Блажен, кто до седин дотянет

С утра, где-то в районе восьми часов, был проведен повторный осмотр графа, во время которого ему все же пришлось признать тот факт, что после нашествия на него падучей слабости все существо его прибывало в страдании. Арендт, принимая во внимание сказанные слова о головной боли и общем ухудшении самоощущения, проводил какие-то магические для несведущего в медицине человека ритуалы, чтобы с точностью сказать, что никакого негативного эффекта в долгосрочной перспективе не последует. Параллельно с этим он, пользуясь своими полномочиями данными ему императором, с чувством и расстановкой бранил шефа жандармов за неосмотрительность и поразительную глупость, граничащую с помешательством. Как же это возможно так легко доводить себя до такого изнеможения, что, пребывая в самом расцвете сил, генерал мог лишиться чувства реальности, подобно дамам на баллах? Вместе с тем, в перерывах между упреками, врач пытался-таки выяснить, что же произошло накануне. Нужно было поскорее понять причину потери ясности ума, чтобы избежать повторения подобного случая в будущем, да и приобретение даже пары новых седых волосков нельзя было списать на простое переутомление. И на это жандарм лишь только посетовал на недосып и возможный стресс, связанный с пребыванием в новом месте, а на вопрос о седине просто приплел приходящую старость. Ему быть может и хотелось сказать всю правду, однако теперь он и сам был не уверен, был ли это сон, вызванный тем самым переутомлением, или же он постепенно начинал сходить с ума. Страшно было и то, что скажи он это врачу, как его тут же примут за умалишенного, и тогда целесообразность его нахождения по правую руку императора окажется под сомнением. Не давал ему говорить и тот факт, что все это время Николай оставался рядом с ним с одной комнате. Причина подобного поведения не была до конца понятна жандарму, однако царь прекрасно осознавал цель своих намерений. Бенкендорф был искусным знатоком главных слабостей людей в его окружении, и беспристрастно умел вовремя на них надавать, ударяя точно по слабому звену. Весьма полезное умение, беря во внимание профессию Александра Христофоровича, однако часто он и злоупотреблял своей способностью. Уже не раз ему удавалось избегать постоянных осмотров врачей в те редкие моменты времени, когда болезнь настигала трудоголика, или же игнорировать предписания врачей, что сетовали соблюдать постельный режим. Менее опытные в общении с графом врачи и коллеги пребывали в восхищении от такой самоотверженности и преданности своему делу, говоря при этом, что пока у руля Собственно Его Величества канцелярии стоит такой человек как Бенкендорф, империя может спать спокойно. Однако государь в подобном поведении винил ребяческую натуру подчиненного. Несмотря на свой уже почтенный возраст сорока лет, в нем все еще через край била энергия, что во взрослом возрасте можно было выплеснуть лишь в кропотливом выполнением поставленных задач. Вместе с тем иногда императора забавляло легкомысленное предположение о том, что Железный генерал мог попросту побаиваться вмешательства в его святыню извне. Конечно, сам самодержец никогда тому не признается в своих ретивых догадках, да и не было в том никакой необходимости, ведь одна только мысль о сей легкой слабости любовника скрашивала даже самые хмурые дни Романова. Но какими же именно сведениями обладал глава третьего отделения? А картотека в его голове была огромна, от безобидной осведомленности о доверчивости персоны, до знания весьма и весьма щепетильных фактов, способных разрушить семью или карьеру человека, что преградил ему путь к заданной цели. И зачастую, все ограничивалось первым. К примеру, доктора Арендта можно было легко вывести из строя, стоило ему пообещать, что он целый день проведет на свежем воздухе, не выпив и кружки кофе. Или убедить лейб-медика, что ему станет, наоборот, еще более дурно, если ему еще хотя бы немного надо будет остаться в постели. И вечно верящий в лучшее медик всегда отпускал мужчину в сопровождении кого-нибудь из его круга доверенных лиц, а их можно было подкупить еще легче, чем самого врача. Таким образом Бенкендорф всегда выходил сухим из воды, и думал, что на сей раз ему удастся провернуть то же самое. Тем временем, врач, наконец закончивший читать нотации, предварительно убрав статоскоп, заключил: — Что ж, надеюсь для Вас это послужит уроком, Александр Христофорович! Иначе в следующий раз Вы простой сединой не отделаетесь! – сказал Николай Фёдорович, делая особенное ударение на слове Вас. Александр же ничего не ответил, словно обращались и вовсе не к нему. Он мельком продолжал поглядывать в сторону, где, увлеченно разглядывая книги на полке, стоял император, выглядя при этом словно побитый щенок, что невзначай обидел хозяина и теперь не знал, как загладить вину. Рыжеволосый мужчина, что как на зло сейчас оказался ни при делах, будто пересчитывал своими длинными тонкими пальцами переплеты фолиантов. Иногда, с его уст сходил грустный смешок, когда лейб-медик в обычной манере своей выражал всю полноту своего негодования. Однако пыл его поутих, услышав последнюю фразу. «В следующий раз так легко не отделаешься». И ведь наверняка этот следующий раз случиться. Никакая воля, просьба или приказ императора не могли отгородить подчиненного от самого же себя. Такое поведение решительно не могло быть понято самодержцем. — Теперь, Вашей главной задачей на день будет соблюдать постельный режим! - наконец озвучил приговор Николай Федорович. Это заставило Николая Павловича наконец повернутся и с довольной ухмылкой поглядеть на своего подчиненного. Он был в