Брезгливым не смотреть

      Сулема пыталась это сделать ещё дома у Доктора. В недостроенном флигеле, который они только начинали отделывать изнутри — они согласились на предложение старика жить с ним на одной территории, хотя до переезда было ещё далеко.       Бункер жёстко отказался — он в принципе не мог себе разрешить такого, да и вообще представить, что можно где-то еще, кроме как в его убежище. Его тело даже не реагировало должным образом.       Но в голове, видать, застряло предвкушение действия, поэтому едва они оказались в их бомбаре да привели себя в порядок, он сам пришел на лежак к напарнице. Сулема пустила его к себе, ответила, чувствуя его возбуждение, но кончилось все не так, как он думал. Она уложила его поперек своей койки, чтобы ноги его свисали с краю, сама сползла на пол и устроилась между его колен, как тогда, когда «лечила» его от последствий пси-удара. Он запротестовал, она предсказуемо не послушалась, начала вылизывать его — сначала живот и внутренние поверхности бедер, а потом и другую часть его тела, которая к тому моменту уже явно требовала прикосновения.       На пару мгновений он подумал, что она остановится или он ее остановит, как обычно они делали до этого. Что это будет просто та самая жгучая прелюдия, которая заводит их обоих, и она быстро перейдет в более стандартное, взаимное действие, но ни он не решился ее оттолкнуть, ни она не оторвалась от него и не уселась ему на колени. Он сам не понимал, зачем оставил все, как есть. Возможно…захотелось попробовать, вспомнить телом, что оно будет, если не остановить ее. Узнать, насколько долго он продержится при такой интенсивности ощущений.       А Сулема будто угадала его мысли и намеренно взялась оттягивать его предел. Улавливала его движения, ритм дыхания, короткие стоны и меняла место, силу и способ прикосновения. Скользкие, гладкие прикосновения языка к чувствительной складке кожи под головкой сменялись почти неподвижным, горячим и мягко пульсирующим, облегающим ощущением, когда она почти полностью забирала его в рот и начинала посасывать. В такие моменты он комкал пальцами ее волосы и изо всех сил сдерживал себя от желания двигать бедрами, толкаться в ее рот — ему было невыносимо представлять, что бы она ощутила при этом.       Такие мысли остужали на короткое время, но Сулема опять возвращала его в омут его ощущений. Прикасалась руками, сжимала, гладила ноги, бока, живот, потом помогала себе рукой, пока языком снова почти невесомо прикасалась к кончику, давая прочувствовать разницу между ощущениями, на какие способно его тело. От едва уловимых, легких, вызывающих дрожь по спине, до жгуче-сильных, от которых перехватывает дыхание и схватывается напряжением все тело. Граничащих с болью.       В какой-то момент он начал выпадать из реальности. Возможно, Сулема продержала бы его дольше, медленно распаляя и доводя до предела, но в отличие от тела, с которым он хоть немного мог совладать, его память и чувства ему по-прежнему до конца не подчинялись. В какой-то момент накатили прошлые образы и ощущения, и вот уже не Сулема играет с ним, удерживая на грани, а Лота, только вместо бревенчатых стен его родного дома и мягкой постели старый, темный и обветшалый бомбарь, переделанный под жилища сталкера, а вместо постели лежак из ящиков, прохудившийся матрас и вытертые, линяляые одеяла, пережившие радиоактивную катастрофу восемьдесят шестого года. Он не мог допустить, чтобы Лота в таком жила!       От этой мысли он тяжело застонал, вздрогнул и будто опомнился от звука.       — …законтьйи, нье могу дальше… — выдохнул надтреснутым голосом, невольно выгнул спину, подаваясь вперёд. Она на миг оторвалась от него, заглянула ему в лицо, долю секунды вглядывалась… кажется, поняла его состояние и наклонилась обратно. Послушалась, стала быстро, но мягко, очень коротко, почти в одной точке поглаживать языком. Ощущение сладкого, расплавленного жжения потянулось от кончика до основания, пах стянуло, сжало, ноги задрожали, а за ними и остальное тело.       — Ммм… — Сулема застонала вместе с ним, вибрация ее голоса отозвалась в нем и его накрыло. Он ахнул, сильно дернулся, почти сел, упираясь руками в постель позади себя, согнулся и застонал — Сулема не останавливалась. Он вцепился ей в плечи, сжал, пытаясь оттолкнуть, но она только крепче обхватила его за бедра и прижалась, не давая отстранить, пока все не выплеснется.       Ему на мгновение стало почти плохо, тошно, мерзко от понимания того, что она ощущает, но он не успел зацепиться за это чувство, потому что предел ощущений прошел и накатила резкая слабость. Он согнулся ещё сильнее, не-то обнимая напарницу за плечи, не-то наваливаясь на нее, дыхание сбилось, его не хватало, тело непроизвольно вздрагивало от отголосков пережитого. Сулема не отпускала его, поглаживала руками по пояснице, не двигалась, но ощущение ее мягкого, влажного рта, заполненного горячим и вязким, казалось невыносимо острым, невыносимо…неуместным, неправильным, гадким… Он ощутил, как она тяжело сглотнула и его собственное горло сжалось в тошнотном спазме. Лихорадочно заерзал, отстраняясь.       