Брезгливым не смотреть

      Середина ноября. Погода в Зоне на удивление держалась относительно сухая, поэтому Бункер большую часть времени проводил за работой на улице. Они с Сулемой все же послушались совета Болотного Доктора и перебрались к нему. За лето привели в жилое состояние времянку на его подворье и перетаскали из убежища шведа все самое необходимое для жизни, да только места там было определенно мало. Крохотные сени и комната, где помещались печка, их с Сулемой ящичные постели, маленький стол и старый, облупленный шкаф с самым необходимым. Был ещё чердак, туда тоже загрузили часть нужных вещей, и сарай. Там оставили все небезопасное: артефакты, часть химикатов, часть боеприпасов.       Бункеру не нравилось так, он привык, что все его вещи находятся постоянно в зоне досягаемости, поэтому, как только закончили с времянкой, он сразу взялся за подготовку к постройке большего дома. Один вечер он долго и обстоятельно объяснял, как строились у них дома деревянные срубы, Сулема слушала, охреневала, не перебивала и думала, что напарник задумал несусветное. Столько работы проделать в одиночку (ну, ладно, в компании Дым Дымыча, ее самой и иногда Доктора или приходящих сталкеров), казалось непосильно. Но, упрямый швед настоял на своем и уже в начале осени начал заготавливать бревна. Пилил длинные сосны по окраинам болот, таскал, когда на старой тачке, когда волоком, зачищал, укладывал на хранение…за зиму думал насобирать нужное количество.       Сулема помогала, как могла. Когда непосредственно в работе, но чаще в хозяйственных делах и первый раз за много времени в Зоне ощутила себя…женщиной. Не химиком, не сталкером, а именно женщиной, которая помимо неизбывной работы в лаборатории или в лазарете с Доктором, теперь поддерживала полностью их нехитрый быт. Стирала одежду, готовила еду, поддерживала тепло в домишке с началом холодов. Помогала Бункеру вернуться к жизни из режима выживания.       А он… менялся. Все ещё психовал, срывался, ругался, временами тосковал, напивался, но больше не пытался себя преднамеренно покалечить или прикончить. Неожиданно рассказал ей о Белом Вороне — ком-то, вроде шамана, как она поняла, который предлагал ему стать учеником и уйти с головой в языческие дебри их скандинавских верований. Сулема тогда ошарашенно смотрела на него, ожидая услышать его решение и выбор, но он только ворчливо выругался и сказал, потирая татуировку на шее сзади:       — Мей тьйуть не сдох от земли мертветса, хватит с мей дэтой потусторонней пакость!       И ее как-то отпустило.       А он, в самом деле, все больше брался за приземленную, почти мирную работу. Чинил электронику разным раздолбаям, забредавшим к Доктору, помогал ей, Сулеме, со сбором артефактов и трав, и уже совсем редко соглашался отлавливать и отстреливать мутировавшую живность в округе. Не было особо времени на далёкие и долгие вылазки, да и…сил…или желания? Особого тоже не было. Он понимал, теперь очень отчетливо понимал, что, рискуя собой, ставит под угрозу и жизнь Сулемы. После того чертова случая с контролером, у него будто что-то сломалось в голове. Он явственно увидел в действии возможные последствия своего пренебрежения жизнью.       Может, потому и не запрещал Сулема делать то, что она с ним делала? Ковыряться в его душе, как в гнилой ране, иссекать то, что уже нежизнеспособно? Может быть. Он не понимал. Чувствовал, скорее, и теперь на свой страх и риск не отмахивался от подобных ощущений, а прислушивался. Хотя и на это тоже не всегда хватало сил. Временами его от усталости хватало только на то, чтобы ввалиться в дом, кое-как привести себя в порядок и рухнуть спать. В подобном состоянии он мог даже забивать на еду, поэтому Сулема старалась следить за этим и подсовывать ему в перерывах между работой то миску каши с мясом, то ухи, то ещё чего съестного.       В этот раз она сделала то же самое. Был четвертый час по полудню, она отложила записи последних опытов с сорбирующими вытяжками (хреновую воду на болотах никто не отменял), разогрела кулеша, насыпала в два армейских котелка и вышла на улицу       День был тихий и светлый, садилось солнце, красило небо и воздух, редкие тучи в золотые и сине-свинцовые краски. Длинные тени стлались от построек и деревьев во дворе, за забором сколько позволял обзор, все затягивалось прозрачным туманом. Если не смотреть в дальний угол двора, где уже неделю гудела и стреляла зелёными искрами комариная плешь, да не выходить далеко без оружия, то можно было бы назвать окружающий пейзаж красивым и умиротворяющим.       Но с болот ветром доносило вой гнилей, где-то в стороне армейских складов орала дуриной химера. Не-то раненая, не-то размножаться ей приспичило… Сулеме особо не было дела до нее. С двумя котелками и пакетом хлеба она вышла за дом, где возле дальних ворот, выходящих на заброшенное, заболоченное поле, работали Бункер и Дым Дымыч. В этот раз Сулема застала их за укладыванием новых, зачищенных бревен в общую стопку.       Излому при всей его костлявости силы было не занимать — он наравне со шведом таскал длиннющие сосновые и тяжёлые не-то осиновые, не-то ольховые ровные стволы, помогал обрезать сучья, снимать кору и укладывать в штабель. Бункер в конце покрывал специальным составом торцы каждого бревна, чтобы оно не пересыхало слишком быстро, и принимался за новое. В этот раз он приволок откуда-то две здоровенные ольхи. Одну уже очистили и уложили, вторая лежала ещё с корой.       — Эй, труженики, давайте на перекур! — Крикнула им Сулема, подходя ближе к площадке. — Идите поесть.       Дымыч среагировал тут же. Бросил убирать снятую кору, в два прыжка подскочил к ней и чуть ли не выхватил из ее рук предназначенный ему котелок.       — Держи-держи, только смотри горячее, — химичка отдала ему посудину с едой и половину пакета хлеба. С довольным гудением излом шустро посеменил к своему сараю, где только и ел. Его дом, никто там ему мешать не будет.       — Сейтьйас, мей законтьйить… — Бункер отозвался откуда-то из-за кучи бревен, а когда вышел — в руках у него была железная банка с вязким составом, и залипшая, страшная кисть, которой он замазывал бревна.       Держа плечи немного неестественно, приподнято, он пошел к Сулеме. Заходящее солнце светило ему в спину, контрастно высвечивало на фоне серого неба его невысокую, ладно сложенную фигуру в вытертой армейской рубахе и штанах. Сулема засмотрелась. Вот он, ее Бункер. Пэр. Последний резерв. Изрядно грязный, отросшие волосы торчат из-под банданы дикобразьими колючками, штанина на левом колене разорвана…       — Tack, Суоломэй, — скинув загаженные перчатки, он подошёл к ученой совсем близко и взял из ее рук котелок. Она отвисла, чертыхнулась, вручила ему ложку и пакет с хлебом.       — А ты есть? — спросил, и, чуть отойдя, плюхнулся на короткое, толстое бревно, которое было у него вместо лавки.       — Да, сейчас. Пойду и себе нагрею. Там ещё есть.       — Bra*1, — коротко ответил и принялся истреблять кулеш из котелка.       Сулема снова засмотрелась на него. Интересно. То ли свет в этот день из-за туч и заката был особенным, то ли она за день работы в помещении изрядно очманела, но ей было как-то…очень уютно на душе. Она смотрела на напарника, подмечала привычные, но такие дорогие детали его внешности — горизонтальная складка на переносице, когда хмурится, заметная венка сбоку на шее, даже когда просто сильно повернет голову, длинные пальцы, шрамы на левой кисти, оставшиеся от собачьих укусов… и тихо радовалась. Просто тому, что видит. Может видеть, может прикоснуться, когда заберёт у него пустой котелок. Может поцеловать.       Но целовать она не стала — швед по-прежнему вне их укрытия был предельно сдержан и холоден, только мягко сжала его запястье и заглянула в лицо.       — Я пойти, Суоломэй. До захода хотьйеть законтьйить, — он кивнул на неочищенное бревно.       — Хорошо. Автомат с собой? — Она оглядела их с Дымычем рабочее место, заметила калаш возле штабеля бревен       — Йа, — Бункер кивнул головой туда же.       — Угу. Тогда я спокойна, — она попыталась усмехнуться. Последние дни на болота набрело много снорков, они были голодными, потому агрессивнее обычного нападали на людей.       Разве можно быть в Зоне спокойной? Или в достаточной для выживания степени можно?       Бункер что-то угукнул, хлопнул ее по плечу и пошел обратно, но она его негромко окликнула.       — А? Тьйего? — Он обернулся немного недоуменно. Она что-то хотела? Или ему послышалось?       А Сулема шустро вытащила ПДА из кармана, и в момент, когда Бункер обернулся, сфотографировала его.       — Йявла квинна… — пробормотал он недовольно и смущённо, когда понял, что она сделала. Сначала рисунки, теперь фото… ему непонятно было, зачем она это делает. У него не укладывались в голове ее объяснения о том, что он красивый для нее, а ещё… очень смутно, но болезненно драло под сердцем. Кажется, когда-то очень давно его точно так же за работой любила фотографировать Лота.              От этого действия Сулемы вся оставшаяся работа у него пошла наперекосяк. Он поскользнулся на мокрой траве, упал, потянул без того ноющую спину, пока с Дымычем перекатывал не зачищенное бревно, а потом и вовсе с какого-то хрена начался выброс. Пришлось все бросать и спешно сматываться в подвал.       Там, с Сулемой, Доктором и Дымычем он перенес его почти спокойно. На пару секунд только отключился, не больше, без глюков и судорог, но доделать что-то все равно уже было невозможно.       Накатила жуткая слабость, он едва выбрался по ступенькам из подвала наверх, к тому же аномалий насыпало, как гороха, потому как бы ни было досадно — нужно было засветло уходить в дом. Причем, идти пришлось тоже очень осторожно, обходя две здоровенные электры, распластавшиеся на выходе из подвала, и каждый шаг напоминать себе, что дышать ему всё-таки нужно, хоть это и тяжело рядом с аномалиями.              А в доме Сулема навела ему воды вымыться, сделала сладкого чаю и согрела постель. За время жизни с ним она успела понять, что поесть, когда ему плохо, он зачастую не может, что из-за врождённой восприимчивости нахождение рядом с мощными аномалиями его очень сильно истощает, а выбросы он переживает тяжело, хотя всеми силами не показывает этого. Самым лучшим в такой ситуации было дать ему горячего, сладкого питья. Чая, кофе или просто сладкой воды на крайний случай. На первое время поможет восстановить силы, а после, когда отдохнёт, то сможет уже сам поесть нормально.       По началу, конечно, она с ним ругалась из-за этого, пыталась заставлять поесть, убеждала, что нужно, но потом поняла, что он сам знает, как его телу лучше. Стала просто приглядываться да прислушиваться к его здоровым привычкам. А их было немало, хотя на первый взгляд некоторый вовсе могли казаться варварскими или странными. Как, например, то, что он никогда не оставался в убежище, пока она купалась, и ей запрещал на себя так смотреть. Только, когда были совсем беспомощны, как после ее отправления или его случая с собаками, это правило не применялось.        