предвкушении скорой победы, и не менее заинтригован, как же теперь попытается улизнуть шеф. — При всем моем уважении к Вам и Вашим медицинским навыкам — — Цыц! Ни слова больше! Я вчера из-за Вас был вынужден выпить 30 капель валерьяны! Нет! Мой вердикт не подлежит обжалованию! - сказал он, защелкнув свою медицинскую сумку, что в данной ситуации напомнило жандарму стук судебного молотка по оглашении приговора. — И я крайне Вам благодарен за всю оказанную помощь, но я должен посетить Беляевых и ввести их в курс дела о пропаже их средств, - как по протоколу озвучил свои намерения жандарм, тогда как выражение врача снова потускнело. — Александр Христофорович, увольте, их семье и без того тяжело. Мать семейства уже на грани, а Вы хотите их донять ответом о том, что Ваш поход не увенчался успехом? - врач встал, уже было намереваясь уйти. Жандарм же в свою очередь на мгновение опешил. — Я всего лишь желаю оказать им свою поддержку, что в скором времени будет так необходима. Не даром Его Императорским Величеством, - Бенкендорф нарочито посмотрел на Николая, что с интересом наблюдал за картиной, и слегка поклонился, - мне было поручено утирать слезы наших граждан, что оказались в бедственном положении. Император на такое заявление вскинул бровь. Как всегда, главе третьего отделения всегда было чем парировать всякий аргумент. — А кто будет утирать слезы Николая Павловича, если Вас из-за собственной же глупости не станет? - снова, задрав подбородок немного вверх с явным вызовом, обернулся доктор. Этот выпад мгновенно обезоружил шефа жандармов. Тот иступлено раскрыл глаза, будто бы не веря в то, что обычно обходительный и веселый врач вообще был способен так филигранно фехтовать словами. Затем, вторая волна шока пронзила его, поняв, что врач уже уверен в истинных отношениях влюбленных. После его пронзило осознание сказанной фразы целиком. А ведь и правда, кто будет это делать, если не Александр? Он тут же бросил беглый взгляд на Николая, что, видимо испытывая те же чувства, снова повернулся вбок, делая вид, будто бы книги сейчас были важнее всего на свете. Арендт в то же время пристально наблюдал за развернувшейся немой драмой, в особенности сверля взглядом недавнего своего больного. Ему самому претило то, что он сказал, отказываясь верить в вероятность потери дорогого ему друга. Он вышел победителем из этой словесной дуэли, стал ближе к тайнам царского двора, но на самом деле, был бы рад, если бы сказанные несчастья никогда не коснулись мужчин. — То-то же, Александр Христофорович. А теперь желаю Вам приятного выходного, - сказал врач, слегка приподнимая только что надетую шляпу как то подобало согласно этикету, а затем поспешно вышел из спальни. Раздался оглушительный хлопок двери, ознаменовавший конец пререканий. Мужчины вновь остались наедине. На невыносимо долгие минуты в комнате повисло гробовое молчание, нарушаемое лишь голосами снаружи здания. Николай, по-видимому, уже устав наблюдать за корешками книг, переметнул взгляд на улицу. Прямо сейчас множество людей заполонили улицы, двигаясь прямиком на центральную площадь. Там у царя в ближайшее время был запланирован выход в свет, являясь участником ярмарки. На лицах каждого играли улыбки, ведь, как никак, уже завтра господь сотворит чудо вновь, воскреснув ото сна. В душе Николаю стало даже завидно от того, как же беззаботно складываются сейчас деньки большинства, тогда как внутри здания воцарился мрак и холод, а между самыми близкими друзьями и спутниками постепенно, кирпичик за кирпичиком вырастала стена. В голове крутился ворох мыслей, что так хотелось сказать, только бы увидеть намек на желание сказать то же самое с другой стороны. Государь окинул взглядом фигуру подчиненного, но так и не увидел желанного ответа. Казалось, жандарм пребывал в еще более тяжелый думах нежели сам Николай. Он же ясно видел, насколько Романов был беспокоен самочувствием любовника. Видел, как с самого утра он не давал ему лишний раз встать с постели. Видел, какими красными и опухшими были эти голубые глаза, как посинели костяшки пальцев. Но это все терялось в осознании того, что все прошло. А если бы смерть все же настигла его? Ведь рано или поздно это случится. Она заберет его туда, откуда нет выхода обратно. Что тогда? — Видимо на этот раз Ваша шалость не удалась, Александр, - раздался наконец усталый голос государя, что вывело жандарма из раздумий, заставляя немного дернуться от неожиданности, - хотя не могу не отметить, это было стоящее зрелище. — Рад, что мне удалось хоть немного скрасить Ваше утро, Ваше Императорское Величество. Хотя, уверен, у меня не было и малейшего шанса на победу, - ответил жандарм еще более явно поникнув головой, беспомощно отводя взгляд в сторону, словно бы на плечах его прибавилось груза из смеси вины и горечи. Атмосфера стала давить еще сильнее. В какой момент времени все пошло не так? Казалось бы, еще два дня назад они вместе ехали в царской карете в этот скромный, но по-своему хороший город, спокойно беседуя, шутя, а иногда и невольно прибегая к флирту, в попытках обозначить свою привязанность. Теперь создавалось ощущение, будто бы они самолично с каждым днем становились все дальше и дальше друг от друга. Каждое событие произошедшее здесь будто бы являлось своеобразным гвоздем в крышку гроба их аккуратно построенных доверительных отношений. Вместе с тем, пропустив через себя слова Николая Фёдоровича, невольно в душе Романова поселилась обида за то, как же беспечно порой граф относился к переживаниям его самого. Это детское, до боли знакомое чувство снова начинало вить свое гнездо в сердце. Каждый раз сталкиваясь с ним