Блажен, кто до седин дотянет

На следующее утро, в то время, когда петухи только начинают голосить, оповещая о начале нового дня, Александр, уже одетый с иголочки, попивая свежеприготовленный кофе, читал газету «Санкт-Петербургсике ведомости», к редакции над которой только недавно заступил Амплий Николаевич Очкин. Бенкендорф, в привычной себе манере, большее внимание уделял общественно-политическим происшествиям столицы и страны в целом, ведь не разбираться в новейших течениях дел для любого члена высшего общества было бы весьма постыдно, что уж говорить о наиболее приближенном к императору подчиненном? Однако доставляло ему удовольствие и чтение новоявленных колонок с рассказами, очерками и переводами, к некоторой части которых свою руку приложил его хороший знакомый и приятель Жуковский. После того, как чашка кофе опустела, а прилив сил начал растекаться по телу, можно было приступить к исполнению уже привычных для шефа жандармов обязанностям. В первую очередь необходимо было ознакомится с пришедшими письмами и обращениями. Присланы оно были как от подчиненных, что теперь заботились о цензуре, следствии и надзоре, так и от родных, что вопрошали о здоровье генерала и делились тем, как складывается их жизнь. Зная характер Бенкендорфа, а был он совершенно не семейным человеком, тяжело давалось осознать, как сильно же он дорожил своими родными дочерями и падчерицами. Многих его знакомых и противников на самом деле забавлял и по-своему умилял тот факт, что такому холодному, строгому человеку, что держит под своим строгим надзором всю страну, судьба послала исключительно прекрасных дочерей. Однако же ему не было дела до всех этих разговоров. Ему было важно лишь одно, что после старательного поиска и наконец отобравши для них подходящих мужей, он был счастлив получать от них известия о благополучной семейной жизни. Письма же жены его не вызывали столь трепетных чувств. В основном заботили его вопросы практического характера, такие как, не нужно ли послать денег на дополнительные расходы, как продвигаются дела по хозяйству и всё в этом духе. Их союз был мимолетен, и в основном строился на образе «девы в беде», что трагическим образом овдовела. После того, как цветочно-букетный этап их любви прошел, между супругами установилось лишь взаимное уважение и доверие в семейных делах, а с тех пор, как Бенкендорф получил новый кабинет и теснее познакомился Николаем Павловичем, брак стал выступать как подспорье для сокрытия его истинных, порочных, а от того тщательно скрываемых взаимоотношений с императором. Когда же наконец основные вопросы были рассмотрены, настал час написания доклада о том, что творится в столице, да бы после пробуждения император был обо всем осведомлен не хуже самого Бенкендорфа. Слова складывались одно за другим, требуя тщательного подбора. По своей молодой и живой натуре, император не мог терпеть скучные лекции о жизни страны; ему всегда импонировал более литературный подход. Когда Бенкендорф впервые представил ему свой доклад, а было это еще до развития их близкой связи, самодержец был крайне удивлен складностью написанного, отчего впоследствие предложил Бенкендорфу написать собственные мемуары о своей жизни и государственной службе. С тех пор именно глава третьего отделения был обязан сообщать императору Всероссийскому о положении дел в стране. Далее ему предстояло наконец отобедать в компании Николая Павловича, что, после вчерашних их душещипательных разговоров, настойчиво намекнул на необходимость личного присутствия Александра Христофоровича во время утренней трапезы. Отчего, как бы ни было это прискорбно для шефа жандармов, незаметно улизнуть из гостиницы, чтобы наконец начать налаживать работу местной полиции, не вышло бы и в помине. Хотя и без того вечно расчетливый и дотошный глава третьего отделения успел запросить у своих подчиненных начать собирать информацию о неизвестном священнике. В чем-в чем, а в ведении следствия Александру не было равных. В своей работе он всегда придерживался строгого порядка, где каждый ниже его стоящий был как четко налаженный винтик громадной мясорубке высшей полиции, и этого он, конечно, не скрывал. Обед прошел без происшествий. Когда наконец генералу удалось хоть немного, но поделится своей бедой, ему и правда в какой-то степени стало легче, благодаря чему их совместная дискуссия выдалась более содержательной, нежели это было день назад. — Александр, неужели Вы снова пьете эту отраву? - вопросил император, почувствовав до боли знакомый кофейный запах, исходящий от генерала, - неужели вы ничего не вынесли из лекции Николая Федоровича о вредном воздействии сего напитка на сердце? В Вашем возрасте пора бы над этим задуматься, mon cher - любил подтрунивать Николай. — Хоть я и не так молод, как Вы, Николай, однако, даже несмотря на это, счетчик побед в теннисе остается за мной, - совершенно непринужденно ответил Александр Христофорович, даже не отвлекаясь от трапезы, будучи уде давно привыкшим к подобным шуткам со стороны своей пассии. После пришло время представить доклад императору, и