Блажен, кто до седин дотянет

На мгновение Порфирий беспомощно оцепенел, все еще пытаясь осознать суть допущенной оплошности. Прошло уже столько месяцев с момента, как он начал выполнять подобные поручения от Николая Романова, а теперь это все будет вскрыто таким глупейшим образом? Порфирий ощущал себя так, как если бы теперь он оказался прижат к стене, пока взгляд графа с явным раздражением сверлил переносицу генерал-адъютанта. Теперь пути для отступления были закрыты. — Ваша Светлость, Его Императорским Величеством мне было поручено лишь обеспечить Вам безопасность во время Вашего утреннего похода, ничего более, - скороговоркой ответил Гусев. — Безопасность от кого? Если мне угрожала опасность, о которой знал сам император, почему меня не поставили в известность? – тут же парировал шеф жандармов, делая шаг вперед. — Это… Мы не были уверены в источнике угрозы… - глаза Порфирия, вопреки желанию хозяина, беспомощно забегали вокруг. — Не уверены? Или быть может посчитали меня самого источником угрозы? А теперь так бесстыже и нагло прикрываетесь императорским приказом, пока сами желали подставить меня в нужный момент? – произнес свою первую пришедшую на ум догадку Александр, вскинув бровь. Следуя своей излюбленной стратегии, граф желал вывести своего оппонента из состояния равновесия, рассчитывая на скорое признание с повинностью. — Ни в коем случае! Вы знаете, как я предан Вам и — Легкая дрожь в голосе Порфирия Абрамовича говорила больше, чем тысячи слов. Воздух рассек холодный металл. Сабля Бенкедорфа, что до этого покоилась в ножнах на его поясе, была теперь в паре сантиметров от глотки генерала. — Не лгите мне. Вы знаете мои методы ведения дел, и, если я заподозрю Вас в государственной измене, Вы не доживете и до Ивана Купала. Между мужчинами повисло тяжелое молчание. Сердце Порфирия нервно колотилось в груди. Тем временем память ворошила события прошлого, еще с войны, когда тот выступал в партизанском отряде. Скрываясь в тенях, они регулярно мешали французским драгунам достичь своих целей. Ему доводилось не раз ставить свою жизнь на кон, однако никогда он еще не испытывал подобного ощущения скорой гибели; тем более не мог он когда-либо представить, что может пасть от рук верного пса императора. — Александр, Вы все не так поняли! - сказал генерал, невольно начиная пятится назад. — Так говорит каждый мятежник, пока не сознается под пытками в содеянном, - произнес Александр, не умоляя ни на сантиметр расстояние между ними, а даже наоборот, пытаясь увеличить давление. — Увольте, Ваша Светлость! Неужели, если бы я и правда хотел Вам зла, я бы вчера под дождем тащил Ваше измождённое тело до гостиницы?! Стоял бы рядом с господином Арендтом и помогал ему привести Вас в чувства! Одумайтесь! - и тут генерал ощутил холод стены прямо за его спиной. Деваться больше было некуда. — Ваш аргумент сталкивается с тем, что рядом были свидетели, что по-настоящему верны царю, - воспользовавшись сложившимся положением, граф прижал холодный металл к тонкой коже генерала. Капля пота сползла со щеки на шею, а откуда уже добралась до лезвия. Она могла, не выдержав давления ретироваться, сползая дальше и дальше вниз, в отличии от самого Гусева. — Порфирий Абрамович, если Вы сейчас же не ответите мне, по существу, император завтра будет читать отчет о Вашей скоропостижной кончине, - наконец выдал заключительную фразу Железный генерал. Лицо его не выражало никаких эмоций, лишь холодный расчет и желание докопаться до истины. Было ясно, он не блефует. Минута. Бесконечно долгая изнурительная минута потребовалась Порфирию чтобы найти в себе силы что-либо сказать. Лицо его стало бледным как мел, кулаки оказались сжаты настолько сильно, что ладони почти начали кровоточить. Ему было безумно тяжело от того, что его подозревают в таком подлом деле как измена. Такие подозрения могли оклеймить его самого и весь его род, что и без того не без труда вышел из-за черты бедности. Стоило сказать все как есть, но император… тогда он навлечет на себя гнев государя, что возможно в порыве гнева также захочет расквитаться с неосмотрительным военным. Прямо сейчас он ощущал себя, как если бы находился между молотом и наковальней, и каждый сделанный шаг означал его поражение. Но ведь должен быть путь, который позволит столкнутся с наименьшим количеством