в своей жизни, Николай либо тут же попытался бы от него откреститься, как то и подобало делать царской персоне, либо же наоборот начал бы рьяно отстаивать свое право быть понятым и услышанным, что совпадало с его горячим нравом. Именно последнее сейчас и пыталось одержать победу в этой войне между человеком и короной; но он должен быть выше этого. Сейчас его не волновал вопрос, кто прав, а кто виноват. Более всего дороже ему были эти темно карие глаза, эти угловатые черты лица, шелковистые волосы, это чувство покоя что согревало их темными вечерами в Зимнем дворце. Вспомнив Петербург его сердце немного оттаяло, а на лице появилась еле уловимая улыбка. Нет. Он не позволит невидимой силе разорвать эту порочную связь. Он наконец повернулся на Александра, ощутив прежнее тепло и желание по-человечески обнять и прикоснуться к нему. Дать тому понять, что ничему на свете не порушить их союз. Заметив, как Александр поник еще сильнее, мужчина присел рядом с ним на диван, окончательно нарушая все протоколы и этикет. Нежно приобняв за плечи любимого, император посмотрел ему в глаза, озаряя комнату своей улыбкой. — Sasha, mon amour, je te demande de ne pas prendre à coeur les paroles de Monsieur Arendt. Это не твоя вина, что с тобой такое случилось, и тем более ты не должен быть виноватым за мои чувства к тебе. — Nein, Kolya, ich... Darum mache ich mir keine Sorgen…, - вырвалась наружу та самая фраза, что могла бы разогнать тучу над их головами. — Тогда скажи мне, mon ami, что же так мучает тебя? – Ответил Николай, пытаясь в глазах мужчины выудить ответ на свой вопрос, но тот отчаянно избегал их встречи. Услышав вопрос в голове Александра тут же возникло единственное слово: «Смерть». Но как он мог снова задеть эту болезненную струну души своего родного человека? Нет, он не простит себе этого. Пусть лучше он уже на закате будет гореть в огне, но он не омрачит оставшийся день Коленьки своим бредом сумасшедшего. — Я… Я не могу Вам это сказать, Ваше Величество. Эти слова оказались даже более болезненными, чем выражение господина Арендта. Что значит не можешь сказать? Неужели император успел потерять доверие своей родной души? Но как? Обида казалось уже засосала где-то под ложечкой Николая Павловича. — Хорошо. Я подожду пока ты будешь готов открыться мне, Саша, - прошептал на ухо Николай, пытаясь тем самым сокрыть проскользнувшую в голосе дрожь, после зарываясь своим носом в седые пряди волос. Александр в свою очередь сильнее прижался к царю. Рука Бенкендорфа потянулась к свободно висящей кисти Николая, что так удобно расположилась на плече. Их перста сплелись, давая этим самым лучик надежды на скорую оттепель. К несчастью, их идиллии не суждено было продлиться долго. В это время из-за оконной рамы послышался стук копыт, а затем и обращение к царю. Его уже ждали, чтобы отвести на ярмарку. Осознав, что времени у них осталось немного, Николай нежно прильнул своими губами к щеке Александра, оставляя нежный, невесомый и такой по-детски наивный поцелуй. Время всегда было против них, отчего им не было возможности увидеть друг друга в счастливые годы детства. Но между ними всегда протесывалась это искра ребячества. Будучи оба лишены родительского тепла, возможности быть просто детьми, они лечили свои души проводя время вместе. Именно такой эффект заимел такой позыв нежности. Вновь царя окликнули, на сей раз прямо из-за двери в спальню. Все. Времени не осталось. Тогда царь спокойно повернулся к двери, выкрикнув что-то в духе «уже иду». После он снова повернулся к жандарму и прошептал, будто бы хотел, чтобы эти слова остались только между ними. — У меня есть к тебе лишь одна просьба, Саша, - сказал он неспеша вставая с кресла. Уже поднявшись на ноги тот, повернулся к жандарму вновь, - побереги себя сегодня, ладно? Поклянись мне, что останешься сегодня дома. Александр обратил свой взор на мессию - воплощение нежных чувств и любви к нему. Объятия Бога, такие манящие и трогающие каждую струну души. Это заставило мысли на мгновение растворится. Теперь все, о чем он мог думать, это любовь. Каждый раз именно это чувство затмевала и ощущение долга и достоинства. Оно безвозвратно трансформировало мужчину, из-за чего он переставал походить на самого себя, отчего случайно зашедший в этот момент человек подумал бы, что теперь перед ним сидит не грозный цензор, а молодой юноша, что был полностью погружен в состояние эйфории. Солнечный свет озарял лик императора, будто бы намеренно желая сделать акцент на таких дорогих его сердцу чертах. Но демоны продолжали безжалостно разъедать сердце мужчины, вырывая его из садов Эдема. Как только он мог заставлять страдать этого ангела? Предварительно накрыв свою ладонь второй рукой, он ответил: — Я обещаю Вам, Ваше Величество, - сказал граф пытаясь скрыть нотки неуверенности. Николая это насторожило. — Саша, я не прошу тебя дать мне обещание. Я хочу, чтобы поклялся мне, как однажды поклялся служить России верой и правдой. Прошло пару секунд, прежде чем Алесандр сдавленно ответил: — Я клянусь Вам, Ваше Императорское Величество. Такой ответ, казалось бы, удовлетворил царя, заставляя ноющее сердце пока закрыть глаза на все эти тревожные звоночки промедления. Снова послышался стук в дверь вместе с голосом уже господина Арендта, на чью долю сегодня выпала честь составлять компанию царю вместо Бенкендорфа. Он угрожающе напомнил, что если император не выедет сейчас, то он опоздает на мероприятие. Тут же, не думая, император осведомил ожидающего о своей готовности идти, а подойдя к двери, в последний раз с нежностью, смешанной с горечью, посмотрел на жандарма. Тот ответил ему ободрительным взором, по-отцовски пытаясь поддержать Романова. После, самодержец наконец покинул помещение. Уже вскоре из-за оконной рамы послышался стук копыт, сопровождаемых скрипом метала и дерева, уносящий родного человека вдаль. Бенкендорф снова остался наедине с собой. Только теперь, он посмел снова взглянуть на свои ладони. Не отдавая себе в этом отчета, под кулаком указательный и средний палец образовали собой крест.