тогда непринужденная атмосфера сменилась на официально-деловой разговор. Когда доклад подходил к концу, выражение Николая стало напряженным и задумчивым. К тому же, судя по взгляду направленному точно на Александра, эти переживания касались непосредственно его. Наконец, доклад был окончен. — Вот все, что успело произойти в наше отсутствие, Ваше Императорское Величество, - поставил точку в своем монологе Александр, в привычной для себя манере слегка поклонившись императору. — Благодарю вас, Александр Христофорович, - сухо ответил Николай, отворачиваюсь к своему столу. Рука государя тут же потянулась за пером, что до этого смирно ожидало своего часа в баночке с чернилами, после чего, стряхнув лишние капли с ее конца, император принялся выводить каллиграфическим подчерком буквы на небольшом листке бумаги. Такое отстраненное поведение не могло не насторожить Александра. — Николай Павлович, Вы остались неудовлетворены докладом? - осторожно, и тем не менее напрямую спросил Бенкендорф. — М? - отозвался Николай, будучи погруженный в свои мысли. Однако он так и не оторвал своего взгляда с маленького куска пергамента, - ни в коем случае, Александр, не беспокойтесь. Ваши доклады трудно не оценить по достоинству. Такой ответ все еще не мог полностью удовлетворить Бенкендорфа, однако он был не из тех, что вечно донимал свое начальство нескончаемым потоком вопросов. Если его работу посчитали удовлетворительной, этого вполне было достаточно, хотя с человеческой стороны неприятный осадок все же остался. — В таком случае, разрешите откланяться, - Бенкендорф снова поклонился перед императором и направился в сторону выхода из царских покоев. — Подождите, Alexandre, - наконец император соизволил взглянуть на своего подчиненного, и тот, соответственно, ответил взаимностью. На лице Николая снова заиграла легкомысленная, однако хитрая улыбка, - прошу Вас, по дороге к казармам, передайте господину Гусеву эту записку. Она носит сугубо личный характер, поэтому я рассчитываю на то, что ее содержимое останется исключительно между мной и Порфирием Абрамовичем. Сказанное императором требовало доли секунды, чтобы осознать сказанное. Сначала бросив недоумевающий взгляд на императора, затем на сверток бумаги, затем снова на Его Величество. Оценивая выражение императора, было трудно судить о содержимом. Было это нечто такое, что крайне его забавляло. Было ли это письмо какой невесть откуда взявшейся его фаворитке, что, получив загадочное письмо, тут же падет у его ног? Но тогда зачем отдавать его жандарму? Быть может секретный приказ? Но каким образом мог такой важности приказ пройти мимо шефа жандармов прямо в руки своего подчиненного, причем далеко не самого надежного и приятного как личность? Вопросов осталось много, однако узнать ответ хотя бы на один из них не представлялось возможным, отчего ему не оставалось ничего другого как подчинился воле самодержца. — Конечно, Ваше Величество. Вы можете быть спокойны за конфиденциальность Вашей переписки, - сказал наконец Бенкендорф. Глава третьего отделения тут же подошел к Императору и взял записку. Она уже была запечатана в конверт, а на нем красовалась фирменная печать семьи Романовых. Снова откланявшись, Бенкендорф наконец смог покинуть кабинет государя. Письмо. Адресованное Порфирию Абрамовичу. Это был один из подчиненных Бенкендорфа, что в основном занимался организацией сопровождающих государя жандармов в то время, когда указания не мог отдавать сам Александр. Характер его полностью соответствовал фамилии. С подвинченными он обращался нарочито вычурно, словно гусыня готовящаяся снести яйцо, тот выдавал грудь вперед, стараясь подчеркнуть свой статус, отчего между собой его и называли, гусыней. Часто с его стороны можно было слышать весьма нелестные речи, когда тот отчитывал новобранцев, считая, что, только гоготая на них таким образом, можно дать им понять свое место в полицейской иерархии и направить на верный путь. Однако же, когда дело касалось разговора с вышестоящими, кто мог тут же пустить его в суп, стоило ему только оступится, он тут же менял свое расположение духа, ведя себя скромнее всех на свете. В такие моменты ему не хватало лишь спрятать голову в песок, да бы точно выразить свой нижайший поклон. Таких подхалимов Бенкендорф обычно не жаловал, и не допустил бы его и близко на управление императорской охраны, если бы тот не был верен ему самому и не работал согласно строгой дисциплине. Как отмечал для себя Бенкендорф, законы пишутся для подчиненных, а не для начальства, а посему все оправдания, включающие в себя эти правила он на дух не переносил. И Гусев, моментально уловив нрав начальника перестал в каком бы то ни было виде пытаться тыкать его в своды законов. Даже такой, казалось бы, глубокий анализ всех вовлеченных в это дело лиц и возможных вариантов исхода событий не помогали понять, какое дело мог иметь Николай к этому человеку. Было понятно лишь одно, что бы ни связывало этих двух людей, Александр отдаст записку, сохранив ее от чужих глаз, пусть в их число входят и его собственные.