Она отпустила его, позволила отодвинуться, вытерла ладонью рот и взглянула на него…       — Суоломэй… — он хотел спросить, «тебе не противно?» и осекся. В ее глазах, в ее раскрасневшемся лице, мокро блестящих губах было столько желания, блаженной усталости и…нежности? что он засомневался в своем вопросе.       — Нет, Пэр, мне не противно, — она чуть заметно усмехнулась и шустро обняла его за талию, прижимаясь лицом к животу, не давая снова отползти назад на постели, — Мне нравится чувствовать твое удовольствие.              Бункер спустя шесть лет жизни с нею медленно вспоминал, как это, чувствовать удовольствие самому от удовольствия другого, но все равно ум и тело цеплялись за прошлые представления, реагировали прежним образом. Ему многое в их постельной жизни казалось нелогичным, нерациональным, бесполезным или непонятным, но особенно трудно было принять мысль, что Сулеме проделывать такое именно нравится, а не она делает это из чувства долга, научного интереса, любопытства или ещё чего. Как и понять, что она в нем находит, почему ей в принципе не противно к нему прикасаться. Умом он вроде понимал, но глубже, каким-то нутром он никак не мог согласиться, что вот такое, в шрамах, изодранное его тело беспомощное и…жалкое в моменты боли или сильного удовольствия могло ей нравиться и она именно ХОТЕЛА к нему прикасаться.       Он хотел спросить это у Сулемы прямым текстом, но не получилось. Она увлекла его за собой на их чахлую постель, обняла, прижалась горячим боком к нему, укрыла их обоих и он совсем поплыл. Теплая, тяжёлая слабость заполнила мышцы, смешала мысли, склеила веки, он честно попытался заговорить, спросить, но у него получился только стонущий вздох, а следом его поглотил сон.              В убежище было тихо. Шуршал ветер в вентиляции, снаружи под землю пробивались слабые отголоски жизни — гул аномалии за сараем, вой собак. Внутри убежища никакого движения не было — Бункер и Сулема спали. В какой-то момент вязкую, неподвижную тишину разорвал трескучий скрежет открываемой двери сарая, заставил их обоих моментально проснуться, а следом послышались тяжёлые, шаркающие шаги.              — Йобаный радий, опять он приперся! — С судорожным выдохом зло прошипела ученая.       — Йа. Снова, — тихо пророкотал швед и пошевелился, чуть меняя положение ног — казалось, звуки сверху его только разбудили, но не испугали. — Нитьйего, скоро свалит.       — Ага. А потом опять вернётся, падла щупастая. Будет лазить, пока кого-то из нас не выловит. Пристрелить гада нужно. — Фыркнув, она села в постели, решительно собралась выбраться и идти мочить кровососа, который уже третью ночь приходил в сарай над их убежищем и рыскал там, чуя запах живой добычи, но не понимая, как ее достать.       — Стой…куда ты с голый задом? — Бункер ухватил ее за одежду на спине.       — Я не с голым, я в термухе. Ща из люка высунусь и пришлепну сволочь.       — Льежи! — Не поднимаясь, Бункер довольно жестко перехватил ее за руку повыше локтя, и дернул обратно к себе. — Нье нарывайся.       В голосе его послышалась сдерживаемая угроза, Сулема обернулась к нему спросить, в чем дело, да не успела. Наверху раздался дребезжащий грохот, хлопок, а следом — жуткий, сотрясающий стены, рев боли мутанта. А дальше полный хаос из лязга падающих бочек, инструментов, топота тяжёлых лап по бетонному перекрытию убежища, треска досок и снова воплей.       — Т-тьйего дэто быть? — Она невольно спросила Бункера на его манер, нервно оглянулась на лестницу, ведущую наверх из убежища — люк никто не трогал. Кровосос метался по сараю, сшибал все, что попадалось на пути, потом, судя по грохоту, выломал доски в стене, вылетел наружу и рев стал удаляться.       — Ледяной йож, — ответил швед, зевнул и потянулся, — Тьеперь дэтот кровосос уже не приходить сюда.       — Твою ма-ать… — Сулема присвистнула. Ледяной еж был одним из старых артефактов, который, как многие уже думали, перевелся в Зоне. По действию он был таким же, как и кристальный еж, взрывался от удара или резкого толчка, разбрасывая во все стороны острющие осколки. Только если осколки кристального можно было с грехом пополам вынуть, осколки этого быстро растворялись в теле жертвы, причиняя дикую боль. Доктор говорил, что ему раз не удалось спасти бедолагу, которого посекло такой дрянью. Он умер от кровопотери и болевого шока.       — Где ты его достал? Они ж перевелись…       — Нье перевелись. В Припьяти они снова появляться, — негромко ответил швед и, кажется, окончательно проснулся. Потёр глаза пальцами, огладил бороду, оглянулся по сторонам, будто ища взглядом что-то. — Полезный в хозяйстве штука.       Сулему морозом продрало по коже от того, что он где-то нашел, достал из аномалии и донес почти через всю Зону эту гребаную аномальную бомбу к ним в убежище да к тому же оставил в доступном месте без контейнера.       — Твою мать, Бункер… — она хотела, даже начала было ругаться на него и тут до нее дошло. Он специально его там оставил. Он запретил ей с вечера подходить к бочкам в углу сарая и вообще что-то в нем трогать. Говорил, если надо выйти — вышла и зашла, очень осторожно, не хлопая дверью.       — Ты поэтому сказал про бочки?       — Йа, — он сел на постели. Очень спокойно, с глубокой усталостью в глазах глянул на нее и добавил: — Нье хотеть больше открыто воевать с дэтот явлар мутанты. Ты говорила беретьй себя…я делать.       — Бункер… — она на мгновение растерялась от его слов, хотела было обнять, и остановилась, увидев, как изменилось его настроение. Он как-то вдруг потупился, опустил голову и сник, пряча глаза.       — Ну, ты чего? Это нормально! — Она догадалась, почему он так смутился — для него это скорее напоминало трусость, а не бережность к себе. — Это правда нормально, это не слабость. Это менее опасная стратегия выживания.       — Рммф! — С невнятным рычанием он тряхнул головой, будто отмахиваясь от ее слов, подался встать и перебраться через ее ноги, чтобы выбраться из постели.       — Куда ты? — Она придержала его за штанину.       — Пить хотеть.       — Я принесу. Полежи. — Ее рука переместилась ему на руку ниже локтя, сжала — сердится. Напряжен, резко оглянулся, зыркнул на нее — брови нахмурены, глаза потемнели в густой хаки, на переносице жёсткие складки. — Я тоже хочу пить и мне быстрее встать.       — Ум-ммф… — он тяжело выдохнул и сел обратно. Согнулся, обхватил голову руками, прикусил губу — явла квинна! Из-за нее все теперь в голове путается и меняется, и ему не по себе от этого. В другой раз он бы послал ее и вскочил сам, но теперь…не было желания огрызаться. Было желание получить такую простую вещь, как кружка воды, не будучи в полубессознательном состоянии.              Сулема сползла с ящиков, прошлепала босыми ногами через все убежище до угла, где стоял водоочиститель, набрала из канистры воды в большую железную кружку и сначала напилась сама. Потом набрала ещё и пошла обратно к шведу. Он приподнялся, сел, протянул руку за кружкой, но Сулема не подала. Села рядом с ним на матрас, сама немного отхлебнула, сжимая губы, усмехнулась и потянулась лицом к его лицу.       — А? — Бункер удивлённо округлил глаза — что за нафиг?       Химичка только ещё шире усмехнулась, вглядываясь ему в глаза, провела ему пальцами по губам, а следом приникла к нему, целуя, и передавая глоток воды.       Бункер внутренне вздрогнул — твою мать! , но принял — такого ещё не было. Даже когда его порвали чернобыльские псы и он чуть душу Одину не отдал, когда потом от слабости еле мог есть и пить, она так не делала. Это было что-то новое в ее арсенале, что-то непривычное и тревожное, потому что сейчас на ее губах он мог ощутить собственный вкус. Это казалось дико, гадко и одновременно завораживающе, как ритуал саамских шаманов, когда для того, чтобы вылечить загнившую рану, они вскрывали ее и высасывали гнилую кровищу, запивая варевом из каких-то трав и насекомых.       Он весь напрягся, но Сулема не удерживала его, только тягуче, мягко провела пальцами по горлу вниз, мазнула по ключицам и отстранилась. Снова вгляделась ему в глаза.       Что-то странное, новое было в ее взгляде. Что-то, что он не мог распознать, какое-то очень направленное на него мягкое внимание и одновременно едва уловимая хитрость.       — Ты тьейго, накуриться? — Ничего другого из объяснений ему в голову не пришло. Ее действия, ее взгляд граничил с психоделическими выходками, которые он видел несколько раз среди накуренных свободовцев.       — Нэи, — Сулема усмехнулась во весь рот, подала ему кружку с водой и немного отодвинулась, давая ещё и пространство. — Просто пытаюсь показать тебе, что в этом нет ничего противного.       Он пытался пить когда она говорила и едва не подавился водой.              Дальше никто ничего говорить не стал. Бункер напился, выбрался из постели и с мрачным видом пошел к буржуйке растапливать ее. В убежище холодало. Сулема некоторое время наблюдала за ним, как он заметно дергано и сердито отламывает от более толстых досок тонкие щепки, как укладывает растопку в печь, разводит огонь. Оранжевый свет артефактов, заменявших им светильники, обрисовывал контур его тонкой, крепкой фигуры на фоне темного пространства, оттенял лицо, когда он поворачивался боком к ней. Она видела, что он был погружен в себя. Молчал, не говорил ничего. Осмыслял, что она с ним делала, и что он при этом чувствовал.        Он сам начал это. Он даже у нее временами спрашивал, что именно она ощущает и не только в одной постели с ним. Прикосновения, цвета, запахи. Ему стало интересно узнавать, как именно она ощущает этот мир. И если Сулема часто могла ответить ему на такие вопросы, он сам едва мог подобрать слова, чтобы описать ей что-то сложнее, чем «плохо», «удовольствие» или «нормально/обычно».       Понимая, что момент очень подходящий, но хрупкий Сулема встала с ящиков и направилась к шведу. Огонь в печи разгорелся и он теперь просто сидел на низкой, деревянной коробке от консервов и смотрел на пламя. Она подошла, села рядом на пол. Он не обернулся.       