В этот раз все было нормально, поэтому она подождала в сенях, пока он вымоется, а потом выставила грязную воду в ведре на улицу. Когда зашла снова в дом, убедилась, что ей не показалось, и Бункер в самом деле кособочится на левую сторону.       — Ты чего, Пэр? — Когда он уселся против печки подкинуть дров, подошла сзади и тронула спину меж лопаток.       — Мф! Нитьйего… — он дёрнул плечом, скривился, вздохнул…и добавил: — Наебнуться с бревном. Тьеперь тянет.       — Может, помять? — Сулема предложила, хотя и помнила, что из-за шрамов на спине массаж ему удовольствия не приносит.       — Й-йа. Давай. — Он хотел повернуться к ней, зашипел и скривился от жгуче-тянущей боли между лопаток. — Куда дьеваться? Инатьйе завтра хрен мей встать.       Удовольствия, конечно, массаж не приносил, но помогать помогал, потому она и предложила, а он согласился. После недолгого копания с перемещением на лежаки да раздеванием, Сулема уселась сбоку от улегшегося Бункера, стала растирать ладони, чтобы согрелись. Швед еще немного поерзал, устраиваясь удобнее, передвинул ноги, повертел головой.       — Попробуем еще так, может тебе полегче будет с этим, — проговорила она, открывая маленькую, коричневую склянку, которую взяла с собой. Налила немного содержимого себе в ладонь и аккуратно закрыла обратно.       — М-мф! — Бункер вздрогнул и неловко вывернул голову, оглядываясь, когда с ее руки ему на спину упало несколько капель оранжевой, маслянисто-густой жижи. — Тьйего дэто есть?       В голосе его послышалось беспокойство.       — Шиповник, — Сулема ответила со вздохом и усмешкой.       — Тот самый? — Бункер немного расслабился и фыркнул.       — Йа, тот самый. Ты не против? Это должно быть мягче, чем просто сухими руками.       — Нье знать. А если будет жетьй? — Он подозрительно покосился на ее руки, пошевелил плечами, пытаясь понять, куда именно попала жижа, и что он теперь там чувствует.       — Давай на небольшом участке попробуем для начала, — Сулема размазала пальцами по криво зажившей коже капли масла, немного потерла. Бункер напряженно засопел, прислушиваясь к ощущениям. Подождали пару минут.       — Вроде нитьйего. Нитьйего не тьйувствую, — проговорил он потом, дотянулся рукой и потрогал намасленное место пальцами.       — Тогда попробуем?       — Йа. Давай. Может, дэтот штука полезнее применять наружу, тьйем внутрь, — в голосе шведа снова послышалась усмешка.       Сулема тоже усмехнулась и стала осторожно, мягко для начала оглаживать ладонями всю спину напарника, размазывая жирное, пахучее масло по изуродованной коже его спины.       Дурацкая была ситуация. В начале лета в старых книгах у Доктора она откопала, что в масле шиповника содержится много витаминов, оно повышает сопротивляемость организма разной дряни, а в их условиях жизни да при их консервном рационе его употребление было бы очень даже полезным. И чего-то ее перемкнуло на этом масле, что она в начале октября, когда положено было поспеть этому шиповнику, подалась на Кордон, подальше к окраинам, где относительно чисто и не фонит. Две недели она там ползала по всем зарослям и оврагам, насобирала килограмма два этого шиповника и, весьма довольная собой (хватит же на всю зиму!), вернулась обратно к Доктору и Бункеру домой.       Доктор удивился, где она столько набрала, Бункер поинтересовался, что будет дальше — она сказала, что нужно шиповник измельчить, залить маслом и дождаться, пока он настоится. Да только сделать это оказалось сложнее, чем сказать. Она три вечера ковырялась, пока все перелущила и перетерла, потом еще две недели оно настаивалось, а когда пришло время его пробовать в употребление, оказалось, что готовый «продукт» получился горькущим, что та полынь.       Сулема, как первоиспытатель своей биодобавки, плевалась и ругалась долго, потом решила понять, что пошло не так в ее задумке, пробовала в лаборатории у Доктора в дистилляторе водной экстракцией получить немного натурального масла без добавления оливкового (которое, мать его так, удалось достать за офигеть какие деньги только у торгаша на Янове), но один черт получилась все та же горькая дрянь.       Доктора это тоже заинтересовало, он взял образцы, какое-то время разбирался в них, в итоге пришли к выводу, что в чернобыльском шиповнике из-за мутаций химический состав плодов и косточек отличается, в нем содержатся горькие, трудноудаляемые гликозиды, поэтому для употребления внутрь он не пригоден ни в каком виде.       А пузырек-то с маслом получился немалый, выбросить было жалко, и куда девать сначала не понимали. Теперь же, кажется, нашлось и ему применение. Во всяком случае, пока Сулема разминала спину Бункера в этот раз, он не шипел и не ругался, как раньше. Трение стало не таким сильным, гадостное ощущение свезенной водянки от прикосновений к криво зажившей коже заметно ослабло, и он смог сам хотя бы немного расслабиться, пока Сулема шаманила над его плечами и лопатками.       И то ли из-за этого, то-ли еще почему, ему определенно полегчало после массажа. Вернулась подвижность шее, меньше стало тянуть и болеть между лопаток. И на следующий вечер после работы, а потом и еще через день Бункер даже сам попросился к напарнице на «сеанс» лечения.       