последствий. И этот выход был найден. — Я… я могу доказать правдивость своих слов! - сказал тот на выдохе и полез за пазуху. Каждое движение его было схвачено Бенкендорфом, чтобы исключить попытку побега или нанесения ответного удара. Из внутреннего кармана Порфирий вытянул вскрытое письмо, и дрожащими руками протянул его палачу. На нем красовался штамп династии Романовых, и сомнений в его подлинности у графа не возникало. Осмотрев подтеки сургуча, что как снежинки каждый раз получались совершенно разными, он узнал в конверте ту самую записку, что день ранее он был должен отдать подчиненному. Какое же отношение оно имело теперь к текущему положению дел? Исподлобья граф взглянул на мужчину, как бы в немом вопросе о значении всего этого кордебалета. Он терялся в бесчисленных догадках, одна другой абсурднее. Хотел ли Порфирий в этот момент притупить внимание Александра? Хотел ли он воспользовавшись моментом сделать резкий выпад и избежать облавы? И тот и другой вариант были обречены столкнутся с реальностью того, что, если бы такие действия и правда были у него в планах, он бы давно уже вышел из западни. Доверяя этим мыслям, Александр Христофорович все же опустил холодное оружие, положив его обратно в ножны. Тогда Порфирий громко выдохнул, жадно глотая воздух, что едва ли не был отнят у него навсегда. Обеими руками тот схватился за стену, боясь потерять равновесие на слегка подкашивающихся ногах. Взгляд Александра Христофоровича в это время скользил по бумаге. С каждой строкой взгляд его принимал все более и более странное выражение. «В очередной раз прошу Вас» … «Знаю, порой я злоупотреблю Вашими услугами…», «сопроводите Бенкендорфа», «Ваше молчание будет учтено…». Все эти строчки не сходились в голове графа. Неужели это было правдой? Почерк явно принадлежал Николаю, в этом не было сомнений. Да ведь он о сам видел, как тот писал кот в своем кабинете! Подмена была невозможна. — Что… Что все это значит? - все еще не веря, произнес жандарм. — Александр Христофорович, позвольте мне все объяснить.

***

Проснувшись с утра, мужчина с удивлением обнаружил, что до начала службы было еще далеко. Свет только-только стал проникать в глубину здания, а посему, идти в казармы и начинать муштровать своих подопечных ему еще не требовалось. Самое удивительное, что при всем при этом, ему удалось отлично выспаться, отчего сердце его невольно пело и в каждом лучике пыталось найти благое провидение. Усевшись на матрасе и потянувшись, мужчина поспешил надеть свой излюбленный мундир - его гордость, символ статуса и его преданности власти. Практически никогда нельзя было увидеть генерал-адъютанта в чем то, что не смахивало бы на одежду военного. Даже во время участия в баллах маскарадах, он все равно умудрялся прийти в форме, отделываясь лишь масочкой скрывающей верхнюю часть лица, что в купе с орденами теряла всякий смысл; личность вошедшего могла быть считана еще когда он только оказался в зале. Многих такое поведение раздражало, отчего в обществе он прославился как эгоцентричный вояка, угодник женщин и подпевала вышестоящих. И такие речи только отдавали честь ему самому, считая, что, если о нем роптают подобны образом, значит в жизни он все делает так, как то было необходимо. Профессия была для него всем, одновременно являясь его лестницей в верха светского общества и жизненной философией. Будучи человеком дворянского сословия, обедневшего в ходе истории, на сына были возложены самые грандиозные планы. Отец, работавший юристом в местечковой петербуржской конторе, сразу прочил ему военную карьеру. Жалея сам, что ему не удалось воплотить предела своих мечтаний, Абрам Алексеевич, несмотря на тощий карман, стремился обеспечить единственного сына всеми благами образования; посему был нанят учитель, еще недавний студент. Первые годы жизни, а если быть точнее до 10 лет, состоял Порфирий на домашнем обучении. Воспитатель его хотя и только недавно перестал быть учеником сам, а все же был крайне умным и начитанным молодым человеком, особенно сведущим в точных науках. Дал он ему и основы арифметики, и основы письма, как на русском языке, так и на французском, что подобало знать каждому уважающему себя дворянину. Однако была и обратная сторона медали у его воспитания. Бедный студент, впервые занявшийся обучением младшего, с первых дней проявил