***

Прошло пару часов с тех пор, как царь покинул гостиницу. Все это время граф совершено не находил себе места, будто бы их временное пристанище перестало быть его домом. Ощущение создавалось такое, будто бы верного пса империи, что до этого всегда был занят вынюхиванием противозаконной деятельности, теперь посадили на цепь, причем не рядом с домом хозяина, но где-то на отшибе. И все бы ничего, если мысли не продолжали носиться в голове как прежде, отчего «отдых» терял всякий смысл. Глава третьего отделения, что большую часть времени проводил в собственном кабинете, разбирая кипы документации, размышляя над тем, как решить тот или иной случай, попросту не мог постичь значение сего процесса. Всегда его мысли были заняты чем то, всегда голос разума давал о себе знать. И ему это никогда не мешало. Даже наоборот, занимало его, лишая страдания от скуки, с коим часто сталкивались другие люди его возраста. Однако теперь, он был такой привилегии лишен. С его стола уже с утра были изъяты все малочисленные документы, что граф поклялся вчера разгрести сразу после вылазки в город. Выйти на улицу, не привлекая внимания домашних пока не представлялось возможным. Неверные шаги по деревянному полу отдавались гулким скрипом, оповещая о вылазке кого-то из постояльцев. Последней надеждой сталось быть скромная книжная полка, к которой еще недавно в своих белоснежных перчатках прикасался государь, однако и те не вызвали трепет чувства. По-настоящему стоящие произведения уже не раз были прочитаны Бенкендорфом, а французские любовные романы он считал пустой тратой времени и чернил. Стояли там также и выпущенные Пушкиным стихи, один взгляд на которые заставлял вену на лбу графа явным образом проступить. Все попытки найти пищу для ума пока оказались тщетны, а посему, оказавшись неудовлетворённым уловом, мужчина лег на постель, как того требовало предписание врача. Чем дольше он находился в тишине, пересчитывая летящие в воздухе пылинки, тем больше все это походило на пытку. Сон предательски не давал о себе знать, да и по какой-то причине, мысль оказаться в темноте сновидений не на шутку страшила; казалось, стоит ему теперь закрыть глаза, и он больше не проснется вновь. Виной всему этому очевидно были те злополучные события, перед его уходом в забытие. Время шло, а отклики того дня становились все более и более мыльными. Разум будто бы пыталась всеми силами открестится от того, что произошло перед тем, как Александр потерял сознание, тем самым заботясь о сохранении рассудка. Единственные фрагменты, возникающие в голове, были запах плесени и сырости, размытая темная фигура, от которой веяло гнилью. Самым прочнейшим образом в сознании остался факт того, что он скоро умрет, и это нечто протянет к нему свои сине-зеленые скрючены пальцы, погружая того на дно. В конечном итоге, словно вишенка на торте, это все сопровождалось стойким ощущением того, что по неосторожности своей он упускает из виду что-то безумно важное. Хотелось верить, что это все было лишь сном, хотя и крайне реалистичным, и хорошо продуманным. Уже после обеда Александр Христофорович окончательно потерял всякое терпение. Мило распрощавшись с кухаркой, он тут же занял место у своего стола. Убранство его было весьма и весьма скромным, по мнении самого Александра. То был классического стиля дубовый стол, соблюдающий в массе своей строгие геометрические формы. По обе стороны от сидящего расположилось по четыре шуфлядки, позволяющие в случае долгого пребывания расположить там все необходимые принадлежности для работы. На поверхности его теперь находилась канцелярия, в виде чернильницы и подставки для пера, к слову, гусиного. За время своей работы столице в Собственно Его Величества канцелярии жандарм уже было привык пользоваться только изобретенными металлическими перьевыми ручками. Служили они гораздо дольше любого пера, что несомненно было огромным плюсом, однако все еще требовали от владельца четкости и плавности движений, если тот не желал испортить документ кляксой. Но даже для такого сценария была предусмотрена новенькая промокашка. Правда Александру она была без надобности, и сам уже давно позабыл, когда пользовался ими в последний раз. Справа, на краю стола расположилась стопка конвертов и листов бумаги, неподалеку также нашли сове место и металлическая коробочка с сургучом, а спутница его, личная печать главы третьего отделения, лежала в одной из шюфлядок, что можно было закрыть на ключ. С левой стороны стоял канделябр на три свечи, что спасал и без того ухудшающееся зрение жандарма от переутомления. Надев на нос очки, граф начал проводить свое собственное расследование, пытаясь вспомнить все что было, но уже в письменной форме. Началось все с утреннего отчета жандарма, что сопровождал его и фактически спас от гибели. Согласно ему, дела обстояли следующим образом. Он, засмотревшись куда-то вбок, как позже выяснилось в ходе тщательного допроса, в поисках красивых перьев для своей возлюбленной, что так яро интересовалась различными птицами, оступился и потерял из вида графа. Меток он также по близости не обнаружил, хотя и был уверен, что далеко он не отходил. Лес для него стал казаться совершенно одинаковым; как