***

Наконец, когда солнце уже стояло в зените, пришло время заняться расследованием дела об украденных средствах семьи Беляевых. Конечно же, его интересовала и личность неизвестного священника, ведь если он ведет аскетичный образ жизни, значит может потенциально стать жертвой заговорщиков, даже несмотря на видимую незаинтересованность церкви в делах государства. Однако денежный вопрос был все же важнее, так как от него зависела судьба целой семьи, что вот-вот может остаться без матери. Уже с утра сопровождающий их во всех странствиях лейб-медик Арендт готовился делать осмотр женщины по приказу императора. Как раз его сейчас и ждал Бенкендорф, будучи уже у входа в гостиницу, что, после вчерашних событий, имели больше декоративную роль, нежели на самом деле могли защитить от проникновения злодея или же холода. Наконец, из-за висящих на одной петле дверей вышел Николай Федорович. Это был мужчина лишь немногим младше самого Александра, хотя и его слегка вьющиеся волосы начали покрываться серебром. Его миниатюрное лицо создавало вид, будто бы это фарфоровая кукла собиралась заняться лечением очередного больного. Однако же сколько всего успело оно повидать, от кровавых ран солдат во времена Великой Отечественной войны 1812 года, где прославился как высококлассный специалист и хирург, до тяжелый болезней бедняков, за помощь которым не взялся бы ни один другой врач. Вот и теперь ему предстояло проявить себя в своей сердечности и мастерстве медицины. — Добрый день, Александр Христофорович, - пожал руку Николай Федорович, держа в другой руке большую сумку с медикаментами, - надеюсь я не заставил Вас слишком долго ждать. Кстати, как ваше сердце? Нет никаких жалоб? — Не волнуйтесь, нет ничего, чтобы могло вызвать беспокойство Ваше или Его Императорского Величества. За время сего минутного разговора, к зданию гостиницы как раз подъехал уже знакомый извозчик. Он, выглядя совершенно уставшим и изнуренным эмоционально, все же осветил улицы своей легкой улыбкой, полной надежды на то, что теперь все в его жизни изменится, и начнется белая полоса. — О! А Вы, как я смею предположить, тот самый вчерашний нарушитель порядка, я прав? – с добродушной улыбкой на устах заявил медик. Извозчик же за это время успел полностью приструнить лошадей, что позволило ему слезть с козел и пожать руку врачу, - Николай Фёдорович Арендт, будем знакомы. — Иван Иванович Беляев. Извините меня, ради Бога, за вчерашний скандал и за причиненные вам неудобства, Ваше превосходительство. И Вы прошу меня простите, Ваша светлость, - повторил он, обращаясь уже к Александру, - Вы наша последняя надежда. Спасти мою жену и мать троих детей. — В таком случае не стоит медлить, господин Беляев. После сказанных слов, мужчины потянулись к экипажу. Когда все трое оказались на своих местах, извозчик мягким движением стегнул лошадей, и транспорт двинулся с места. Тут же, всегда умевший находить общий язык с окружающими, что в прочем всегда поражало Александра Христофоровича, Николай Фёдорович начал расспрашивать о жизни Ивана и о городе в целом. Затянулась дискуссия, начинавшаяся сначала с разговоров об архитектурном ансамбле города, до подвигов во время Отечественной войны. Подобное позволило хоть на пару минут, пока еще длиться их дорога до дома, забыть о насущных проблемах и поговорить о чем-то совершенно далеком. Оказавшись на месте, перед ними раскинулась картина простенького, однако хорошего многоквартирного дома на окраине города, выложенного из красного кирпича. На фасаде его расположились высокие прямоугольные окна, сверху украшенные выкладкой из того же кирпича. Под самой крышей красовался карниз, придававший больше объема конструкции. Возле входа и под окнами первого этажа раскинулся небольшой сад, отчего можно было посудить, что, хотя цена проживания здесь была низкой, все соседи заботились о его благосостоянии, дабы поддержать атмосферу уюта. Если бы мужчины не знали о беде, постигнувшей одну из семей этого места, можно было посчитать его воистину раем на земле, в своей простоте и изящности. — А вот и наша обитель, - продолжал свой уже давно начатый монолог Иван Иванович, - Мы люди скромные, живем себе тихо, никому в помине вреда не причинили, там, на верхнем этаже, - Беляев указал на конкретное окно их семейного очага, что располагалось на втором, и по совместительству последнем этаже. - в квартире номер 17. Как только экипаж остановился на обочине, из-за дверей тут же показались дети. Это было двое мальчишек и девочка, страшно похожие на самого извозчика. Старшему из них на вид было лет 15, от того детские черты мальчишки потихоньку сменялись на более заостренные. От парнишки веяло здоровьем и недюжинной силой, оттого что, по-видимому, он был главным помощником в доме в отсутствии старшего родителя. Лицо его сейчас было измазано в черной саже, будто бы пару мгновений назад он пытался залезть в дымоход. Младшему сыну было на вид лет 6. Он был одет в одежду, явно сделанную на пару размеров