себя как застенчивый молодой человек, предпочитающий современные методы преподавания, исключающие физическое насилие, как то завещал Жан-Жак Руссо, поэтому справляться с активным ребяческим характером было трудно. Сполна баловали его и три старшие сестры, что постоянно пытались угодить любимому брату. В один прекрасный день все это заимело свои плоды. Проходя однажды мимо комнаты своего чада, отец улицезрел немыслимую картину: встав на учительский стол, параллельно что-то показывая на специально купленной доске, мальчишка силился объяснить свою стратегию фортификации в какой-то битве, говоря о том, каким же глупцом надо было быть генералу чтобы так легко проиграть противнику. Дескать, был бы он генералом сражения, он бы вмиг одержал победу. Отца это разозлило настолько, что, выругав и горе преподавателя, и сына, было принято решение отправить его в кадетский корпус. Собрав с мира по нитке, удалось поднять все известные связи отца и заполучить бесплатное место в кадетском училище. Благо начальное образование юного Порфирия позволило ему без особых усилий доказать, что он достоин места в корпусе. Там то ему и привили, уже привычными для большинства школ методами обучения, любовь к строгой дисциплине и порядку. Хотя нельзя было не отметить тот факт, что полностью перестроить его все же не удалось. Начальные знания и опыт взрастили в нем толику самодовольства. Раскрылось в нем и потрясающая тяга к военным наукам, что не могла не порадовать Абрама Алексеевича. Сын начал браться за ум, показав себя с лучшей стороны, и в восемнадцать лет оказался в низах военной службы. Но как он мог за свои тридцать лет жизни дослужился до того, что стал работать рядом с императором? Конечно, немаловажную роль в этом деле сыграла и удача, и случайные встречи с императором Николаем, но все это кануло бы в лету, если бы не особые военные заслуги. А поспособствовало взлету его карьеры отечественная война. Ему, будучи тогда совсем еще птенцом, все же довелось пройти боевое крещение в войне против Наполеона. Часто офицеру доводилось играть роль посла, снабжая информацией разные линии фронта, а в этом деле ценились скорость и незаметность. Однако вскоре довелось ему лично познакомится с Денисом Давыдовым, что в тот момент как раз вызвался создать летучий партизанский отряд. Это было в собственно стиле молодого военного, чья душа пылала страстью, а характер его был по-своему строптив и даже отчасти безрассуден. Стоило Багратиону отдать приказ о создании такового, как они, совместно с донскими казаками и гусарами, стали проводить операции по захвату обозов с продовольствием французских драгунов. Иногда удавалось и нанести куда более непоправимый ущерб, в виде подрыва линии снабжения или взятие в плен нескольких солдат, что, под угрозами пыток, выдавали дальнейшее передвижение непобедимой армады. Это и дало Гусеву бесценный опыт скрытности и ведения маневров, а за множество раз проявленную отвагу тот был удостоен орденом Святого Георгия IV степени. С тех пор заручился он поддержкой высшего света, становясь более уважаемым и респектабельным членом общества, что позволяло нарциссический характеру генерала раскрыться в большей мере. Женским вниманием с тех пор он никогда не был обделен, ровно, как и мужским, ведь те постоянно краснели от обиды, пока Гусев ловко уволил дам за собой, рассказывая интереснейшие истории о своей службе. Довелось ему и найти сподвижников на своем пути, с которыми они часто ходили по кабакам уже во время службы в столице. Но как бы не тешили его мысли о прошлом, нельзя было забывать и о настоящем. Приведя себя в порядок, ему, вместе с кружкой терпкого кофе, смешанного все же с молоком, поспешили подать завтрак, состоящий из омлета с грибами. Обычно, в преддверии праздника, коим теперь являлась Пасха, господам подавали бокал сухого вина или шампанского, смотря по вкусу самого постояльца, однако же он от такой возможности отказался наотрез. Такой ответ, несомненно, удивил обслугу, ответственного за подачу блюда, однако спорить никто не стал. Но как он, видный генерал, мог так легко и бесповоротно отказаться об единственной забавы жизни? А все было крайне просто. Его привычной офицерской жизни, состоявшей из постоянных нарядов и регулярных попоек, пришел конец, стоило ему однажды во время одного бала увидеть княжну