выразился сам парень, он заплутал в трех соснах. Самое удивительное, что даже тогда, когда парень явно проходил по одному и тому же пути уже в третий, если не в пятый раз, он все никак не мог увидеть собственных следов. Природа как была, так и оставалась совершенно нетронутой, будто бы та и вовсе застыла во времени. Постепенно небо заволокли тучи, не давая понять наступили ли уже сумерки или всему виной были темные грозовые облака. Это не на шутку стало пугать парня, да и усталость давала о себе знать. Стоило ему присесть, как душераздирающий крик спугнул ворох птиц. Голос звучал так, будто бы только что перед кем-то предстал страшнейший из зверей, или маньяк с ружьем Бейкера наперевес. Вместе с этим послышался первый расклад грома, в котором почти затух отчаянный возглас. Парень тут же бросился за звук, и там уже скоро обнаружил своего начальника. Взяв того в твердый армейский захват, парнишка протащил его до выхода из чащи. Тогда-то и будто бы разошлась мгла потерянности, и метки, ранее оставленные ими, позволили сделать это безо всяких проблем. Там его встретили другие два напарника, что уже не на шутку стали тревожится о том, куда же могли пропасть их начальник с товарищем. Увидев бледного провалившегося в бессознание графа, паника захлестнула их. Тогда откуда ни возьмись возник Гусев, от которого так и несло запахом коньяка с табаком. Весьма странный факт, который не укладывался в голове Александра Христофоровича и вызывал подозрения на счет того, точно ли все было у него под контролем. Об этом эпизоде обязательно стоит спросить Гусева при первой же возможности. Наконец мужчина откинулся в своем кресле, обеими руками снимая очки и затем массируя переносицу. Головная боль снова дала о себе знать. Сквозь открытое окно проступал прохладный свет. Обернувшись, мужчина увидел, как солнце уже постепенно близилось к завершению очередного цикла дня и ночи. Небо было до дьявола чистым, как бывает после сильного проливного дождя; будто бы из него выкачали все соки, всю боль и горечь земли оно отдало обратно в почву, кормя тем самым растения и всех ее обитателей. Взглянув на время, мужчина несказанно удивился; согласно им, наступило пять вечера. В комнате вновь установилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. С каждым ходом грузика в них атмосфера ощущалась все более и более давящей на существо внутри. Стены нависали над невинной душой, показывая свое превосходство и стать. Это не давало полностью выдохнуть, а напряжение узлом покоилось на его плечах. Почему он вообще думает об этом? Почему он вдруг стал так озабочен своей смертью? Сохранность его жизни всегда интересовала его в последнюю очередь. Всегда на первом месте стоял долг и честь, а уже потом он сам. Он не раз оказывался в патовых ситуациях на фронте, из который, казалось бы, нет выхода, и даже тогда, когда командуемые им солдаты начинали молится, он, сжав покрепче поводья, неся вперед, сметая на своем пути всех недругов. Именно такая самоотверженность помогла справится с навившей угрозой. Именно это заставляло врага ретироваться, как только он заслышит возглас «ура». Именно тогда противник понимал, на в этом бою ему не выйти победителем. Но сейчас все изменилось. Быть может, наконец ледяное сердце оттаяло и думало о том, как же огорчатся его дочери и жена, узнав о потере кормильца? Конечно. Конечно, волей не волей он думал об этом. Однако всегда это сопровождалось холодным расчетом. Жене все равно будет выплачиваться солидная пенсия, так как он являлся одним из приближенных царя. Дочери давно оказались на обеспечении мужей, что могли их полностью обеспечить и оказать поддержку во время того, как те будут тяготеть по отцу. Да и все равно, разве много времени пройдет, прежде чем они забудут о нем, и будут поминать лишь в годовщину его гибели? По крайней мере так всегда считал Бенкендорф. Ему не было что терять. Работу выполнять другие, ведь как известно, незаменимых работников просто нет. Другие люди будут заниматься цензурой, другие люди будут спасать подданных от вредоносных идей французской революции. Поэты продолжат писать свои поэмы, женщины продолжат ухлёстывать за их обожаемыми кавалерами. Царь продолжит вершить судьбы и найдет новых советников и министров, что будут нашёптывать ему словно змеи как будет правильнее поступить. И будет Россия процветать, до скончания веков, пусть даже и без ее преданного раба. Несмотря на все это, что-то душило изнутри. Представлять царя, полагающегося на неизвестно кого и с какими намерениями разжигало огонь ревнивых мечт. От переизбытка чувств судя на снова вскочил на ноги, и стал ходить взад-вперед, будто бы отмеряя шагами масштабы пространства. Ответ вертелся на кончике языка, но граф, по-видимому, был слишком слеп, или не хотел в это верить настолько, что невзначай отметал его. Царь… а продолжит ли он жить как прежде? Ведь Бенкендорф во время своих визитов, еще при императоре Александра прекрасно видел, как корона и события могут давить на, казалось бы, совершенно несгибаемых, стальных правителей. Александр Павлович на последних годах жизни стал совершенно на себя не похож. Часть говорит о том, какое же это бремя, быть правителем, был уставший и отказался от большинства намеченных либеральных реформ. Повлияла ли так на него война? Определенно. Никто не возвращался с нее таким же, каким был до. Она ломала человека, подстраивала под себя, под свои законы. Своды правил, составлявшиеся для регулировки мирной жизни были пустым звуком для голодных или изможденных солдат. Конечно, разбоя старались не допускать, и пытались обеспечивать армию всем необходимым. И все