Правда, для нее проводить их было достаточно трудно.       Иметь возможность снова прикасаться, гладить, чувствовать под руками его тело, его кожу, и ограничиваться только массажем.       Она помнила их предыдущий опыт в бомбоубежище, еще у Бункера на болотах, и чем все кончилось, помнила свои неловкие попытки убедить шведа, что тут, в их новой времянке, в новом доме тоже можно, потому что никто не слышит и в целом безопасно, помнила его растерянность, досаду и злость, когда вроде физически ей удавалось его завести, но что-то в голове у него будто запрещало продолжение и заставляло его отталкивать ученую, заменяло возбуждение гневом. Помнила, и потому не решалась снова проявлять свои желания, маялась от мыслей, что это все может плохо кончиться, снова пробовала, снова натыкалась на какой-то блок в его сознании, отступала на время…и пробовала снова. Изначально ж было хуже. Изначально он вообще секс признавал бесполезной тратой сил, но вспомнил же. И даже начал получать удовольствие.       Потому и в этот раз она себе…недозапретила. Решилась снова попробовать.       После окончания массажа последний раз прошлась широким, мягким поглаживанием обеими ладонями от шеи до поясницы Бункера, огладила бока снизу вверх, наклонилась к нему и почти легла сверху. Накрыла собой, сохраняя тепло, согревая. Швед вяло пошевелился, повел плечами и вздохнул.       — Tack, Суоломэй… — пробормотал едва разборчиво, поерзал левой ногой и затих. Кажется, задремал. Пригрелся, размяк и задремал. Сулема тоже не шевелилась, какое-то время, прислушивалась к его дыханию — оно стало реже и глубже. Похоже, в самом деле массаж не на сухую кожу даже на его шрамах ощущался мягче и, если не доставлял удовольствие, как принято считать, то воспринимался не так тягостно. Она покусала губу, думая, что надо взять это себе на заметку и сделать постоянной практикой, а потом уже как-то непроизвольно сместила вес больше на одну руку, другую высвободила и погладила напарника по голове, убрала упавшие на лицо волосы, открыв висок и часть лба. Он не отреагировал.       Тогда она чуть приподнялась, потянулась к нему лицом и коснулась губами края брови. Потом чуть ниже и вбок — висок, скула, край уха. Швед сонно вздохнул. Она погладила тыльной стороной пальцев его щеку, нижний край челюсти, бороду, перебралась ниже. Светлая, мягкая кожа притягивала взгляд и руки. Бункер чуть ворохнулся, повел головой и будто сильнее открыл, подставил под прикосновение боковую сторону шеи. Сулема не стала отказывать себе в удовольствии, ещё немного сменила положение тела и прижалась губами ему чуть ниже уха.       Его теплый, чуть солоноватый запах вызвал россыпь мурашек по спине и знакомое тепло в животе. До возбуждения близко, знакомо, необходимо. Она сменила прикосновение и коснулась уже языком. Медленно, мягко стала вылизывать небольшой участок кожи, перемежая прикосновения языка с поцелуями.       Бункер вяло охнул, пошевелился — она не остановилась. Снова коснулась пальцами шеи, погладила кончиками хрупкое горло спереди от подбородка до ямки меж ключиц, прижалась теснее к спине напарника. Ну, почему нет? Момент подходящий, спешить никуда не надо. Они отдыхают после работы, это их время. Она может сделать все сама, они могут сделать все медленно, чтобы не торопить его, не тревожить и не…активировать в его голове этот чертов защитный механизм.       Как это было и в предыдущих попытках, Бункер вроде против не был, наоборот, опустил плечи, открывая ещё больше доступа к шее. Сулема, с замирающим сердцем прижалась губами к его щеке, потом чуть дальше, стараясь поцеловать в губы — не слишком удобно было в их позе. Он вздохнул, завозился, поворачиваясь к ней, под ней — несколько секунд ушли на неудобную возню и смену положения. Когда снова оказались лицом к лицу, она заглянула напарнику в глаза. Сонные, потемневшие, хмурые. Не-то усталость, не-то горечь от понимания, что все кончится, как в прошлый раз читались в напряженном взгляде.       — Мы просто попробуем, Пэр. Если не захочешь дальше — останови меня, — она мягко погладила его пальцами по щеке, виску, забралась в волосы надо лбом. Седая прядь, которая осталась с похода на север Зоны, никуда не делась, да к тому же на висках добавилось серебра. — Хорошо? Останови. Я не стану перечить.       Он как-то болезненно нахмурился, губы его дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого тяжко вздохнул и потянулся к ней за поцелуем. Она ответила.              Бункер целовал ее медленно, прислушиваясь к своим ощущениям, к ее действиям, как она, сначала начала напористо, но потом сменила ритм, подстроилась под его движения, действия, стала в ответ поглаживать его бок, плечо, руку, сплелась с ним ногами — на боку им удобнее всего, кажется. Притерлась ближе, вроде и обвивая собой, как ящерица, но не удушая. Оставляя ему немного пространства для движения и выбора.       