Ольгу, что впоследствии станет его женою. Была она старше его, и во времена наполеоновских войн потеряла мужа на фронте. Женщина это была с характером. Любое неповиновение каралось злостным взглядом, а после неожиданной расплатой. Поговаривали, что сама она хотела стать генеральшей по молодости, и не раз удивлялись как такая особа смогла найти себе хоть какую-нибудь партию. И вот, в расцвет сезона баллов, все, в том числе и она сама, уже ожидали, что, выдав свою единственную дочь замуж, та наконец уйдет на покой в свое имение подальше от столицы. Лишь у Гусева в голове зародились совершенно другие планы. Будучи очарованным ее натурой тот много месяцев без устали пытался добиться ее расположения, поднимая себя еще сильнее на смех. И все же ему удалось наконец покорить сердце княжны, под условием полного отказа от алкоголя и выбор исключительно службы в жандармерии, из-за страха снова потерять своего суженного. Размышления об этом вызвали у генерала легкую ухмылку. Снова он впал в прекрасное царство воспоминаний, из которого его вывел лишь звон напольных часов. Размышлять о прошлом, стало быть, уже не к спеху. В восемь часов утра генерал выдвинулся на обход. Сегодня у царя была назначена очередная встреча с бурмистром, следовательно необходимо снова его сопроводить, на случай если кто-либо вновь попытается вломится в здание думы. Однако все его планы были нарушены появлением графа Бенкендорфа, что вручил ему письмо, причем с явным раздражением. Только увидев на конверте ту самую знаменитую императорскую печать тот быстро смекнул, что теперь ему предстояло полностью пересмотреть свой досуг. Отдав ряд приказов и назначив нового руководящего сегодняшнего выхода в свет, мужчина отправился обратно в свои покои. Зная, как часто император прибегал к его «услугам», генерал-адъютант начал подготовку к своей миссии. Для этого у него в сундуке был найден затёртый сюртук, давнишний подарок отца, пыльная шляпа и пара брюк. Одев это, он стал выглядеть как типичный гражданский чиновник, возможно даже переписчик, судя по стертым локтям сюртука. Однако секрет успеха лежал не только в маскировке, но и в необходимости забыть о своих генеральских привычках. Отлично приглаженные усы пришлось растрепать, как если бы он встал недавно, а, передвигаясь по городу, он старался клонить голову сильнее вниз, создавая совершенно невзрачный образ. Это позволяло ему скрыться в толпе, привлекая к себе меньше всего внимания. Далее дело оставалось за малым. Мужчина, зацепившись языками с первой попавшейся обслугой обсудил, что могла она услышать относительно того, куда граф держит путь, а после, найдя первую попутную бричку, двинулся в сторону дома, где был назначен осмотр господина Арендта. Ловко оставаясь на расстоянии, болтая с местными жителями, он, сохраняя предельную бдительность исподтишка наблюдал за происходящим. И обычно в этом и заключались все его обязанности. Только лишь быть рядом и затем дать отчет государю. Ничего более. Он даже старался по возможности пропускать мимо глаз и ушей личные и интимные подробности жизни Железного генерала в отчетах, по причине громадного к нему уважения. И в этот раз генерал считал данное задание проще пареной репы, но все изменилось, когда младший по званию позвал за собой графа. Тогда Гусеву, с глазами по пять копеек, пришлось резко выплюнуть красное наливное яблоко, что тот так сладко вкушал, болтая с барышней, и начать судорожно искать возможности нагнать беглецов. Пришлось даже напугать бедного пожилого извозчика, что так сладко устроился на козлах в ожидании работы. Уже спустя пол минуты, они бросились ехать вслед клубам пыли, что поднял топот копыт. Извозчик со своей старой клячей явно не торопился нагнать бежавших, отчего невольно Гусев позволил себе выругаться, боясь, как бы теперь не опростоволоситься. Уже скоро оказались они на окраине города, где далее уже начинали тянутся высокие многолетние деревья. Опросив свидетелей, он убедился в том, что все же оказался на верном пути. Подобный расклад дела явно был из ряда вон выходящим в практике бывшего партизана, однако все же ситуация осталась под его строгим контролем. Дальше по дороге было решено не спускаться, в любом случае там с ним находились жандармы, которых можно было опросить позднее о причине их отсутствия и узнать, что же происходило