больше, отчего рукава рубашки сползали на кисти. Мешковатые штаны были заколоты булавкой, да бы они не мешали при ходьбе. В дверном же проходе осталась маленькая девочка. Как мужчины узнали потом, ей было всего 10 лет от роду, хотя внешне она выглядела куда старше. Создавалось ощущение, будто бы именно она была самой старшей в семье, и единственная из младших осознавала всю патовость их положения, что несомненно сказывалось на ее детских чертах. Как только мужчина слез с козел, мальчишки тут же бросились ему в объятья. — Хах! Вот они, мои богатыри! – произнес, взбодрившись, мужчина, подняв на руки младшего сына, параллельно потрепав по голове старшего. Затем он обратился к старшему из них - Илья, присмотри-ка за лошадью, да напои ее. Став свидетелями такой трогательной семейной картины, мужчины едва ли не позабыли об изначальной причине приезда. Пока Илья взял лошадей за поводья и повел их в сторону колодца, Иван Иванович, опустив ребенка с рук, давая ему галопом пустится вслед за братом, тут же потускнел. Он мимолетным жестом рукой поманил за собой пришедших мужчин. Девочка, что до этого стояла в дверях, уже скрылась в глубине квартиры. Войдя в нее им увиделась вполне обычная квартира. Все выглядело прилично и ухоженно, хотя и довольно пусто. Из окон открывался вид на зеленую лужайку, что заливала комнату своим пестрым светом. Однако было что-то отягощавшее в этих стенах. В доме стояла гробовая тишина, что лишь изредка прерывалась хриплым кашлем больной. Здесь уже не ощущалась такое радушие и тепло как снаружи дома. Стены будто бы нарочито давили на вошедших своим весом. В квартире было достаточно темно, что контрастировало с видом за окном. Бенкендорф и Арендт следовали за извозчиком, пока тот не остановился у одной из дверей. Его рука потянулась к дверной ручке, но будучи уже в паре сантиметров от цели он замер. Казалось дом стал выглядеть еще более серым за эти пару мгновений, пока мужчина искал в себе силы на это действие. Казалось, будто бы он собирался нажать на курок пистолета, что был наставлен прямо на его собственное сердце, и если он сделает это, оно замрет навсегда. Сделав тяжелый вдох, дверь все же распахнулась. Убранство комнаты больной состояло из кровати, тумбочки с правой стороны от нее, табурета и высокого шкафа. Стены же были отделаны побелкой, чем-то отдаленно напоминая больничную палату; те контрастировали с темным дубовым, однако довольно старым полом. На табуретке сейчас стоял металлический, окрашенный приличным слоем белой краски таз, очевидно с холодной водой. Девочка, до этого оставшаяся в доме, накладывала холодный компресс на разгоряченный лоб своей матери. Та смотрела на свою дочь, совершенно уставшими, прищуренными глазами и легкой улыбкой на устах, пытаясь показать своим видом, что гордится ей. Складывалось также ощущение, что та изо всех сил пыталась создать впечатление, что усилия ее дочери не напрасны, что ей становится лучше, однако ребенка было не обмануть. Она чувствовала приближение конца. — Машуль, выйди пожалуйста на минутку. Нужно пойти проконтролировать как там справляются мальчишки, - на ходу надумал мужчина новое занятие для своей кровинушки. Машенька же, ни издав ни писка, взяла свой тазик, что был большее охвата ее рук в несколько раз, и направилась прочь из комнаты матери, покачиваясь из стороны в сторону из-за перевеса воды в тазике то в одну сторону, то в другую. После того, как комната была покинута маленьким существом, улыбка с лица матери тут же спала, и та, теряя силы вновь, закрыла глаза. Теперь на ее лице можно было видеть заметные мешки под глазами, вызванные скорее всего бессонными ночами в приступах бесконтрольного кашля. Женщине было всего тридцать пять лет, но теперь она выглядела почти старухой. Кожа ее лишилась какого-либо цвета и заметно осунулась; рука, что свисала мертвой с кровати, была ужасно тонка и синие вены проступали на ней, будто бы вместо кожи та была окутана тончайшим пергаментом. Врач и шеф жандармов уже собирались ступить в комнату больной, когда Арендт резко вытянул руку, тем самым преградив дорогу главе третьего отделения. — Прошу Вас, Александр Христофорович. Мы еще не имеем достоверного представления о болезни, равно как и о ее заразности. Так что попрошу Вас остаться в коридоре, - произнес Николай Федорович прежде чем скрыться в глубине «палаты». Бенкендорф спорить не стал, хотя бы потому, что понимал, его присутствие там вовсе необязательно. Дверь за доктором со скрипом затворилась, скрывая от посторонних глаз происходящее за ней. Наконец Александр остался наедине с собой. Мыслей в голове первое время не было совершенно, так как глава третьего отделения попросту не привык сидеть без дела. Всегда на него в такие моменты наваливалось кипа новых документов, обязанностей, и снова приходилось думать о том, как же все это разгрести. Теперь же его задача стала просто ждать доктора. Не зная, куда податься, шеф жандармов решил пройти вглубь квартиры, туда, где, как