Ему, казалось, нужно было иногда оторваться. Оглянуться, оглядеть старые, местами замшелые бревенчатые стены времянки, вспомнить, где он и с кем, чтобы продолжать. Ему так странно. Тело реагирует как положено, возбуждение тяжелым теплом разливается под ребрами и стекает к паху, голову ведет, он вроде бы хочет ее — Сулему, свою чертову бабу, последний резерв и золотую женщину, но в то же время что-то в нем…боится. Ждет с болезненным отчаянием, когда снова запустится и сработает эта хрень в его голове, которая заставляет ненавидеть себя за испытываемое от прикосновений удовольствие, ненавидеть ее за ее настойчивость и похоть, потому что расслабиться, добровольно загнать себя в уязвимое, беспомощное состояние вне укрытия из-за такой бесполезной фигни, как секс — это верх идиотизма в Зоне. И, когда Сулема провоцирует его на это, а он, потакая своей слабости, тактильному голоду, поддается. Он ненавидит себя за это, и эта ненависть пересиливает и его привязанность к ней, и желание из-за чего все кончается глухой, удушающей злостью.       Каждый раз кончалось, когда Сулема начинала приставать тут, во времянке. За лето он успел запомнить и даже примириться с этим, потому теперь в опасливом, тягостном напряжении прислушивался к себе. Ожидал этого гадкого, тревожного скреботения в груди, голоса в голове (ты, что, спятил? Ты не в убежище! А если выброс? Если кого черти принесут?) и пакостного ощущения своей отвратительной слабости. Черт… да он же просто не способен справиться со своими желаниями и прихотями, остановить Сулему сразу. Не доводить до грубости и яростного отталкивания.       Но она же сказала, что остановится, как только он попросит? Сможет он попросить?       Но, то ли эти ее слова как-то странно подействовали на него, то ли было еще не время — он не замечал никаких предвестников. Прикасался к напарнице, гладил ее ноги, бока, грудь, целовал ее все так же медленно, тягуче, и чувствовал только постепенно нарастающее возбуждение.              Сулема это замечала. Нет-нет, иногда съезжала ладонью по его голому животу ниже пояса штанов, к паху, ощущая, как под плотной тканью все больше и больше набухает его член, иногда отрывалась от его губ, разрывала поцелуй и заглядывала в лицо напарнику, ловила его плывущий, пьяный взгляд, бледный румянец на скулах… и радовалась (чувствует!).       В какой-то момент стало жарко. Она оторвалась от него, села скинуть рубашку, но передумала, решила начать с него. Бункер только удивленно расширил глаза. Она пересела удобнее, огладила его часто вздымающийся живот, потянулась расстегнуть на нем штаны. Наклонилась совсем низко к его паху и тут же ощутила, как он весь напрягся (не надо!).       Черт. Не спеши, Сулема. И не делай больше никаких намеков на то, что ему неприятно.       Пришлось вернуться к нему под бок, лечь рядом, оставив руку на его животе. Просто чтобы чувствовать.       Швед, сбивчиво дыша, чуть отодвинулся, глянул на нее — в зеленоватых глазах плескалась мешанина возбуждения и беспокойства.                     — Ты тьйего? — Спросил он немного растерянно. Она сама остановилась. Почему?       — Тебе совсем не нравится так? — Она ответила вопросом на вопрос, опустила руку с его живота чуть ниже.       Бункер нахмурился, прикрыл глаза и отвернул лицо от нее так, что она могла видеть его только в профиль.       — Нэи. — Помолчав, ответил, почти не разжимая губ. Снова помолчал.       — Почему? Тебе больно? — Сулема не двигалась. Отвела взгляд от его лица и теперь смотрела ему куда-то между шеей и плечом — он, кажется, чувствовал ее взгляд. Чертова баба.       — Нэи. — Ему пришлось сглотнуть и облизнуться — рот пересох. — Дэто…нет есть физитьйески больно.       Нервным движением он вскинул руку за голову, покомкал спальник под головой, потом коснулся лица, усов, бороды — раз уже зашел разговор, он должен сказать, — может, это снимет хоть часть напряжения с него. Должен признаться в своей странной, извращенской ментальной измене, иначе он будет дважды предателем. И перед Лотой, и перед Сулемой.              Она не торопила. Снова вернула руку на прежнее место повыше на животе, прислушалась к его телу. Он лежал, будто собираясь с силами перед ударом. Дыхание стало неглубоким, рваным.       Что его так беспокоит?       — А как? На что похоже? — Не выдержала, спросила. Ему тяжело было описывать свои эмоции.       — Н-на измену. — Коротко выпалил он.       Сулема округлила глаза.       — Почему? — Она даже приподнялась на локте, заглянула ему в лицо — о чем это он?       Бункер крепко зажмурился, вскинул обе руки к голове, но не коснулся, сжал кулаки.       — Я… Я видеть ее. Ты прикасаться к мей так, ты рядом, но я…. Потьйти каждый раз… Я видьеть Лоту!       Выговорил так, будто признался в убийстве матери. По телу прошла дрожь, он резко, коротко вдохнул, мотнул головой и прижал ладонь ко рту, будто стыдясь сказанного, скривился.       — Я нье могу нитьйего сделать. Дэто нье произвольно. Иногда нье так, иногда сильно. Нье разлитьйаю, знаю, что ты, но тьйувствую ее, вижу ее, — он заговорил сдавленно, отрывисто, комкая пальцами воздух, будто пытаясь схватится за что-то перед лицом или не зная, куда деть руки.       — Мей страшно. Дэто гадко. Дэто тьйего-то больное, — наконец, он нашел, куда их деть. Вцепился себе в бок и плечо, стал драть пальцами кожу, шрамы. — Я поклясться тьебе, последний рьезерв, но дэто…я — предатель!       — Чш-чш-чш-чш…. — Сулема села, перехватила руку на его плече и мягко, но настойчиво стала разжимать пальцы. Он вцепился так, будто пытался расцарапать себя до крови.       — Тише-тише…отпусти. Раздерёшь же, — Она крепко держала его кисть, чувствуя, как саму ее продирает щемящей болью. Святые ликвидаторы!       Он зажмурился, закусил губу, стараясь дышать ровнее, дернулся отвернуться к Сулеме спиной, но она не дала.       — Пэр, послушай меня, — Не без сопротивления она прижала его руку к своему лицу, коснулась губами сжатых пальцев. — Ты не предатель. Это — не измена.       Поцеловала побелевшие костяшки, погладила пальцами жесткие сухожилия на запястье, чувствуя, как дрожит ее удерживающая и его вырывающаяся рука.       — Ты не выбираешь это видеть и чувствовать. Это не твое желание.       — Йа, дэто нье желание, — он сильнее дернул рукой и все же вырвался, — Дэто глубже, хуже! В моей башка, она помнить. Я нье могу остановить!       Отвернулся к ней спиной, сжался.       — Ты и не сможешь. — Она мягко коснулась его головы, погладила волосы. — Это не то, что можно исправить усилием воли, какой бы сильной она у тебя не была.       — Знатьйит, я…- Он заговорил, но Сулема его остановила. Прижала пальцы к его губам.       — Нет, Пэр, это не значит, что ты предаешь меня. — Она говорила, а у самой дрожали губы. Это было жутко, больно, понимать, сколько времени он носил это в себе, жил, ощущая себя предателем, изменником при том, что доверие для него самого было самым ценным хабаром и самым тяжелым выбором.       — Это значит только, что ты очень, очень тяжело перенес ее потерю.       — Но я не помнил тогда… — пробормотал он ей в ладонь. Она отпустила.       — Вот, поэтому и тяжело. Ты не мог горевать. Не мог отскорбеть о потерянном. Это как с осколочными. Чем дольше после попадания нет боли, тем сильнее она будет, когда дойдет.       Бункер повернул голову, недоверчиво, сердито и болезненно глянул на нее.       — Да, Пэр. С нашими мозгами все так же, как и с телом, только запутаннее. То, что ты видишь, не твоя вина.       Он прерывисто вздохнул, снова отвернулся.       — Затьйем ты так говорить? — Он правда не понимал. Зачем? Она пытается его обмануть? Утешить? Зачем? Если только что узнала о том, что он видит другую, будучи с нею.       — Затем, чтобы ты понял, что у меня нет повода для ревности, — Сулема нашла в себе силы улыбнуться.       Швед болезненно скривился.       — Йявлар…       — Да. Правда, Пэр. Посуди сам: ты же не хочешь уйти от меня к другой. Ты не думаешь за спиной у меня бросить меня тут, а самому вернуться домой.       Он с протяжным, рычащим стоном развернулся на спину, треснул кулаком по постели.       — Но я тосковать! — В глазах у него снова полыхнула замешанная с виной боль.       — Это естественно. Ты — живой человек, ты тоскуешь за тем, что было раньше, за чем-то хорошим. Все тоскуют за потерянным, даже если оно было плохим. Но твоя жизнь дома была лучше, чем тут. Это нормально, это естественно, и это не предательство. Это печаль, это боль, тоска, сожаление, что угодно, но не предательство меня.       — Я нье понимаю… — почти простонал он, болезненно скалясь. Жуткий какой.       — Что ты чувствуешь, когда это происходит? Когда видишь ее? — Сулема положила руку ему на плечо, мягко сжала (ты со мной, чувствуй!).       — Страшно. Будто ехать крыша. Как от выброса глюки. Плохо, — он мотнул головой, скривился и уставился на нее снизу вверх со смесью негодования и паники.       — Почему плохо? — Она посмотрела на него прямо, требовательно — пусть говорит. Пусть поймет сам.       — Нье хотеть так тьйувствовать. Дэто измена.       — Почему измена? Кто так сказал, кто так считает? — Она буквально вцепилась в него взглядом. Это было небезопасно, в любой другой похожей ситуации он мог и боднуть, хотя чаще его ответный взгляд просто невозможно было выдержать, но теперь она была обязана это сделать.       — Кто, скажи мне? Ты, Пэр? Или Бункер? Почему?       — Я…Я нье могу. Я нье могу забыть, инатьйе потерять себя совсем. Снова. Нье хотьйу так. Дэто страшно. Нье могу просто помнить. — Это походило на ментальный поединок. Глаза-в-глаза, Бункер смотрел деруще-больно, жестко, но без прежней ярости. Взгляд его не был ни отталкивающим, ни покорным. Он был требовательным. Покажи! Дай понять! Помоги!!!       — Кто это говорит?       — Я.       — Кто? Скажи имя.       Швед скривился.       — Пэр.       — А кто чувствует себя предателем?       — Оба.       На этом слове Бункер тяжело выдохнул, закрыл глаза и рывком отвернулся. Сулема тоже не сдержала стона. Йобаный радий. Все, что она знала о нем, все, что поняла, было только крохотной частью всей той горы катастроф и боли, которые он носил в себе. И то, каким она увидела его первый раз во время возвращения Пэра и Йоке домой, было показательной картиной того, до чего подобная боль может довести человека, если он достаточно сильный, чтобы не прикончить себя сразу.       — Бункер, — она специально назвала его так. Обратилась к нему. Легла снова, обняла. — Это жутко. То, что ты говоришь, это жутко. И это правда.       — Я — псих, ты знать дэто! — В его голосе послышалась горькая насмешка.       — Ты не псих, — она просунула ладонь ему под руку, прижала к груди против сердца. — Это не болезнь. Это твой способ выжить. То, как твой разум справлялся с тем, что на него свалилось. Это твои инстинкты и твоя сила.       — Гдье? Мей быть хреново от самого сьебя.       — Потому что ты запрещал себе быть собой. Чувствовать то, что чувствуешь. Хотеть того, что хочешь. Да, иначе было не выжить, я помню. Но теперь ты видишь, что это все — не твоя вина.       — Й-йа. — Тихо выдохнул он. — Нье вина…так вышло.       