вне его поля зрения. А пока, поняв, что ловить ему больше нечего, он осмотрелся вокруг. Аккурат с лесной чащей расположился кабак; место, что нельзя было спутать ни с одним другим. В окнах горели огни, из-за деревянной двери, явно уже повидавшей немало, слышался гомон из пьяных голосов и недо-песен. Раньше подобный вид будоражил воображение тогда еще офицера. Вот, он войдет в это заведение, тут же в ноздри его ударит сладкий запах спиртного всех мастей, а попутчики в этом деле сами найдут себя за одним с ним столом. Там мужчины могли узнать самые изысканные слухи, новости и конечно скоротать скучные будние дни. Но вот, уже как десять лет не окунался он в гущу сей подпольной жизни, дав себе и своей любимой клятву, согласно которой тот больше никогда не притронется к какому бы то ни было спиртному. Весь вид здания звучал в голове жандарма как вызов. Вызов его силе воли и проверка на прочность его верности до ужаса любимой супруге. И его он был намерен выстоять. Войдя внутрь, его встретил тот самый запах дешевого алкоголя и табака, что своей дымкой окутал весь потолок комнатушки. Такой контраст с прохладным и немного влажным уличным воздухом моментально старался вскружить голову каждому вошедшему, вызывая даже у не курящих людей стойкую зависимость от посиделок именно в этом заведении. Когда глаза привыкли к темноте он уже мог рассмотреть место куда как отчётливее, нежели это было сначала. Встречало его тесное и густо набитое людьми помещение. Большинство из них столпились у одного из столов, за которым, как предположил сам Порфирий, кто-то играл в карты, благодаря чему его появление здесь замечено не было. Впереди раскинулась барная стойка, за которой стояла, натирая до блеска кружку размером с кулак, женщина, что казалось могла бы за раз снести дюжину таких пивных стаканов. За ней на бесконечных стеллажах покоились бутылки спиртного: брага, медовуха, и гвоздь программы «казённое вино», что на деле являлось водкой, умело замаскированной под более элитный напиток, а оттого позволявшее сгребать побольше деньжат. Все это убранство, оскорбительное для любого аристократа речи и шум оказались теперь для него почти в новинку. Спустившись по скрипучей лесенке вниз, слыша оглушительный рев толпы, свидетельствующий видимо победе одного из участников поединка, он поспешил занять свободный стол у окна. Поглядев на стекло, он на удивление увидел собственное отражение. За тот небольшой промежуток времени, пока тот вылавливал свидетелей на улице из-за обилия накативших темных туч на улице стало гораздо темнее. Обстановка была абсолютна спокойна. Жандарм даже успел привыкнуть к горькому запаху, а тепло стало навевать ощущение уюта, смешанного с ностальгией по былым временам. Он был уверен, что вечер прошел бы просто чудесно, если бы его покой не попытался нарушить незваный гость. — Уважаемый, а чего это ик не наливаем? - послышался скрипучий, прокуренный табаком голос какого-то старика. Порфирий обернулся на звук. Мужчина этот был в теле. Округлое лицо его освещала улыбка от ушей, а сверху обрамлялась седыми усами, по которым так и струилась медовуха. Красный от чрезмерного количества выпитого алкоголя нос теперь был словно мишень для солдата; от него же похожая краснота расплывалась по надутым щекам. Реденькие белоснежные волосы были теперь словно прилизаны коровой, видимо от постоянных переживаний за игравших в азартные игры гостей. На теле его была чистенькая пока еще косоворотка, что никак не позволяла скрыть выпиравший из-под нее пивной живот. Даже наоборот, затянутый на талии кушак только подчеркивал зажиточное положение владельца. На ногах его были тканевые штаны и мягкие кожаные сапоги, начищенные почти ли блеска. Единственное, что выдавало в нем опьянение, помимо конечно самой физиономии, был натянутый на лоб картузик. Дыхание его было сбивчиво, то ли от затраченной энергии на то, чтобы поддерживать себя в вертикальном положении, то ли из-за давящей легкие никотиновой массы, что копилась в них уже не первый год. По-видимому, мужчина уже был довольно пьян, хотя, по его вальяжности и ощущению вседозволенности, создавалось впечатление что это его обыденное состояние. По всему виду его генерал заключил, перед ним стоял никто иной как хозяин заведения. — Извольте, я не пью, - тут же поспешил отмахнуться Порфирий