он думал, находилась гостиная. Пройдя туда, он увидел то же совершенно скромное убранство. У окна стоял одинокий столик, на котором стояли две чашки постепенно остывающего чая. Третья уже была уже была пуста. С левой стороны от стола расположился диван, только взглянув на который, можно было услышать тихий скрип пружин. Неподалеку стояло и кресло-качалка, на и вокруг которого лежали аккуратные мотки ниток. Справа от всё того же стола расположился угол с иконами; прямо сейчас там горела одинокая свеча. Дух праздника, казалось, обошел этот дом стороной. Время будто бы замерло в счастливом моменте прошлого, когда вся семья собиралась здесь. Когда мать что-то вязала на этом же самом кресле, дети в окно наблюдали за птицами, пока отец рассказывал им о тонкостях птичьего пения. Снова шеф жандармов ловил себя на мысли о том, как все же несправедлива жизнь к нашим чувствам. Сейчас, в этой же самой квартире, живет человек, каждый день проживая в муках болезни, и кто знает, сколько ему еще осталось? А за окном была прекрасная погода, распускается природа, влюбленные встречаются вновь, поэты пишут свои компрометирующие стихи. В романах, смерть всегда изображена как событие масштаба всего мира. Если воин умирает в бою, то слышен его победный клич, предсмертные слова, полные воли к жизни и смирения с неизбежным. Влюбленные целовали друг друга на прощание, выдавая шекспировские строки. Хотя на самом деле, смерть была зловонна и коварна, а мир, в отличие от тех же романов, продолжал жить и цвести, чихая на твое собственное горе и вопрос, а как теперь жить. И ведь не страшен сам факт, что люди смертны. Страшно то, что люди смертны внезапно. За то время, пока Александр Христофорович прибывал в раздумьях из комнаты больной вышел Беляев. Был тот теперь совершенно душевно измучен, что выражалось в вялой ходьбе его. Он неспешно плелся вниз по коридору, пока не достиг гостиной. Там, он наконец нашел еще одного своего гостя. Поняв, что тот еще не скоро сможет побыть наедине с собой, мужчина сделал над собой усилие, чтобы снова привести свой нрав в тонус, что не могло не скрыться от глаз Бенкендорфа. Александр уже не в первый раз сталкивался с таким понятием как смерть, однако никогда, за всю свою жизнь, ему так и не удалось ни с ней смирится, ни быть к ней по настоящему готовым. — Каковы заключения Николая Федоровича? - предпринял Александр попытку развеять нависшую бременем тишину. — Пока ничего. Осмотр еще продолжается. Но… - резко мужчина приложил кулак ко рту и кашель наполнил дом, - прошу меня извинить. Я веду к тому, что скорее всего… батюшка прав был, - произнес мужчина крайние слова в пол голоса, делая длинны паузы между сказанным. Мужчина сел на скрипучий диван, сгорбившись вперед и скрепив мертвой хваткой пальцы между собой. Между собеседниками затесалась тишина. Жандарм никогда не был силен в эмоциональной поддержке. Ему было легко прочитать мысль собеседника, дай ему хоть немного личного времени с ним. Он тут же улавливал слабые стороны оппонента, и филигранно умел на них надавить, когда-то было необходимо для достижения собственной цели. Именно так и можно пробиться в свиту императора, обходя тщеславных и жадных до денег чиновников. Однако это никак не помогало быть искренним и поддержать человека в беде. — Вы же… сталкивались со смертью раньше, Александр? - все также вполголоса вопросил Беляев. — Да. Множество раз. Во временя Отечественной войны. — И Вы… верите в Бога? Как Вы думаете… что ждёт ее там?.. - перешел на шепот мужчина. — Рай. Можете быть в этом уверены. Говорят, в преддверии пасхи, все души умершие в этот день отправляются в рай. Между мужчинами снова повисла отягощающая тишина, пока на улице послышался топот копыт. Выглянув в окно, Бенкендорф увидел жандарма, которого с утра тот послал узнать как можно больше о таинственном священнике. — Прошу меня извинить, - поспешно выпалил Александр и поспешил покинуть помещение. Предупредив доктора о том, что ему, по всей видимости, придется оставить его одного, жандарм вышел во двор. Выйдя туда, он заметил, что за лошадью со всадником следом шла вторая, без него, однако в полном обмундировании. — Господин Бенкендорф! Разрешите доложить о подозрительном священнике! - сказал наездник спустившись с коня и салютуя высшему по званию. — Разрешаю. — Описанный господином Иваном Ивановичем Беляевым мужчина, уже не в первый раз дает о себе знать здесь. По всей видимости, он ведет аскетичный образ жизни где-то в лесу, и дает о себе знать лишь в те моменты, когда в городе кто-то умирает. С утра он был замечен, уходящим да пределы города по окраинной тропе. Если поспешим, можем выйти на его след. — В таком случае Вами была проделана блестящая работа. Ведите. Ловким движением, и Александр уже был на коне, ровно так же, как он любил седлать судьбу и удачу на своем жизненном пути. Жандарм в свою очередь проделал то же самое и, вместе развернувшись они направились туда, где в последний раз видели священника.