Так вышло. Все, с самого первого гребаного выброса, после которого он очнулся с отформатированной памятью, до последней секунды его жизни исключительно как мародера и вора. До ранения химерой…до тех пор, пока Доктор не начал выхаживать в нем не только тело, но и человека внутри… до завала в старом бомбаре, до Монолита, когда он окончательно понял, кто он в Зоне, до Сулеминого варгана, который распаковал его память… Все так вышло. Он просто существовал на инстинктах. Выживал.       — Именно. Ты сделал все, что мог. Ты выжил. Пережил все. Это как твои шрамы на спине. Оно заросло, но какой ценой.       — М-ммф… — он болезненно вздохнул. Казалось, Сулема как тот чертов Белый Ворон снова ковыряет его раны без наркоза, а он и противостоять не может, потому что хочет жить. — Ты хотьйеть сказать, что дэтот видения…вроде фантомной боли?       — Примерно так. Только то на погоду, а это — от определенных ощущений.       Он помолчал некоторое время, не сразу ответил. А когда заговорил — в рокочущем, хриплом голосе послышался намек на надежду.       — Знатьйит…дэто навсегда?       С тяжёлым вздохом он развернулся на спину, лицом к Сулеме, но не глянул на нее. Перелег на бок, но уже лицом к ней, скрутился обратно в комок, подбирая колени к груди. Слишком трудно говорить, когда твое тело открыто для удара.       — Не думаю. Все когда-то проходит, и это тоже пройдет, — она не знала, как ответить ему иначе. Если он выжил физически в том аду, значит, есть шанс, что у него достаточно сил, чтобы выжить теперь, когда для продолжения собственной жизни нужно разморозить чувствующую часть себя и выдержать все то, что будет твориться при оттаивании. — Попробуй просто не сопротивляться в следующий раз.       — Затьйем? — Он спросил скорее машинально.       — Чем больше сопротивляешься и стараешься выкинуть из головы, тем больше думаешь об этом. Чем больше думаешь, и тем глубже оно застрянет.       — Как с жадинкой? — Ему не пришло в голову другого сравнения, кроме этой аномалии.       — Да. Как с жадинкой. Чем больше трепыхаешься, тем крепче держит.       — И тьйего делать?       Сулема вздохнула. Помолчала, подбирая слова.       — Попробуй признать то, что чувствуешь. Что видишь ее снова. Попробуй сказать себе, когда опять случится, что это — отголосок старой боли, и после того, что ты пережил, это естественно.       — А, если нье полутьйится? — Бункер приподнял голову и с сомнением глянул на учёную.       — Если не получится — скажи мне. Я остановлюсь. Позову тебя, прикоснусь иначе. Как угодно, что ты захочешь. Помогу вернуться в реальность.       — М-мф… — Бункер насупился и шумно выдохнул. — Звутьйит как бэд-трип у свободовца.       — Что поделать. После всего, что с тобой случилось тут, отходняк не может быть лёгким. И, чтобы справиться, нужно просить помощи. Такое в одиночку не разгребают.       Он не ответил. Свернулся плотнее в комок, обхватил себя руками. Сулема не стала уходить с его лежака. Укрыла истрепанным одеялом, забралась рядом.       Бункер долго лежал неподвижно. Прислушивался к себе? Укладывал в голове то, что услышал? Она не могла знать и спрашивать было не нужно.       Ее мысли вернулись к началу. Хотела одну занозу в его голове сломать, а нашла новую. И черт пойми, какая сложнее, но обе связаны с сексом и эмоциями. С его живой, восприимчивой и чувственной частью, ибо как бы он не упирался и не доказывал, что он машина для выживания — тот, кем он был до Зоны в нем не погиб. И теперь, когда в его жизни появилось хоть немного свободного от борьбы времени и безопасного пространства, эта часть ломала защиту и рвалась наружу. Если это пустить на самотек — вся личность Бункера, заточенная под выживание, развалится, а та часть, Пэр, который был столько лет заперт, не сможет долго существовать в условиях Зоны. Нужно…нужно как-то помочь им ужиться. Научить сосуществовать две противоположные стороны личности одного, смертельно дорогого ей человека, но как это делать — Сулема до конца не понимала. Интуитивно, по наитию, по опыту Доктора, по своим ощущениям и тому, что замечала за своим, казалось, нелогичным, противоречивым напарником старалась примирить, часто с психами и угрозой своему здоровью, что-то делала, пыталась… Потому что не могла иначе. Не могла не обращать внимания и смотреть сквозь пальцы на его терзания.       А ему нужно было время. Очень много времени, чтобы все уложить в голове, дойти до понимания и готовности сделать новый шаг, новое действие. Она, насколько хватало терпения, ума, старалась его не торопить. Ждала, пока сам заговорит.       И теперь тоже ждала. Чувствовала, что семена посеяны, реакция запущена, и просто лежала рядом. Касалась боком его колен, слушала тишину в крохотном домишке-времянке. Места в нем было меньше, чем в их бомбаре, но ей это не слишком мешало. Все не критически важное имущество лежало на чердаке, в сарае во дворе, а в доме уже было место только для них самих и того, без чего жить в Зоне нельзя. Оружие, средства защиты, лекарства, продукты, вода.       Был уже поздний вечер, в печи потрескивали дрова, на улице гудел ветер и время от времени подвывала жуткая, чернобыльская псина Доктора. Возможно, кто-то шастал за двором, возможно Дымыч шатался ночью по улице и нервировал ее. Хрен их знает, этих ручных мутантов. Что они там творят по ночам. Выходить и проверять Сулеме не хотелось.       Вместо этого она прислушалась к дыханию Бункера — кажется, задремал. Присмотрелась к его лицу — толком ничего не видно. Он свернулся так, что, почти уткнулся носом в постель, и в свете жёлтого артефакта было видно только край скулы, ухо и растрёпанные волосы.       