равно, кражи, издевательства, дедовщина. А самое главное смерть. Она всегда дышала военным в спины. Даже стоя у лафета за пределами первой линии человек, не мог быть уверен, что вернется домой. Либо его пристрелят, либо размажет килограммовым ядром, несущиеся на скорости несопоставимой с самыми скоростными линейными кораблями. Либо же само орудие из-за недалекости владельца предаст его и разорвется прямо под его носом. Это не могло не давить на психику даже самых стойких. Что уж говорить о царе? Он был вынужден влезть в эту гущу событий, принимать отягощающие решения, что сводили в могилу целые роты. Бородино. Самое кровопролитное сражение под Москвой. Несколько дней в воздухе не смолкала канонада, смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой. От первых лучей солнца до наступления темноты каждый боролся до последней капли крови. Каково ему было получать бесконечные отчеты о потерях и невозможности победить? Какого ему было соглашаться на план Кутузова о сдаче Москвы зная, какой град негодования обрушится на него от затуманенного патриотизмом народа? Слова не могли в точности описать всех этих мук. Ни один язык, не смог бы позволить передать эту боль. Поэтому было неудивительно, что государь стал совершенно иным человеком. Конечно, сравнивать две судьбы, что настолько были отличны, было бы глупо, но все же. А сможет ли Николай оправится от смерти Бенкендорфа; после того, как те стали так близки? Сможет ли он также уверенно держать бразды правления? Не скажется ли это на его здоровье? А если скажется, то, что станет с Россией в случае его смерти? Александр, его старший сын еще был слишком мал, чтобы становится новым императором, а значит ему будет нужен регент, и тогда… и тогда… Мышцы во всем теле снова оказались натянуты как струна. Мысли летели так, что их было уже не остановить. Взгляд беспорядочно метался по столу, пытаясь зацепится за какой бы то ни было здравый смысл. Воздуха в легких стало предательство нахватать, дыхание участилось. Вот, что было ему страшно. Вот, отчего не спасал никакой рациональный расчет. Страх за ближнего своего. Страх, что тот будет страдать и останется один против всего мира. Все начало казаться совершенно нереальным. Душа будто бы покинула тело и оказалась где-то за спиной жандарма. Он видел перед своими глазами картинки бледного Романова на смертном одре. Как во время погребального процесса люди роптают о том, каким же никудышным правителем он был. Какое он позорище для всей страны и как он опустил ее на потери перед Европой, пока взгляд его был совершенно пуст. В ушах зазвенело, перед глазами затанцевал ворох снежинок. От ужаса осознания Бенкендорф зажмуривался и накрыл свои очи руками, с силой цепляясь в волосы. Сердце стучало все чаще и чаще. Он пытался дышать глубже, но это не помогало. Хотелось просто убежать куда-то и больше никогда не позволять себе и момента на мысль. Не подпускать к себе больше кого либо, чтобы не открывать в своей душе новую уязвимость. Николай, был крохотной язвочкой на небе, которая бы легко жалила, если бы ее не трогать. Но ведь не удержатся. Он хотел быть ближе к нему, и сам был виновен во всем, что теперь с ним происходило. И этот груз захлестнул его с новой силой, как волна балтийского моря, во время безжалостного них штормов. Ему не раз доводилось видеть эту стихию, проживая в балтийском городе Ревель, Эстляндской губернии. Как так могла перевернуть целый корабль на подавлено к спасительной суше, но никогда не доводилось почувствовать это на себе. Как гром среди ясного неба, сзади него послышался скрип паркета. Будучи уже на грани, Бенкендорф замер. В мгновение пелена спала с его воспоминаний. Все прояснилось так, как если в ночь резко сменилась дневным светом. Список, чай, долг. То же чувство смерти, тот же отвратный запах. Те же мерзкие пальцы, что тянулись к шее его в тот день, вальяжно легли на его плечо. Граф онемел. Все существо его было не в состоянии сделать что-либо. «Раба божий, не томите себя. Господь даровал Вам милость, взамен на то, что дорого душе Вашей.» - раздался монашеский голос. Сердце пропустило удар. Казалось, он сейчас снова свалится в беспамятство, но нет. Он не мог. Все это должно было быть сном, но происходило наяву, доказывая подлинность предыдущих событий. Казалось, что именно сейчас прямо на глотке его уже лежало холодное лезвие метала. Еще немного и оно будет осквернено кровью жертвы, что навсегда будет отправлена в забытие. Существо положило вторую холодную ладонь на плечо, и постепенно стало скользить по груди военного вниз. «Дыхание» его было слышно прямо над ухом у графа, что делало сцену почти что интимной. Чем бы оно ни было, небесным посланником или дьявол во плоти, оно наслаждалось страхом и оцепенением своей жертвы. Холодна рука скользнула между пуговиц прямо к сердцу жандарма, что уже не лось по телу вниз. «Еще такое горячее. Такое живое.» Ногти стали безжалостно вписаться в белоснежную кожу аристократа, оставляя красные царапины после себя. «Не забываете о моих словах впредь, Александр. Не ищите блаженства в беспамятстве, и да прибудет в Вами благословение.» Неожиданно раздался стук в дверь. Стоило этому случится, как тут же существо оставило спальню. Граф шумно втянул воздух ртом, не в силах больше справится с напряжением. — Ваше Сиятельство, могу я войти? - послышался голос Порфирия. Это вывело графа из состояния оцепенения. Нужно срочно привести себя в порядок, иначе проблем прибавится кратное количество. Не перенося все эти долгие осмотры Арендта, он не мог снова дать усомнится в своем здоровье. Сделав пару глубоких входов, он пытался вернуть былую статность