Абрамович, снова отводя взгляд к окну. — Как не пьете? Вы, ваше благородие, зачем сюда пришли, если пить не собираетесь? Вы же так Петрушку совсем расстроите, - раздался хохот хозяина заведения, вместе со смехом сидящих рядом. В ожидании начала какой-то сцены теперь мужчины изредка, как будто исподтишка поглядывали на генерала, а более самоуверенные, в возрасте самого барина, даже не скрывали факта своей заинтересованности. Названный Петрушка, очевидно, оказался мужчина ростом не менее двух метров, стоявший поодаль, оперевшись на дверной косяк. Взгляд его был совершенно спокоен, и не сходил теперь с лица генерала, молчаливо и гордо бросая ему вызов одним своим видом. Черты лица его были заострены, а глаза глубоко посажены внутри черепной коробки. Мощные пухлые губы его переминали то в одну, то в другую сторону соломинку. Выглядел он как неотесанные головорез, и, по-видимому, выполнял роль охраны заведения. — Он у нас парень скромный, но, если ручку папеньке его не позолотите, он и поколотить может-с. Так что давайте, милок, пройдите с нами, - мужчина, почти в усмерть пьяный коснулся рукой плеча генерала, и, схватившись за сюртук, попытался выволочь генерала из-за стола. Это сделать ему на удивление удалось, отчего непризнанный генерал оказался посередине проема, едва ли не упав, зацепившись за ножку продольной скамейки. Все еще не желая раскрыть свою истинную личину, он резким движением постарался отмахнуться от нарушителя спокойствия. — Ишь какой резвый. Думал придешь сюда, бродяга, и сможешь уйти, ничего не купив? У нас здесь долг платежом крашен, – снова над ухом генерала послышался голос мужчины, как тут же на его плечо обрушилась тяжелая ладонь барина. Тот явно был намерен показать, почему не стоит стоять у него на пути. Наконец игроки уже в открытую стали наблюдать за развернувшейся картиной. Все они как наповал стали поддакивать своему «кумиру», говоря, как тот сейчас проучит мерзавца. Это явно нравилось владельцу кабака, отчего тот выкатил грудь вперед, еще сильнее выдавая свое «богатство». Это точно было не тем, что было необходимо теперь генералу. Как может он вступать в поединок с простым гражданским торгашом, когда за спиной его были многочисленные походы против французов? На поясе грелся на всякий случай заготовленный карманный капсульный пистолет, что тот всегда носил при себе во время прогулок по возможно неспокойным районам; он давал ощущение надежности, хотя все равно он надеялся, что до его использования дела не дойдет. — Позвольте, вы не имеете права заставить меня — — Тише-тише, - заговорил кто-то сзади, - мы же не звери какие-нибудь. Мы о вас, сударь, заботимся. Идемте-с - послышался ядовитый голос сзади. Сухой, длинноносый, сродни клюву вороны, мужчина взял того под руку. Подошли еще несколько людей из числа здешних обитателей, и, будто бы просто пытаясь весело затянуть его с собой в компанию, они доволокли генерала до барной стойки. Женщина озарила Порфирия ядовитой ухмылкой, вычурно потягивая вверх лиф. Ситуация явно перестала складываться в пользу генерала. Раздался смех отовсюду. Пьяные люди образовали столпотворение, загораживая окно, что выходило на лес. Каждый из них гоготал о чем-то своем, продолжая держать в руках кружку спиртного. У некоторых ноги уже заплетались, делая их походку совершенно неустойчивой. Тут и там его толкали локтями, подначивая зарубиться в дурака, тем самым пытаясь вскружить голову «чиновника» и впустить его в свои ряды. Генерал даже было ужаснулся такой картины. Неужели когда-то и он был среди всех этих людей, что так беспощадно растрачивают свои годы на распитие алкоголя по намеренно завышенной цене? Неужели и он со своими «друзьями» офицерами позволял себе такое, не отдавая себе в этом отчета из-за хмеля в крови? Этой мысли вызвали двойную волну отвращения в генерал-адъютанте; было стыдно не только за всех присутствующих, но и за самого себя в молодости. Нужно было срочно как-нибудь улизнуть, вызвав тем самым на меньшее количество подозрений. Однако судьба имела при себе другие планы. Последней каплей в этой вакханалии стал разлитый на пол алкогольный напиток. Кружки торжествующих людей столкнулись друг с другом, мешая чужие напитки в одно, пока остальные брызги полетели туда, куда тем заблагорассудилось. Сладкая смесь медовухи пролилась на, хотя и