***

Кони галопом неслись по проезжим улицам города, поднимая клубы пыли за собой. В этом действии чувствовалась та самая истинная свобода, симбиоз человека и животного, что слились в одном желании достичь своей цели. Александр Христофорович за всю свою долгую жизнь седлал не одного коня. У каждого из них был свой характер, иногда строптивый, иногда нерасторопный; этот же конь был просто покладистый, и явно, также как и нынешний наездник, любил порядок и дисциплину. Уже давно Бенкендорфу не приходилось нестись галопом куда либо, оттого, ощущение краткосрочного полета, в момент, когда лошадь отрывает все четыре ноги от земли, он старался запечатлеть в своей памяти надолго. Наконец, они оказались на месте. На выезде из города уже стояли еще двое жандармов, что должны были помочь с поисками. Остановившись, мужчины посудили, что, да бы увеличить радиус поиска, им будет необходимо разделится на две группы. Ранее сопровождающий Бенкендорфа жандарм выказал желание пойти вместе с ним. Теперь оставалось лишь пристегнуть лошадей, так как из-за густоты леса невозможно было бы передвигаться верхом, и наконец приступить к поискам священника-грабителя. Пройдя еще немного ниже по дороге, мужчины наконец выдвинулись в саму чащу. Лес представлял из себя плотный массив из различного вида дерева - дуб, каштан, вяз. Множество из них было повалено, будучи однажды не в силах справился со стихией. Землю устилал плотный слой мха с редкой примесью пробивающейся травы, отчего каждый шаг ощущался так, будто бы ступаешь по мягким перинам. Флора уже показывала себя с лучшей стороны, однако не стоило забывать и о фауне. То тут то там бродили ежи, слышался стук дятла и пение кукушки. Все время похода мужчины не перекинулись и словом. Прошло не менее часа, прежде чем младший сопровождающий не решил развеять тишину. — Господин Бенкендорф, разрешите обратится. — Разрешаю, - сухо ответил шеф жандармов, высекая на дереве кинжалом крест, чтобы в последствие найти дорогу обратно. — В здешних местах водятся кукушки. В поместье, откуда я родом, мы тоже часто слышали их. Говорят, если спросить у нее, сколько тебе жить осталось, она прокукует количество лет. Бенкендорф, ранее шедший вперед и точно сосредоточенный на дороге, резко остановился и посмотрел на младшего по званию. Насколько же он выглядел теперь пораженным и слегка разочарованным инфантильностью своего подчиненного. — И что же вы предлагаете? Спросить у птицы о длине жизни? — С вашего позволения, господин Бенкендорф. — Что ж, думаю уже настало время сделать небольшой привал. Мужчины решили остановится, на момент пока манипуляция не будет произведена. Как раз им подвернулся поваленный дуб, у которого можно сделать временную остановку. Как только кукушка перестала петь свою изначальную песню, жандарм, слегка прикрикнув, задал судьбоносный вопрос. Слегка помолчав, кукушка начала отсчитывать годы жизни спросившего. Двадцать. Сорок. Пятьдесят. И замолкла. Паренька это наверняка обрадовало. Будучи всего 24 года от роду, слышать, что впереди у него еще долгая жизнь было в радость. Оставалось лишь надеяться, что последующий жизненный путь будет сопряжен исключительно радостными событиями, в кругу родных и близких, а большего для счастья и пожелать было нельзя. После чего, он повернулся к своему начальнику. — А Вы? Не желаете узнать? Александр Христофорович был не из тех, кто верил всяким приметам. Предпочитая опираться на холодный ум и расчет, он всегда жил по принципу, делай, и результат к тебе придёт. И все же, сделав глубокий вдох, понимая абсурдность происходящего, Бенкендорф также задал вопрос. Прошла минута, затем две, но кукушка так и не отозвалась о вопрос, а лишь вспорхнула своими крыльями и улетела вглубь леса, подобно множеству других птиц, что были потревожены грозным человеческим вмешательством. Лицо парнишки тут же исказилось ужасом и ощущением горечи за своего начальника. Однако же он сам будто бы и вовсе не был намерен считать сколько там даст ему жить кукушка. — Соболезную Вам, господин Бенкендорф, - произнес починенный, потупив голову вниз. — Было бы за что соболезновать. Приметы — это лишь глупая трата времени. Отдохнув еще немного, мужчины наконец дальше двинулись в путь. Постепенно, солнце начинало заходить, и близится к горизонту, заливая своим огненным светом весь небосвод. Затем, постепенно огненный свет сменялся сумерками. В лесу становилось очень тихо. Не было слышно ни звука шуршания в кустах, ни ветра, ни шагов позади идущего. Осознав этот факт, Бенкендорф тут же обернулся. И правда, его подчиненный отстал от него. Не было ясно, в какой именно момент времени это произошло, однако тут же мужчина бросился обратно, следуя намеченным указателям, чувствуя нешуточное беспокойство за благополучие инфантильного жандарма. Глава третьего отделения пробирался сквозь чащу, которая по ощущениям, стала еще более непроходимой и заброшенной, чем это было раньше. Взглянув на дерево, где, как