образа Железного генерала, аура которого страшила любого. Быстро зачесав растрепавшиеся локоны назад, он вытянул из себя слова: — Конечно, войдите. Стоило собеседнику услышать эти слова, как дверь тут же отворилась. Перед Бенкендорфом предстал статный, усатый мужчина, в строгом кителе поверх накрахмаленной рубашки, каким, собственно говоря, он уже привык его видеть. Он окинул взглядом комнату в попытках кого-то обнаружить, не найдя посторонних, он вновь повернулся на начальника. Тот был бледный как мел, что, впрочем, генерал списал на вызывающее сомнения самочувствие шефа жандармов. Тот был в одной рубашке, что было явно не привычно видеть подчиненному. — Вы… мне казалось Вы с кем-то беседовали. — Не беспокойтесь, Порфирий Абрамович, мысли вслух, - тут же соврал граф, вставая с кресла, соблюдая тем самым протокол, — с какой целью вы решили меня посетить? Прежде чем озвучит свою мысль, точно выверенную и отрепетированную за то время, что он шел навстречу своему начальству, ему удалось оглядеть главу третьего отделения. Мужчина все еще был немного бледен, отчего мешки под его глазами, казалось бы, проступили сильнее. Глаза его, хотя и были теперь сосредоточены на вошедшем, но все же метались, смотря то в один глаз, то в другой. Осмотрев блузу, тот увидел, как одна из пуговиц, между самой верхней и третьей по счету, была расстегнута, открывая кожу под ней. Это было странно, ведь обычно жандарм всегда следил за тем, чтобы его образ был безукоризненным, неважно, был ли он в мундире или ночной рубашке. Но самое главное, на открывшемся взору участке проступали красные, почти что кровавые отметины. Они словно копья опоясали сердце со всех сторон, будто бы римский легион пытался загубить последнего выжившего на поле боя градом пик. Заметив, как взгляд военного невольно задержался на груди, мужчина тут же легким движением руки закрыл доступ свету на данный участок кожи. Бровь Гусева едва не исказилась в вопрошающем жесте, однако он смог отозвать сей порыв. Этот вопрос явно не был из списка тех, которые мог бы простить его шеф. — Кхм… Еще с утра до меня дошли сведения о ваших намерениях возместить ущерб, нанесенный семье Ивана Ивановича Беляева. Но так как Вам на сегодняшний день был назначен отдых, я решил взять это дело под свою ответственность, - сказал генерал, протягивая документ для ознакомления. Бенкендорф подошел ближе и взяв бумагу начал вчитываться в содержание. Руки его все еще слегка дрожали, - В связи с этим к ним за оформлением протокола был направлен мой подчиненный. Как выяснилось, неизвестным было украдено пятьсот рублей. Резкая смена фокуса внимания отрезвляюще подействовала на главу третьего отделения. Пятьсот рублей? Дело уже начинало тянуть на серьезную заварушку. Пятьсот рублей мог получить солдат низшего звена за год непрерывной службы, если не учитывать траты на содержание семьи и прочие расходы. Извозчику же чтобы получить те же деньги пришлось бы работать при лучшем стечении обстоятельств полтора года, не учитывая стоимость содержания лошадей, нестабильность профессии и, опять-таки, прочие траты. Если же взять во внимание и их, то, работая каждый день он мог получить такие средства за два, а то и более лет. Каким же образом он мог так легко отдать такие деньги? Хотя, учитывая странную сущность священника, в купе с удручающим душевным состоянием извозчика, это не должно было удивлять. Граф, опустив протокол к себе на стол, вновь взглянул на мужчину. Стоя довольно близко друг к другу, Александру Христофоровичу пришлось задрать голову, чтобы видеть глаза подчиненного. — Премного благодарен за проявленную инициативу. Признаюсь, не ожидал, что моим главным сподвижником в борьбе с несправедливостью окажетесь именно Вы, - одобрительно кивая отметил Александр Христофорович, - а как обстоят дела с оставшимися документами, что, как я полагаю, были отправлены на рассмотрение уже Вами? — Уже рассмотрены и ждут отправки, Ваше Сиятельство. Уверяю вас, в этом не было ничего такого, с чем не мог бы справиться я и мои помощники. Граф оказался приятно удивлен тем, как складывались нынешнее положение дел. Перед ним впервые предстал не напыщенный индюк, а вполне себе человек, на которого можно положится. Конечно, заносчивость его все еще проявлялась в видимым образом задернутым наверх носом, отчего Александр уже пытался придумать способ как спустить подчиненного с небес на землю. — Любопытно. Считаете, что это работа не стоит внимания вашего начальства? Быть может уже метите на новый кабинет? – вскинул бровь в вопросительном жесте шеф жандармов. Такой ответ вызвал незамедлительную реакцию. — Ни в коем случае, Ваше Сиятельство! Для нас честь работать под вашим началом… - Выпалил генерал, поклонившись несуразно глубоко. В его словах Бенкендорф уловил хорошо сокрытые нотки фальша. Во время поклона жандарм приложил к груди правую руку, что до этого оставалась за спиной. В ней Александр обнаружил некое письмо. Снова подняв взгляд на уязвленного Гусева, тот сказал: — Есть что-то еще, о чем я должен быть осведомлен? Поразмыслив пару мгновений, Гусев осекся, по поводу чего был задан данной вопрос. — Да, господин Бенкендорф. Вам забыли сообщить об этом с утра, но в ходе рассмотрения документации среди прочего было обнаружено письмо, адресованное лично Вам. Наконец мужчина протянул письмо графу. Оно было запечатано в слегка испачканном конверте, по-видимому пыль или сажа. Вместо сургуча конфиденциальность письма обеспечивала тонкая нить, нанесенная неловко, крест-накрест. И видимо, зашито оно было повторно, о чем свидетельствовало наличие дополнительных дыр. По всей видимости, либо