Она видела смятение в его глазах, когда предлагала ему напиться, поэтому теперь не стала дергать с вопросами и начинать разговор первой. Ему нужно было время, чтобы понять, что он чувствует. Ему нужно было дозреть до желания заговорить о чем-то. И пока это не случилось, у нее была возможность просто находиться рядом. Чуть прикоснуться плечом к его ноге, может, подать доску потолще и соприкоснуться пальцами, когда он возьмёт из ее руки. Просто быть рядом, чтобы он чувствовал, что не один, как был много лет раньше. Что ему теперь есть у кого спросить, если не может разобраться, есть с кем поделиться своими мыслями, если придёт потребность.       Но он молчал. Минуту, две, десять. Сулема просто сидела рядом. Полчаса, час… швед напихал в топку дров потолще да поплотнее и вернулся обратно на свои ящики. Лег, но лицом к стене не отвернулся. Значит, не закрывался полностью. Сулема ушла на свои, хотя и хотелось подсесть к нему рядом. Он очень не любил, когда у него стоят над душой, и она знала, что если сейчас сделает, чего хочется, то рискует не только нарваться на грубость, но и захлопнуть его надолго. Поэтому она поступила разумнее — заняла себя делом. Зашила свою и его одежду, которую уже пора было зашить, да стала собираться спать. Была глубокая ночь, Бункер, похоже, заснул, во всяком случае развернулся на бок лицом к еей и глаза его были закрыты.              — Суоломэй, затьйем ты дэто делать? — Спросил он неожиданно, когда она вернулась в бомбарь после похода по нужде, ругая про себя кровососа, который все перевернул в сарае.       — А? — Она даже вздрогнула от его голоса, так неожиданно он прозвучал.       — Ты заставлять мей тьйувствовать странный вещи. Затьйем? — Он приподнялся на локтях на постели, открыл и поставил на стол бокс с ещё одним светящимся артефактом. В убежище стало светлее.       — Какие странные? — Она поняла его вопрос, поняла, что теперь можно и подошла к нему, села рядом в ногах на ящичный лежак.       — Нэи, снатьйяла ты ответь мей, Сулема. Затьйем?       Она немного растерялась — не получилось его заболтать. Сидит смотрит внимательно, напряжённый, лицо серьезное. В зеленоватых глазах яркие блики от жёлтого артефакта, от чего радужки кажутся ещё светлее. Горячая, жесткая рука ложится ей на колено и крепко сжимает — требует.       — Чтобы ты снова чувствовал. Вернул себе свои ощущения.       — Затьйем? — Светлые глаза ещё больше, в голосе искреннее недоумение. — Дэто мешать здесь жить!       Сулема качнула головой.       — Не так. Это мешает выживать. Но делает тебя живым.       — Н-нггх… — оскалившись, Бункер отвернулся, отпустил ее ногу. — Й-йявлар!       — Да. Это трудно. Но это то, что делает тебя живым, — она мягко погладила его по руке от плеча до запястья, провела пальцами по венам на внутренней стороне, погладила напряжённую кисть. — Твои чувства и ощущения — часть тебя. Ты вынужден был от них отказаться, чтобы выжить, но это было как отрезать часть себя.       — Самокастратсийа… — с едкой, горькой усмешкой выплюнул он и пересел иначе, положил выпрямленные руки на согнутые колени, низко опустил голову и замотал ею.       — Не смешно, — у Сулемы дернулось все внутри от такого слова. — От этого и сдохнуть недолго.       — А тьйего я мог ещё? — Швед неожиданно крикнул и вскинул голову, глядя ей в лицо горящими глазами. — Тйего я мог в тех условий? Если бы я жалеть себя и поддаваться тьйувствам — я б сдохнуть ещё в первый год здесь!       От крика на его шее проступили вены, Сулема дернулась, но скорее от неожиданности его реакции, чем от страха. Он не злился…он не собирался ей причинить вред. Он выплескивал свою боль, которой в нем собралось больше допустимого.       — Я знаю, Пэр. Я помню. И я не виню тебя ни в чем. Я просто пытаюсь показать, что теперь можно иначе. — Она положила руку ему на лодыжку, сжала. — Теперь ты знаешь Зону и у тебя есть все ресурсы для жизни: ты получил ранг в местном обществе, ты больше не один, ты узнал меня, убедился в моей надежности и… при мне, наедине ты МОЖЕШЬ быть самим собой. Тебе можно чувствовать.       Лицо Бункера исказилось ещё сильнее, он отвернулся, нервно дернулся не-то встать, не-то пересесть, не решился, уронил руки по бокам, а следом с силой треснул кулаками по постели и стонуще зарычал.       — Затьйем?!       — Потому что ты живой человек, а не робот, — Сулема снова коснулась его ноги, погладила. — Доктор говорил тебе слушать свое тело и интуицию, но чтобы их слушать, нужно сначала разрешить им говорить.       — Нье понимаю, Сулема…нье понимаю! Как дэто связан? Мое тьйувство аномалий и то, тьйего ты делать? Мой интуиций и…       Он махнул рукой и скривился в отвращении.       Она пересела к нему ближе, устроившись с боку на ящиках, приобняла за спину.       — Можешь, конечно, злиться на меня, но я скажу. Как бы это тебе глупо или обидно не показалось, но, похоже, секс для твоего тела стал той ниточкой, которая связывает тебя с ним. Это единственное из естественных ощущений, которое ты себе условно разрешил, потому что это инстинкт, от которого никуда не денешься.       