристанище, где ни смерть, ни горе не могут быть возможны априори. Базовой нотой безусловно являлся жасмин. Сложный оттенок, сочетающий в себе как медовую сладость, так и легкую терпкость, тем самым раскрывая дуальную и глубокую личность носителя. Верхней же нотой, самой мимолетной, однако запоминающуюся на весь вечер, оказался тимьян, что своим сильным, насыщено пряным и слегка горьковатым ароматом показывал страстную и упрямую душу носителя. Еще до входа в саму спальню любой желающий, умеющий хоть немного мыслить логически, мог отчетливо сказать, кому же назначено это пространство. По этой же причине, Александру, что не мог в этот вечер усидеть на месте после произошедшего события днем, вмиг оказался у дубовой двери. Сам он не мог ясно сказать, почему его так возбудила сцена бедного извозчика, изливающего душу о своей беде. Сам факт болезни, конечно же, его уже давно не мог напугать. Он участвовал в битвах против наполеоновской армии, что до этого прошли всю Европу, сметая все на своем пути, и кому как ни ему знать, что такое смерть, хворь и раны? Однако же этот случай, казалось, имел более глубокие корни, и, возможно, будет иметь долгоиграющие последствия для его самого. — Долго ли мне еще ждать Вас, Александр Христофорович? - послышался расслабленно-игривый голос из-за двери, что в миг вытянул Александра из забытия. Сжав кулаки, а затем мысленно отмахнув все беспочвенные переживания, он наконец надавил на золоченную, украшенную ветвями ручку двери. — Прошу меня извинить, Ваше Императорское Величество. Думал, возможно вы уже спите, - сказал шеф жандармов слегка наклонившись вперед в поклоне. Перед ним расстелилась картина, Николай Павлович, сидевший, совершенно непринужденно, на краю кровати. По обе стороны от него был виден бархатный балдахин, который, стоит его раскрыть, мог утаить множество секретов пар, что было удостоены чести оказаться в столь роскошной спальне. Увиденное даже больше походило на царский трон, и весь вид самодержца глаголил: «Я есть власть». На лице его играла все так же лисья, хитрая улыбка, будто бы любимая игрушка наконец снова издала писк, раззадоривая хищника. Такой образ прекрасно был дополнен огненно рыжими, теперь слегка растрепанными волосами. — Хм, Александр, не пытайтесь водить меня за нос, - промурчал император, - неужто ты все еще заботишься об этом предчувствии? Или тебя разволновал рассказ того горожанина? В любом случае, что бы тебя сегодня ни гложило, я искренне рад увидеть тебя в своих покоях, - сказал император и похлопал по кровати ладонью, зазывая главу третьего отделения к себе в цепкие лапы. — Я… на самом деле, я пришел к Вам относительно этого дела, Николай Павлович, - произнес Бенкендорф, так и не решаясь сесть рядом с Николаем. Намек был кристально чист и ясен, однако же душа его не могла спокойно отдаться в руки самодержца. Лицо Николая тут же приняло серьезное выражение, сопровождающееся легким недоумением, чтобы затем исказиться в нескрываемом беспокойстве. Машинально мужчина выпрямил спину и слегка наклонился вперед, а пальцы сплелись между собой, обозначая полную готовность к эмоциональному вызову и, конечно же, желание оказать поддержку. — Тогда прошу тебя, расскажи, что у тебя на уме. — У нас есть в запасе три дня до момента отбытия в оставшиеся села кавказской области. За это время я бы хотел лично проконтролировать расследование дела о подозрительном священнике и, с Вашего позволения, оказать помощь этой несчастной семье. — Sacha, я, конечно, был наслышан и раньше о Вашей самоотверженности, но могу я узнать, чем вызвано такое рвение? - со стороны шефа жандармов послышался тяжелый вздох. В груди что-то сжалось. Видеть Николая таким озабоченным состоянием своего самого преданного подчиненного было невыносимо. Бенкендорфу всегда казалось, что все тяжелые вызовы жизни он должен встречать сам, в одиночку, и по возможности облегчать ношу своей пассии, Николая. Именно это и придавала смысл его жизни после обретения важных связей и нового кабинета. Делится чем-то таким бессмысленным, когда на плечах самодержца лежит ответственность за всю страну казалось глупым и неуместным. В то же время было ясно, что если тот захочет что-то узнать, он получит свое, и избегать этого факта не было никакого смысла. Однако выход все-таки мог быть найден. — Прошу меня извинить, но я не закончил свой монолог, - сказав это, Александр подошел вплотную к сидящему императору, смотря на него сверху вниз, - я бы хотел провести этот вечер с Вами, Nicolaus - наконец сорвались с уст шефа жандармов главные слова. На лице императора отразилась горькая улыбка. Нет. Бенкендорф никогда не изменит своим устоявшимся привычкам и принципам. — Mon amour, ты можешь даже не просить меня об этом. Двери в мои покои всегда будут открыты для тебя, - произнес Николай, вставая с кровати, параллельно аккуратно опоясывая руками талию Александра, будто бы тот был создан из хрусталя, - что же касается этого дела, так уж и быть. Если тебе станет легче от того, что ты займешься этим, я не с буду тебя держать. Однако есть одно условие… Николай нежно, почти невесомо коснулся руками щек Александра. Тот с той же любовью отозвался на ласки прикрывая глаза и, собственной ладонью, накрыл руку императора. Запах ванили наконец распространил свое действие на шефа жандармов, отчего тот был готов тут же отдаться императору. Затем перста императора оказались в серебристых волосах мужчины, вызывая томный вздох со стороны последнего. Наклонившись к самому уху седовласого мужчины, Николай произнес: — Prenez soin de vous, mon amour. Произнеся эти слова, рука, до этого накрывающая щеку, опустилась синицей на талию, и робким движением Николай прижал к себе ближе тело измученного думами генерала, покачиваясь будто в подобии вальса. Тот же в ответ, полностью завороженный, будто тянущееся к свету и теплу существо уже давно изголодавшееся по человеческой ласке, припал к груди Николая. С тех пор как Александр Христофорович начал заниматься цензурой в стране, им овладело желание также выразить свои зачастую скрываемые за семью замками чувства в совершенно несуразных стихах. Не отличая ямб от хорея, слова собирались в полнейшей бессмыслице, какую высшему свету не стоило бы слышать. И все же, перед ликом любимого можно было позволить себе минуту вольности святой, а посему, лишь в пол голоса, чтобы наверняка сказанные слова остались между влюбленными, он произнес: — И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.