тот, кто написал это письмо хотел сделать это более аккуратно, что в прочем у него не вышло, либо тайна переписки была нарушена. Помимо этого способ запечатывания письма свидетельствовал о том, что оно исходило из кого-то из низшего слоя населения, а таковых людей в круге ближайший знакомых Александра не числилось. Аккуратно, стараясь не порвать ничего лишнего, граф развязал конверт и раскрыл письмо. Написано оно было совершенно корявым и несуразным подчерком, будто бы автор впервые в жизни схватился за перо, отчего прочитать написанное удалось не без труда. Досточтимый и возлюбленный о Господе брат! Смиренно приглашаем Вас посетить нашу малую обитель, дабы узреть скорбное состояние душ, обременённых грехом. Да просветит Вас Господь разумением, к какому ж уделу ведёт нас жизнь без покаяния, и пробудится в сердце Вашем сострадание и страх Божий. С упованием на милость Христову и молитвенную память о Вас пребываю, Недостойный иерей П.П. Сердце вновь невольно пропустило удар. Вновь посмотрев на адрес отправителя, что был написан таким же трудно различимым почерком, он убедился в своих догадках. Это адрес принадлежал дому на окраине, где жил извозчик. Неужели у этого беса были еще дела, связанные с несчастным семейством? Так это или нет, стало ясно одно, теперь существо не покинет их надолго, что скрепляло судьбу графа и семейства. Закончив чтение, граф вычурно сложил лист бумаги пополам, затем снова, и, подобрав вместе с тем конверт выкинул это всё в топку. — Благодарю вас за его донесение, - Наконец произнес Александр Христофорович, силясь сокрыть от собеседника признаки беспокойства, - теперь вы можете быть свободны, Порфирий Абрамович. Сказав заключительную фразу Александр ловким движением рук, одел на себя сюртук. — Вы желаете покинуть гостиницу? – имел неосторожность спросить Гусев. Услышав вопрос Александр, что занимался застегиванием множества пуговиц на одежде, с толикой недоумения взглянул на жандарма. С каких это пор он стал настолько дотошен в делах, касающихся начальства? — Верно подмечено, - с легким раздражением повернулся на все еще не пропавшего Гусева Александр, - Меня попросили явится к Беляевым, и мне бы не хотелось этот откладывать визит в дальний ящик. — Тогда позвольте мне сопроводить Вас, Ваше Сиятельство. — Я не нуждаюсь в Вашем сопровождении, господин Гусев, - произнес он, уже ожидая как последний, поджав хвост, ретируется. Однако слова его не заимели должного эффекта. — Личным указом Его Императорского Величества, мне было поручено сопроводить Вас в случае, если в этом появится острая необходимость. От такого заявления Александр опешил. Личный приказ Николая? Зачем? Неужели Николай знал, что долго постельный режим возлюбленного не продержится? Тогда зачем было спрашивать клятву? Или же просто мера предосторожности? Скорее всего все из вышеперечисленного было замешано в принятии подобного решения. Повернувшись на пятках к собеседнику, уже собранный Александр Христофорович подошел ближе к нему, создавая ощущение давления. — Что ж, не смею тогда заставлять вас нарушать приказ самого императора, - произнёс он и вытянул руку, приглашая жандарма выйти. Порфирий покорно покинул помещение, пока шеф жандармов ненадолго задержался в глубине спальни. Найдя в одной из шуфлядок свой кошелек, тот, быстрым движением насчитал те самые пятьсот рублей, а после сунул деньги за пазуху. Для знатного человека, состоящего на службе царской семьи эти деньги были смешной суммой, но для остальной части России каждый рубль был на счету. Осознавая это, Александр Христофорович решил воспользоваться моментом и наконец выполнить свой долг как блюстителя порядка, кому не удалось найти настоящего похитителя. Затем, закрыв кабинет, тот направился к выходу из здания. Выйдя на улицу те улицезрели, как солнце постепенно близилось к горизонту. С минуты на минуту начнется закат. Императора на удивление все еще не было видно по близости. Быть может, решил провести этот вечер в компании господина Арендта? Видимо ответ на этот вопрос предстояло узнать уже после. Ровно, как и увидеть реакцию императора на несдержанную клятву. Вот, что по-настоящему гложило теперь Бенкендорфа, даже больше, чем неизвестность впереди. Насколько он будет зол? Возможно, впоследствии от его звонкого крика затрещат стены гостиницы. Или от чрезмерного разочарования он просто молча уйдет в свои покои, не одарив жандарма и словом? Или простит очередную глупость любовника, ссылаясь на его и без того нестабильное самочувствие? В любом случае, что бы ни ждало после, глава третьего отделения был готов столкнутся с любым проявленным гневом со стороны Николая. Да и к тому же, по всей видимости он и так не тешил надежды на то, что граф его не ослушается. Именно это осознание сильнее всего било по установленному доверию. И к нему спешил добавится еще один фактор. Перестав наконец витать, а облаках, Александр присмотрелся к сопровождающему. Поначалу мужчины шли нога в ногу, но вскоре априори более высокий Гусев начал вырываться вперед. Шел тот крайне уверено, будто бы уже изначально знал дорогу, хотя сам граф был уверен, что тот еще ни разу не бывал в той части города, где расположился скромный двухэтажный дом. Это насторожило еще больше. — Постойте, господин Гусев, - резко остановившись сказал граф, что заставило обернутся и Порфирия. — Откуда Вам знать, куда нужно идти? На лице подчиненного отобразилась смесь шока от осознания собственной допущенной ошибки. Ответить тот ничего не смог, да и этого уже не требовалось. — Что ж, если Вам нечего сказать, полагаю нам стоит обсудить частоту поступления к Вам подобного рода «приказов».