Бункер зажмурился и замотал головой.       — Сулема, я тьебя сейтьйас тресну! — И в самом деле весь напрягся, сжал кулаки, будто готов был кинуться в драку.       — Это будет оправдано. Ты злишься сейчас. Но это тоже часть тебя. Твоя злость, твоя боль, твое удовольствие, твои мысли и эмоции, творчество, все, что не критически важно для выживания, все равно это части тебя и они важны.       — А-арх! — С жутким криком он рывком схватил Сулему за тельнуху на груди, рванул на себя и как бы приподнял, вперился ей в лицо жутким взглядом.       — Нье лезь мей в душу! — Прохрипел сквозь сжатые зубы, но Сулема на удивление не пискнула и не испугалась.       Перехватила руками его запястья, чтобы получить дополнительную опору, потом одну отпустила и совершенно неожиданно для него погладила его по щеке, бороде.       — Пэр, ты же знаешь меня. Я всегда на твоей стороне.       — От того и хуже! — Хватка его ослабла, он отпустил напарницу и добавил: — Я знать, что могу тьебе доверять. Но внутри, тут! — он хлопнул себя ладонью по виску, — Тут все противится! Мей страшно!       С этими словами запал его ярости иссяк, он как-то потерянно сник, сгорбился, свесил руки и весь задрожал.       — Я вижу… после того, что ты пережил с Сандером, бандитами и тем психом ты органически не мог больше доверять людям. Для тебя это было опасно, а человек, если живой и не дурак, всегда боится того, что опасно. Поэтому, твой страх сейчас — это естественная реакция.       Она осторожно прижалась к нему крепче, стала поглаживать одной рукой по голове, по затылку и шее, а другую прижала ему под солнечным сплетением.       Он судорожно вздохнул, согнулся и обхватил себя руками.       — Откуда ты дэто знать…       — Доктор научил. После того, что случилось с тобой возле аномалии, он мне очень много полезного рассказал, чтобы я сама не свихнулась от страха.       — М-ммгхх… — швед толком не ответил. Простонал что-то невнятное, прислонился к напарнице и ткнулся ей головой в шею.       — Все нормально, Пэр…это естественно. Это разрядка.       — Нэи…м-мей трясти, как собаку…       — Твое тело само знает, как ему лучше сбросить страх.       — Уг-гх…              Какое-то время они так и сидели. Он прижимался к ней, она медленно гладила его по голове, плечу, спине, а когда он немного расслабился, спросила:       — Вот так, что ты чувствуешь сейчас? — Ее рука легла ему обратно на живот у солнечного сплетения.       — Нье знать. Ты прикасаться.       — Угу. А какое это прикосновение? На что оно похоже, как ощущается?       — Теплое, — коротко буркнул он куда-то по прежнему ей в плечо. — Похоже на твой руку. Какой ещё?       — А так? — Она немного сменила позу, другой рукой забралась ему под волосы на затылке и пальцами немного помассировала кожу.       — Уг-гх… Дэто инатьйе. Мурашки по…по голове, спине.       — А о чем они говорят? Что значат для тебя или на что похожи? Может, с чем-то связаны?       — Ммм… Бункер тяжело вздохнул и задумался, замолчал на какое-то время. Потом чуть ворохнулся, приподнял голову и глянул Сулеме в лицо.       — Мама так гладить в детстве… — глаза его блестели мокрым, битым стеклом. — Утешать, когда я разбивать сьебе нос или ноги…       — Утешение?       — Й-йа…och…säkerhet…       — А?       — Бьезопасность, — он произнес это слово так…бережно. Будто оно было хрупким, как «скажут», «säga» в тот день, когда он просил Йоке и Пэра самостоятельно подтвердить их желание остаться у него в убежище на ночь после кислотного дождя.       «Йобаный радий…» Сулема прикусила губу, чтобы не выругаться вслух — от его слов стало больно. Щемящее, саднящее чувство, какое обычно возникало у нее при виде его в уязвимом состоянии, сейчас в миг выросло до размеров Годзиллы и захлопнуло на ней свою пасть где-то на уровне сердца.       Вся его история выживания в Зоне, которую он рассказал ей в дождливое лето полтора года назад, все те невыносимые, жуткие события, которые он пересказывал как хронику, когда она начала всплывать в его памяти, теперь обрели новое измерение в виде глубинной, игнорируемой боли от несовпадения жестокой потребности в защищённости и реальных условий его жизни, где безопасным не было ни что, даже его прежнее убежище, которое он считал своим домом.       Она не нашла слов, чтобы ответить ему, продолжить разговор. Уткнулась лбом в его лоб, прижала ладонь к его щеке и зажмурилась, чувствуя, как самой слезы жгут глаза.       Он тоже молчал. Не говорил больше ничего, не двигался. Неловко, неудобно прижимался к ней, только мышцы на плечах и спине между лопаток дрожали мелкой, неуёмной дрожью.       Сулема потянулась за старым одеялом и накрыла им его, погладила там, где дрожало.       Он снова свернулся, упёрся лбом в колени, замер, будто в оцепенении.       Сулема тоже некоторое время сидела молча, отходя от собственной реакции на его слова, осмысляла, думала. Она не закончила, она не ответила ему, только дала увидеть собственные ощущения, но не показала, что делать с ними. А нужно было.       — Пэр… — она тихонько позвала его, погладила по затылку, перебирая отросшие светлые волосы, — Я могу сделать что-то для тебя сейчас? Ты хочешь что-нибудь?       Он ответил не сразу. Посидел ещё какое-то время, несколько раз глубоко вздохнул от чего плечи и спина заметно вздрагивали, поежился.       — Varmt… Jag fryser så… — Пробормотал наконец на своем и скособочился ещё больше, стал заваливаться на бок, пока не лег, подтягивая колени к груди. Сулеме пришлось встать с ящиков, чтобы дать ему место и присесть на корточки перед ним, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       — Тебе холодно? — Слова его звучали знакомо, она догадалась, что они значат, но на всякий случай уточнила.       — Й-йа… — выдохнул он и еще сильнее свернулся, обхватывая себя руками.       — Сейчас. Сейчас я принесу теплого. — Она укрыла его полностью, встала и пошла к печи, где на крышке стояла мелкая кастрюля с нагревшейся водой.       — Нье хотьйу пить… — Тихо проговорил он, даже не уверенный, что она его услышит.       Но Сулема хотела не напоить его теплым. В одной из заброшенных хат на кордоне она давно ещё нашла целую резиновую грелку и забрала себе. Пользовалась ею время от времени, когда еще в их убежище не было печки, после запрятала в один из своих ящиков с вещами, а теперь поняла, что это именно то, что нужно, и снова достала. Набрала воды в нее, завернула в тельник от собственной термухи.       Бункера колотило, но это было не от холода. Его тело буквально пыталось вытрясти то, что осталось после пережитого — застрявший глубоко ужас и чувство беспомощности. Она не могла это отменить или выключить в нем, но могла помочь его телу чуть мягче пережить.       — Давай немного помогу. — Обратилась, раскрывая его спину сверху и просовывая под одеяло теплую грелку.       — Уг-гх! — Он сдавленно охнул, подался к теплу, плечи его ещё сильнее задрожали, — Только нье уходи сама…льяж рядом.       Сулема внутренне вздрогнула от его слов, от его надломленного голоса, но вслух ответила:       — Хорошо. Тогда подвинься немного, я лягу сзади, если ты не против.       — Йа…летьй.              Ему было трудно дышать. Непонятное напряжение в спине, плечах не походило ни на что из того, что ему доводилось раньше испытывать. Ни на нудное, тянущее, какое бывает после тяжёлой работы, ни на жесткое и сводящее, как от реакции на аномалии. Другое. Глубокое, очень настойчивое, но слабое, не причиняющее боли, скорее нечто похожее на предельно неприятный внутренний зуд, который невозможно унять простым почесыванием. Он не понимал, что с этим делать, не знал, куда себя деть, как избавиться от этого ощущения, он дрожал, ерзал плечами, но это мало помогало. Сулема сделала с ним что-то, что запустило непонятную реакцию в его теле и он попросту не знал, как с нею справиться. Его прежние инстинкты, почти звериная сущность, которая помогла выжить в те страшные сутки, когда он очнулся в заваленном убежище с арматуриной в ноге теперь были дезориентированы. Объективно не происходило ничего, что могло восприниматься как опасность, но он чувствовал себя так, будто происходит катастрофа.       Не мог справиться с тем, что чувствовал. Не мог избавиться от злости и боли, дерущей душу после слов Сулемы, не мог задушить в себе желания поддаться ее действиям. Не мог даже сдержать дрожи, сводившей ему плечи и спину, поэтому, когда она прижала ему к спине теплый пузырь с водой стон вырвался непроизвольно.       Он потянулся к этому теплу как к чему-то вожделенному, а когда Сулема забралась на ящики, легла сзади и сама прижалась к нему — еле сдержал крик. Он будто прикоснулся, дотянулся и получил то, чего был лишён так много времени, будто зачерпнул холодной воды из ручья после многих дней иссушающей жажды. Это было настолько желанно, что едва переносимо.       А химичка, зараза, не собиралась останавливаться. Упёршись одной рукой в постель, другой, свободной принялась гладить его по голове, плечу щеке….       — Ты в порядке, Пэр, все нормально. Все естественно. Это не болезнь и не сумасшествие. Просто твои раны заживают.       Ч-черт! Было же уже подобное ни раз. Когда он рассказывал, как убил Сандера и пережил первый выброс, как пытался вернуться домой и звонил Лоте... Было! Почему сейчас так? Прикосновение, тепло, тихий, успокаивающий шепот над ухом почему-то как впервой резанули по сердцу кривым осколком стекла.       — Нье говори…прошу. Молтьйи. Нье надо… мей плохо! — Просить отвратительно, но иначе невыносимо. А она послушалась на удивление. Ответила «хорошо, я слышу тебя» и прижалась лицом, губами к его виску, обхватила свободной рукой поперек груди.       Сердце колотится. Почувствует же, но он не может этим управлять. Тепло на спине, почти горячо, тепло от соприкосновения с ее телом, тепло вокруг, под одеялом. Оно проникает в него, просачивается в мышцы, медленно растворяет и смягчает напряжение, от чего его, черт возьми, на какое-то время начинает колотить еще сильнее, но потом проходит. Дрожь стихает, стекает со спины вниз, на грудь и живот, слабеет, в ногах уже едва ощущается и окончательно тает где-то на уровне лодыжек.       