он помнил, была оставлена метка, к своему удивлению, он не увидел ничего. Взглянув по сторонам в поисках верного пути, он обнаружил себя в совершенно незнакомом ему месте. Теперь, это был сосновый лес, тут и там заросший плотными рядами деревьев. Лишь по обе стороны от него деревья выстроились ровно друг за другом, будто бы сам человек высадил из всех в виде аллеи, тем самым указывая на верный путь. Сердцебиение участилось и начало отдавать в виски. Не понимая, что вокруг него происходит, шефу жандармов оставалось лишь стараться сохранять трезвость ума. На время пришлось забыть о потерянном подчиненном, и продолжить двигаться туда, куда тянулась бесконечная аллея. Проходя вперед, казалось, будто бы он сам стоит на месте, а деревья вокруг будто бы постоянно меняли свое расположение, отчего ориентироваться на местности становилось невозможно. До кучи сопровождало его постоянное ощущение, будто бы где-то в тумане стоит хищный зверь готовый вот-вот напасть, а оттого ни спускающий голодного взгляда со своей заблудившейся жертвы. В груди нарастало чувство паники, какое Бенкендорф не испытывал уже давно. В его жизни уже давно установилось привычный во всех отношениях порядок. Каждый день был похож на предыдущий, а самое главное, все, чтобы не происходило в этом дне, было строго подконтрольно жандарму. Казалось, еще никогда за всю свою жизнь, он не был так беспомощен. Наконец вдали показался свет, что своим теплым светом приятно контрастировал с вечерними сумерками вокруг. Оглядевшись вокруг, понимая, что другого пути у жандарма по всей видимости нет и не будет, ему предстояло двинутся вперед в свою западню. Несмотря на то, что наличие хоть какого-нибудь следа цивилизации должно было означать нечто хорошее, внушающее надежду, по спине главы третьего отделения прошел холодок. Всюду чувствовалось ощущение смерти и забвения. Наконец дойдя до своей цели, Александр постучал в деревянную дверь. Из-за нее тут же послышались чьи-то размеренные, отдающие гулом по древесному полу шаги. Приготовясь к любому исходу, жандарм нащупал рукоять своей сабли, в любой момент готовый парировать выпал неизвестного. Послышался звук защёлки, затем заслонки, и дверь отворилась перед гостем. На пороге стоял, по всей видимости, тот самый священник, которого описывал Иван Иванович. Мужчина и правда был крайне высок и худ, однако это не мешало ему выглядеть молодо. Щеки его отдавали здоровым цветом. Выражение его было обрамлено заостренной к концу слегка рыжеватой бородкой. Волосы его были шелковисты, и зачесаны назад, да бы всякому путнику можно было разглядеть молодые черты лица. На груди у него видел большой дубовый крест. Выглядел молодой человек весьма приятно, отчего бдительность жандарма дала слабину. — Добрый вечер, Александр Христофорович, - произнес бархатным, юношеским своим тембром мужчина, - я Вас уже заждался, Ваше Сиятельство. Мужчина отошел сбоку от двери и вытянул руку, провожая заблудившегося путника к столу. Не видя более вариантов, как только подчинится неизвестному, Бенкендорф прошел внутрь. Дом изнутри выглядел подобно типичной русской избе. Слева находилась печь, в которой теперь горел огонь, согревая теплом все помещение, а перед ней стояла продольная лавка, укрытая толстым слоем ткани. Справа же находился стол, к которому и приглашал неизвестный. На нем красовался чудный самовар, вычищенный до блеска так, что в нем можно было прекрасно видеть свое отражение, а на ручке его висела веревка с баранками. По обе стороны от него стояли две чашки ароматного травяного чая, запах которого дурманил и навевал чувство сна. Александр, уже не заботясь о досягаемости сабли, прошел внутрь и занял место за столом. Чувство голода моментально дало о себе знать, однако доверять свою трапезу неизвестному казалось опасной затеей. Священник добродушно улыбнулся, и занял место напротив. В воздухе повисло неловкое молчание, пока священник жестом предложил сделать глоток горячего напитка. Александр так и не мог пока выпалить и слова. Было стойкое ощущение того, что этот человек видит его насквозь. Будто бы каждая про летающая в голове жандарма мысль была известна монаху, и этот сумбур из вопросов явно забавлял его, судя по расслабленной улыбке на его устах. — Премного благодарен Вам за теплый примем, отец, - сказал Александр, так и не притронувшись к чашке, параллельно выверив каждое сказанное собой слово и пропущенную мысль. — Сущие пустяки, Александр. Это моя обязанность помогать заблудшим душам и направлять их к Господу Богу, - сказал священник делая глоток чая. — Вы… откуда Вы знаете мое имя? Мы были с Вами однажды знакомы? - наконец смог задать один из ключевых вопросов жандарм. — Откуда мне Вас знать? - покосился на мужчину священник, затем он посмотрел на печь, на которой лежал сверток бумаги, - я узнал о вас еще давно, - затем мужчина снова повернулся к жандарму, - в списках Вы оказались, Александр Христофорович. — Списках? Что еще