дешевей, но все же сюртук Порфирия. Кровь забурлила в жилах. Он, генерал, что лично убивал французов ради спасения отечества, ради спасения России и ее жителей, терпел к себе такое отношение? Да будь он даже штатским чиновником, разве кто-либо был в праве унижать его достоинство? Это было выше его сил. Каждому терпению рано или поздно приходит конец. Не успели окружающие осознать перемену в настроении генерала, как тот молниеносным движением достает из-за пояса пистолет. Нажав капсюль до победного конца, снизу выступил спусковой курок, источник шелчка, что мгновенно оглушил присутствующих, находящимся в шоковом состоянии. Однозарядный огнестрел был готов выполнять свою работу, и прямо сейчас оказался направлен прямо на лоб владельца заведения; наконец, улыбка сошла с его уст. Как гром среди ясного неба, будто бы уже сложившийся ситуации было недостаточно, чтобы приструнить нахалов, генерал заговорил: — Сколько я живу, мне впервые приходится сталкиваться с таким нахальством и слепой наглостью. Вы, смеете судить человека по его виду, и не срамитесь задевать чужую честь и достоинство, в погоне за выгодой? Неужели ради такого скота как вы, я и мои боевые товарищи костьми ложились во время войны с Наполеоном? Слова утонули в тишине осознания допущенной оплошности. Сбоку раздался звук захлопнувшейся двери. Генерал быстро метнул взгляд в сторону источника звука. Как выяснилось, хваленый головорез решил ретироваться, как только стало ясно, что представители закона оказались в питейном заведении. Последовали его примеру и остальные пьянчуги. Все, кто еще мог стоять на ногах, поспешили допить свои напитки одним махом и, чуть ли не перескакивая столы, вышли из кабака. Волей-неволей, а прижученный человек тихо выругался, поняв, что остался один. — Ваше Превосходительство, я же и не признал вас, без погон то! - тут же сменил свой тон мужчина, — ежели б я знал, так и бы никогда не посмел посрамить Вашу честь! Такой ответ явно не был тепло принят военным. Он б сказал еще пару ласковых слов, чтобы образумить жадного до денег пьянчугу, когда из хода его мыслей его вывел первый раскат грома. Недобрый знак; видимо, что-то явно должно случится в этот вечер. Пока он находился здесь, отбиваясь от нахальных алкоголиков, он и не заметил сколько времени прошло. А ведь отряд уже должен был вернутся. Поняв, что что-то явно пошло не по плану, жандарм снова взглянул на барина. — Не смейте даже произносить слово честь, когда вы уже давно лишились ее последней крохи, - сказал он и убрал оружие обратно под сюртук. Место это стало для него еще более противным, чем когда час назад он решил зайти в него спустя столько лет, а потому генерал поспешил уйти. На улице уже успел разразиться сильнейший дождь, который будто бы всеми силами пытался остудить пыл разгорячённого недавней сценой военного. Пытаясь вернуть холодный разум, он поспешил пойти по уже размывающимся следам жандармских коней. Внутри поселилось ощущение, что именно в этот момент он должен был отринуть субординацию и оказаться там, в лесу. В любом случае, утешал себя по дороге мужчина, даже если их уже и след простыл, он хотя бы получит возможность проветриться от запаха табака и спирта. Уже добравшись до места, он увидел своих ребят, что покорно ожидали своего начальника. Те уже не на шутку промокли из-за начавшегося дождя, но несмотря на это не спешили двинуться прочь. Сначала они даже не узнали генерала, оттого не отдали честь как должны были сделать согласно этикету, и только когда тот произнес первые слова, они спохватились. Тогда из разговора с ними генерал узнал о том, что граф с парнем просто пропали и совершенно не откликались на зов младших по званию. Генерал уже было собрался пойти на поиски, как кусты зашевелились и откуда вывалил паренек с шефом. Далее все уже было как в тумане; генерал был попросту ошарашен подобным исходом дел. Парень, ясно уже вставший нести бессознательное тело опустился на колени. Тогда-то и подскочил Гусев. Наспех проверив, дышит ли начальник, он, уже представляя, как его поведут на плаху в случае его скоропостижной гибели, быстро перебрасывая мужчину на себя, двинулся к лошади. С помощью своих подчиненных ему удалось надежно усадить бессознательное тело перед собой, оставляя возможность вести скакуна, однако от галопа пришлось все же отказаться.