Сулема молчит. Держит его, обнимает. А ему в голову лезет новая ещё более гадкая мысль: она ласкает его, пытается вернуть ему его чувства, старается для него, а он видит Лоту. Предательство. Предательство, которое он не может контролировать, потому что оно происходит не по его воле. Его память возвращает ему образы и ощущения настолько неожиданно и реалистично, что он воспринимает их как реально происходящие и от этого страшно. Теперь Лота, в прошлый раз был он сам. Мертвый, растерзанный, выпотрошенный перед Сулемой, перед контролёром, который подчинил ее себе и кормил ее его кишками.       От этой мысли замутило, горло свело спазмом, он дернулся, чуть подался вперёд, в сторону стола, где так и осталась стоять кружка с водой. Сулема отпустила. Он дотянулся до посудины, схватил, давясь, сделал несколько мелких глотков и поставил (почти уронил) на пол.       Снова тяжело лег на место. Сулема горячо обняла его, облепила собой как черный комиксовый Веном, прижалась, обхватывая его ноги своими, обнимая одной рукой через грудь.       — Как ты, Пэр? — Спросила тихонько на ухо.       — Мутит… — он ответил, а внутри все сжалось от мысли, что она может спросить, почему. Он не хотел говорить. Не мог. Не было сил, не было духу пересказать, что ощущает и видит. Выговорить это все.       — Дыши глубже. Со мной, — она переместила руку ему к солнечному сплетению, мягко нажала. — Как я. Повтори.       И глубоко вздохнула. Задержала дыхание на пару секунд, потом очень медленно выдохнула.       — Попробуй. Вдох… — С тем же мягким нажимом она повела ладонью ему вверх по груди к ключицам, подталкивая повторять за нею.       Он поддался. Вдохнул, почувствовал, как под диафрагмой зашевелилось колючее, тревожное ощущение, задержал дыхание вместе с Сулемой, потом выдохнул, когда она сделала это сама и повела рукой вниз по его груди. Пусть так. Пусть дыхание. Пусть что угодно, лишь бы отвлечься. Лишь бы выгнать из головы эти чёртовы мысли. Предательство. Беспомощен. Не может справиться с самим собой.       — Я тут. Ты тут. Мы живы. — Снова заговорила она и повторила круг вдоха и выдоха. Он вместе с нею. После четвертого раза отчаяние в голове немного отступило, мысли перестали метаться как осы в банке. Он рвано, глубоко вздохнул и выдохнул.       — Tack, Суоломэй… — проговорил, перехватил ее за руку и прижал себе справа под ключицей, куда когда-то попала пуля.       Напряжённый, горячий, но уже не дрожит. Почти. Только сильнее и сильнее сжимает ее руку на своем плече.       — Пэр, отпусти немного, больно уже, — тихо попросила Сулема, когда его хватка стала слишком крепкой. Бункер лихорадочно отпустил, почти оттолкнул ее руку.       — Нет-нет, не убирай, — она мягко поймала, сжала его длинные пальцы, потянула обратно, — Если тебе нужно, держи, только чуть мягче.       — Й-йа…нужно. Дэто…снимать ту боль… Как фантомный боли. Трудно объяснит… — Пробормотал он и прижал обратно руку Сулемы к своему плечу. Ему в самом деле было трудно подобрать слова, чтобы высказать, почему ему так нужно сейчас такое прикосновение.       — Твое тело помнит ее. Физически рана зажила, но страх и боль, которые ты испытывал тогда, застряли возле этой раны.       Бункер хмыкнул, помолчал, потом поерзал и спросил:       — Дэто…летьйится как-то? — Он даже немного обернулся к Сулеме. В усталом, болезненном взгляде промелькнуло любопытство.       — В какой-то степени да. Ты можешь высвободить это. Просто вспомни, что ты тогда очень хотел и не мог или запрещал себе делать. Кричать, материться, свернуться в клубок… Что угодно. Вспомни, чего хотело твое тело в тот момент и сделай это. Только если хочешь и есть силы.              — Хмм-мм… — Он мрачно отвернулся от ученой и снова хмыкнул. — Я сомневаться, что дэто помотьй.       Хмуро буркнул и опять прижал руку к пострадавшему когда-то плечу.       Некоторое время он молчал, не двигался. Сулема легла ровно, немного расслабилась, но все равно прислушивалась к нему. Он не реагировал. Лежал, казалось, начал дремать. Дыхание стало глубже, заметнее и чаще.       Она решила убедиться, что он заснул, чуть приподняла голову, подсунула под нее руку и выглянула из-за его плеча. На столе напротив его лежака стоял новый никелированный бокс для артефактов и в нем как в зеркале отражалась верхняя часть лица шведа. Вихрастая макушка, лоб, брови и глаза, крепко зажмуренные в сдерживаемом хаосе эмоций. Увидев это, она поняла, что он не заснул и уж точно не отмахнулся от ее предложения, а наоборот погрузился в свою память и страхи, и теперь пытается удержаться за какие-то свои защиты, чтобы не дать им захлестнуть себя бесконтрольно. Ей стало немного не по себе от такого наблюдения, будто сделала что-то нечестное, подсмотрела очень личное, только она не успела поймать это чувство и осмыслить. Бункер беспокойно завозился, подтянул колени к животу, задышал сбивчиво и рвано, а потом вдруг во весь голос заорал:       — Hjälp mig!       