за списки? — А Вы подойдите, Александр, и все узнаете, - сказал священник и снова сделал глоток расслабляющего напитка, и в приступе наслаждения прикрыл глаза. Александру не оставалось делать ничего, как проследовать указанию мужчины. Он, стараясь в всегда держать святого отца в поле зрения, подошел к печи и достал злосчастную бумажку. Это и правда был список, где пофамильно указывались чьи-то имена. На первый взгляд в нем не хватало какой-либо организации. Ни по алфавиту в прямом или обратном порядке, ни по полу, ни по возрасту, что был указан рядом. Поэтому было сложно найти себя, среди множества других имен, написанных церковнославянским шрифтом. Однако все же, отец не врал, и оно было написано в нем. Наконец Александр обратил свой взгляд на верхний колонтитул страницы. «Помянник о живых и усопших» Увидев это, жандарм исступленно уставился на бумагу. В голове будто бы что-то щелкнуло, и все стало на свои места. В этот же момент, свет в доме погас и раздался гул ветра. Окна оказались открыты, а деревянные ставни со скрипом бились о оконную раму. Дверь, что до этого сохраняла в доме тепло, оказалась заколочена гнилыми балками. Печь, стоило оторваться от листа, тут же почернела от копоти. Вся она была покрыта трещинами, и побелка во многих местах оторвалась, показывая скопившуюся за слоем краски плесень. Дом заполонил холод и невест откуда взявшийся густой туман. Снова вокруг повеяло смертью. — Александр, раба божий, теперь, Вы знаете, кто я такой? - послышался голос прямо над ухом жандарма. Бенкендорф замер. Ни одна мышца не могла двинутся в его теле. Холод оплетал его тело все больше и больше, однако душевный мороз волновал куда сильнее. Ощущение смерти прямо за своей спиной. — Но… их же не существует… - еле слышно произнес Александр, чью глотку сковал животный страх. На мгновение, как в затишье перед бурей, гул ветра стих. Алексанлр продолжал стоять спиной к неизветскому, и не мгновение ему даже почудилось, что он остался один, пока прямо над ухом своим он не услышал: — Единственный, кого скоро не будет существовать, это Вас – после сказанного, множество голосов начали вторить своему господину, смеясь, издеваясь, проклиная. АХАХАХАХАХАХАХАХА! ВАС! ВАС-ВАС-ВАС. ВАС НЕ БУДЕТ. МЫ БУДЕМ, А ВАС НЕТ! БУДЕМ ЖИТЬ, А ВЫ НЕТ. НЕТ НЕТ НЕТ! ХАХАХАХАХАХА! БУДЕМ БУДЕМ БУДЕМ БУДЕМТБУДЕМБУДЕМБУДЕМБУДЕМБУДЕМБУДЕМБУДЕМБУДЕМБУДЕМ. Резко, все вокруг начало трястись, земля то подбрасывала, то пропадала под ногами, пытаясь разломать в щепки все, что на сей было. Балки, несущие крышу дома, с хрустом начали прогибаться. Деревья от такого начали валится одно за другим, вызывая еще большую тряску почвы под ногами. Очнувшись от своего беспамятства, Бенкендорф наконец оглянулся назад. Перед ним предстало зловещее нечто. От былого приятного выражения ни осталось ни следа, на его месте были лишь куски плоти, свисавшие мертвым грузом с голого черепа. Глаза приняли отвратный оливково-зеленый оттенок, и были исступленно направлены в стороны. Вены проступали на коже, будто синие молнии пронзили священника насквозь. Самое главное, что тело видело на плахе, словно мешок, оно качалось на ветру, смиренно и тихо. — Нам было суждено встретится раньше Вашего срока, Бенкендорф, - слышался гомон множества голосов, и мужских, и женских, и молодых, и старых, одновременно отовсюду и из ниоткуда, - В Ваших силах все изменить. Предоставить мне цену, что окупит грехи жизни Вашей. И когда мы встретимся, будьте готовы распрощаться либо с тем, либо с другим. Голоса продолжали давить все сильнее. Они слились в бесконечный вой, абсолютно неразличимый. Каждый говорил что-то своё, каждый старался крикнуть свои проклятья прямо в уши жандарма, будто бы говоря, что он жулик, убийца и вор. Пытаясь закрыться от этого кошмара, Бенкендорф был готов проломить себе голову, вырвать себе глаза, что бесконтрольно уставились на смерть во всей своей ужасающе отвратной красе, да бы больше не видеть этого. Он готов был сорвать себе глотку, если бы это вызвало бы подмогу человек в беде. Или может он уже иступлено кричал, но среди гомона голосов его уже было не различить. И вот, тело упало на пол. Ноги и руки тела изогнулись, будто бы были изломаны минимум в местах пяти. Шея от падения хрустнула, и извернулась назад. Пролежало оно не больше минуты, хотя и это время казалось вечностью для замученного ужасом мужчины. Затем, изгибаясь самым отвратительным образом, оно начало вставать. Каждое движение отдавалось с хрустом костей, будто бы выстрелы пушек. Мертвец встал, однако голова его так и осталась смотреть куда-то вбок. Своими облезлыми руками, мертвец схватился за голову, и прокрутил ее вокруг своей оси, пока та наконец не заняла необходимую позицию. Оливкового цвета глаза, что до этого смотрели в разные стороны, своими радужками резко уставились на жандарма. Шаг. Хруст. Шаг. Хруст. Шаг. Руки существа потянулись к графу, зловонное дыхание окутало пространство между ними. Крик.