***

Александр Христофорович внимательно слушал все то, что, опуская, впрочем, множество нелицеприятных подробностей, говорил его подчиненный. С каждым словом грудь жандарма сжимало все сильнее, словно сердце, что сейчас бешено забилось в груди, сковали в клетке из предательства и горечи. Зачем все это было нужно? Неужели Николай считал графа настолько немощным, чтобы организовать за ним скрытый надзор? Считал ли он, что, прослужив несколько десятков лет, под началом трех царей, он мог допустить хотя бы мысль о предательстве или глухом судачестве за спиной не только государя, но и своего ближайшего друга? А было ли вообще между ними установлено хотя бы подобие доверия? Казалось бы, Бенкендорф был готов бросится ему в ноги по первому зову, по любому приказу признаться во всем, выворачивая себя наизнанку, и вместе с тем наивно полагал, что это было понято мужчинами. И зная все это царь все равно распорядился организовать надзор, причем не единожды? Но ведь это было просто уму непостижимо! Разве этого он к себе заслужил? Не говоря уже о том, каким же идиотом его теперь выставили перед лицом его коллеги. Граф всеми силами старался сдержать бушующие в нем в этот момент эмоции, но выходило это с трудом. Можно было ясно уловить незримую метаморфозу его выражения. Былой лик абсолютной уверенности, превосходства, силы, бескомпромиссного желания докопаться до истины, сменилось шоком и растерянностью, будто бы почву резко выбило у него из-под ног. Порфирий Абрамович в свою очередь, не имея должного представления о микромимике Железного генерала, больше беспокоился о том, как бы его теперь не зарезали здесь же после всего того, что он успел наговорить. — Ваша Светлость, прошу, не поймите меня не верно. Меня самого тяготил весь этот обман и притворство, с коим мне приходилось столкнуться. Каждый раз я ловил себя на мысли о прекращении всего этого, но… - продолжение осталось висеть где-то в воздухе. Эти нелепые речи оправдания сработали словно спусковой крючок. В мгновение все нутро Александра перевернулось. Прямо сейчас ему захотелось бежать прямо к императору, где бы он ни был, и тут же вылить всю свою злость. Вцепится в глотку Порфирия, что постоянно промышлял этим крысиным делом. Обнажить клинок, врученный самим императором, и лично четвертовать всех, кто был к этому причастен. Лишь крохи рассудка, что и без того уже были измучены, отзывали его от подобного неподобающего выпада в сторону власти. Это бы убило его честь и доброе имя в глазах окружающих, да и самого царя. Их ждал тяжелый разговор, но на сей раз он выйдет из него победителем. Выйдет с гордо поднятой головой и чистым разумом. На этот раз его не будет так легко надуть. — Мне не интересны Ваши оправдательные речи, - отрезал граф, - Вы поступали согласно приказу, этим все сказано. Лучше ответьте мне на один единственный вопрос, - Александр Христофорович мигом вскинул взгляд на собеседника, - делился ли император причинами ведения следствия против меня? Вопрос тут же озадачил генерал-адъютанта. Пытаясь подобрать нужные слова, Порфирий на мгновение замялся. — Уверен, в чем бы не заключалась воля Его императорского Величества, он действовал лишь из благих побуждений. Могу Вам это гарантировать. Исчерпывающий ответ, подумал Александр. Как ловко можно сказать что-то, не выразив при этом и одной ясной мысли! Видимо ответы теперь он сможет получить лишь от самого царя, момента встречи с которым он так трепетно будет ожидать. Чувствуя, что бурлящий в нем котел вот-вот будет переполнен, мужчина резко развернулся и стремительными шагами выдвинулся дальше в путь. Как бы ужасно он не ощущал себя сейчас, свой долг он обязан выполнить. Порфирий же пребывал в состоянии некой нерешительности. Как считать теперь поведение начальника? Как теперь поступить, чтобы не навлечь на себя еще больший гнев?  Это еще больше разозлило Бенкендорфа. Как только Николай мог поручить такое какому-то там идиоту? Он резко остановился, успев сделать лишь несколько шагов, и, повернув голову в четверть оборота, он произнес: — Знаете, а все-таки вы никудышная псина. Будь я на вашем месте, приказ императора стоял бы у меня выше собственной шкуры. Граф снова продолжил свой намеченный путь, пока позади него шел генерал-адъютант, быстро считавший скрытый между строк посыл последних слов. Повисло строгое молчание.