Сулема аж дернулась от неожиданности. Он выскользнул из ее рук, скорчился, приподнявшись на локтях, вскинул голову, глядя куда-то вперед и вверх, снова крикнул.       — Hjälp! Jag är här! — С силой треснул кулаком по матрасу так, что загудели ящики, еще и еще, — Jag är hä-аr!       От его крика у Сулемы сжалось сердце, ей захотелось отвернуться, чтобы не смотреть, не смущать его своим взглядом в такой момент, не видеть его искаженного отчаянием лица, но она остановила себя. Чуть отодвинулась, давая ему пространство, перевела взгляд на его спину, чтобы не смотреть пристально, положила руку ему на плечо. Я тут. Я с тобой.       Бункера снова колотило. Он задыхался не-то в сухом плаче, не-то просто в физическом отклике страха, застонал, потом сел на колени и свернулся весь, упершись головой в ящики.       Сулема осторожно накрыла его одеялом. Он дернулся.       — Jag är här… — простонал изнеможенно, схватился за края одеяла и попытался завернуться в него плотнее.        — Да-да, ты тут. И я тут. Ты больше не один, Пэр. Ты выжил. Ты дождался. Прости, что пришлось так долго. Я тоже очень боялась не успеть. — На последнем слове голос Сулемы дернулся, она сама едва не скривилась от того, что вспомнила. В тот раз, когда швед остался ждать их с Доктором, пока они латали более пострадавшего бедолагу, она сама боялась неимоверно. Зная, что он раненый лежит в доме и ждет, когда они освободятся, она изо всех сил старалась не спешить, чтобы не наделать ошибок и не навредить тому парню, над которым они со стариком работали. Леха Груша. Нейтрал, попался стае собак. Еле сбежал, его притащили Доктору долгари. Выжил. Смотался из Зоны.       — Ем-му…быть нужнее, — хрипло буркнул швед, передернулся дрожью.       — Это не отменяет твоей боли.       Поднявшись на колени, Сулема обняла Бункера за плечи, как бы прикрывая собой.       — Ты не против?       — Тьйего?       — Что я тебя обниму.       — Н-нэи… Так быть теплее.       Он не поднимал головы, не поворачивал к ней лица и не смотрел по сторонам. Какое-то время так и сидел на коленях в свернутой позе, уткнувшись головой в постель и прикрывая затылок руками.       — Тьйего все так? Тьйего ты сделать с мей? — Спросил через время очень тихо и почти безразлично. В голосе сквозила жуткая усталость.       — Это не я. Это просто пришло время. Ты возвращаешься к себе прежнему, тому, кем был до Зоны.       — Дэто так херово… — Он глубоко, прерывисто вздохнул и пошевелился, но не развернулся.       — Оно иначе быть сейчас не может. Ты возвращаешься как бы обратно в тело Пэра, и теперь через него, через его глаза, через его чувствительность переживаешь то, что выдержал Бункер.       — Йобаный радий…       — Именно. Но это пройдет, так не будет всегда. Это как ожог, с которого слезла кожа. Со временем она зарастёт и больно больше не будет. Ты получил немного безопасного пространства и теперь у тебя есть возможность восстановиться хоть от части.       — Безопасный пространства? — Бункер дернулся и даже повернул голову к Сулеме от этих слов. — Гдье? Ты тьйего? В Зоне нет безопасный пространство! Даже тут, в бомбаре!       — Я помню, — она поймала его руку, сжала пальцы, но поняла, что этого не достаточно. Ей нужно было видеть его лицо. Чтобы это сделать она отлепилась от него, аккуратно выбралась с лежака и села на полу на корточки так, чтобы ее глаза оказались напротив его лица. Он заворчал.       — Затьйем ушла?       — Затем. Посмотри на меня, Пэр. — Она тронула его за висок, запустила пальцы в закрывающие лицо волосы. Он неохотно поддался. Глаза были красными, болезненными, но сухими.       — Я все помню. Я помню, что с тобой произошло. Я помню, что Зона не может быть безопасной в принципе, но позволь сказать: что бы ни случилось, ты больше не будешь один. И даже если нас тут опять завалит — тебе больше не придется в одиночку откапываться и освобождать себя.       — Если нас тут завалить снова — нам вообтьйе не придется больше откапываться. И нитьйего больше не придется.       — Тогда то и будет. Но до тех пор ты не останешься без помощи.       — Уг-гх… — он тяжело лег на бок, потянул обратно на плечо одеяло и некоторое время возился, умащиваясь. Потом очень внимательно, изучающе посмотрел на Сулему и спросил:       — В тьйебя тьйего, Грави вселиться? — Губы его при этом болезненно скривились в чем-то отдаленно напоминающем усмешку.       — А? Грави? Почему? — Сулему сбил с толку его неожиданный вопрос.       — Ну…дэто она мотьй летьйить и воскрешать убитый. Как Тьйерный сталкер наоборот.       Сулема поняла его мысль и усмехнулась.       — Нет. Просто за шесть лет жизни с тобой я, кажется, начала понимать тебя по-настоящему.       Глаза Бункера на миг округлились, потом он фыркнул, потянулся к ней и неожиданно сам обнял, уткнулся лицом куда-то в плечо и пробормотал, мешая шведский и финский:       — Min jävla kulta nainen *1…