В какой-то момент ей снова захотелось прикоснуться к нему, погладить по голове — до самой медленно доходило понимание всей его ситуации, его состояния. В начале их совместной жизни она видела его надломленность, но она даже представить не могла себе, сколько в ней слоев. Он был не целым сломанным стержнем, а скорее, волокнистым, слоистым кристаллом, который пытались сломать, измочалили вхлам, да так и не перервали.       Одни травмы накладывались на другие, усугубляли старые, лепили новые, но его инстинкты, его воля к жизни делали все, чтобы эту жизнь сохранить. Это одновременно восхищало и вгоняло в ужас. Сколько на самом деле может выдержать человек, если он достаточно сильный, чтобы не прикончить себя сразу?       И какая ответственность лежит теперь на ней, если она уже влезла, нарушила его выстроенную годами защиту и вытащила на свет ту часть его, ради сохранения которой, защита и была выстроена? Ей нужно быть предельно осторожной. И с ним, и с собой. Если что с ней случится — ничто не удержит его от исполнения его клятвы. Она уже это видела раз. И снова не выдержит, если посмертие в самом деле такое, как ей показала Грави. Или контролер?       От мыслей ее оторвало шевеление рядом. Бункер завозился и потянулся к ней. Просто вытянул ноги, подвинулся ближе и прижался плотнее к ее боку.       — Спишь? — Тихонько спросила она и погладила его по растрёпанным волосам.       — Ум-мф… — ответил он, и обхватил ее поперек груди, уткнулся носом в плечо.       — Отдыхай, — она стала мягко перебирать его волосы. Ему это нравилось, она помнила.       Какое-то время ещё пролежали в полудрёме. Ей спать ещё не хотелось, а он устал после тяжёлого дня. И от того ее удивление было особо сильным, когда он вдруг прижался крепче к ней, закинул ногу на ее ноги и с шумным выдохом потерся о ее бедро.       Она не пошевелилась. Продолжила перебирать его волосы, но больше не делала ничего. Может, что-то снится. Но через небольшое время он потерся об нее снова. Вялым, тягучим движением, кажется, даже не просыпаясь.       Сулема вздохнула. Черт. Она не думала, что реакция развернется так скоро и продолжится в этом направлении. Но, похоже, его возбуждение, которое во время разговора отодвинулось на задний план, оказалось сильнее, чем она думала, и теперь его тело просило завершения.       Ее пробрало от этой мысли. Вот он, ее швед, спящий, расслабленный, податливый. Можно что угодно делать, и просто наблюдать за крышесносной реакцией его чуткого тела. Но это…мать его так, не честно. Не тот случай, когда можно делать все без его согласия. Ему нужна не просто разрядка. Чтобы хоть от части перестать воевать с собой, ему нужно чувствовать, что чувствовать — это не опасно.       Поэтому без его ведома нельзя. Он должен сознавать все, что с ним происходит.       Некоторое время она ещё просто лежала, чуть подвинувшись к нему, чтобы он мог теснее притереться, придерживала одну руку на его плече, другой, на плече которой он лежал, поглаживала его затылок и шею. Когда его дыхание совсем сбилось, а движения стали настойчивее, она потянулась к нему лицом и поцеловала. В полусне он потянулся к ней, отвечая. Так сладко. В его вялых, сонных движениях было столько доверия и честности, что у нее защемило сердце. Каким бы жёстким и лютым он не был в бою и обычной жизни — он оставался живым человеком, которому нужно тепло и ласка. Доктор говорил, что даже химеры любят ласку, что говорить о людях? К тому же с его восприимчивостью.        Он постепенно просыпался, и она углубила поцелуй. Пробралась языком в его рот, тягучим мазком лизнула его теплый, мягкий язык, обняла уже обеими рукам за плечи и шею.        Он отвечал не спеша. То ли не проснулся до конца, то ли просто не хотел торопить события. Она не стала менять его ритм — снова построилась под него. Момент был очень хрупким, и, если упорствовать и торопить — снова все могло кончиться злостью, неудовлетворенностью и…отторжением, что было небезопасно для обоих.       Бункер иногда под настроение мог долго целоваться, и в этот раз было так. Он не отпускал ее, не давал оторваться, будто пытался напиться, целуя ее. Сулема одновременно хотела оторваться, посмотреть на него, а потом перебраться ниже, к шее, груди, и не хотела прерывать. Пускай, пусть сам ведёт, пусть делает, что просит его тело, пусть, наконец, почувствует себя самого.       Но в то же время она помнила, что ему сложно просить что-то и он порой не может выразить своих желаний, потому прислушивалась к его движениям, реакциям. Он все так же потирался о ее согнутую ногу — размеренно, не слишком сильно. И чуть заметнее наклонял голову вбок, когда она гладила его сбоку по шее, там, где под тонкой кожей ощущались близко расположенные вены.       — Если не понравится — скажи, — она все же оторвалась от его рта и юрко переместилась к шее, длинным, широким мазком провела от ямки над ключицей по боковой стороне и почти до уха, потом вобрала в рот его мочку.       Швед слабо охнул, когда мягкое, теплое и влажное сомкнулось на этом маленьком участке тела. Сулема стала сминать языком и посасывать ее, пальцами гладила его шею, щеку, волосы…       Ему стало жарко. Тяжёлое тепло потекло по шее вниз, по груди, животу, собираясь в паху. Он сильнее вжался в ее ногу, всхлипнул.       — Ты хочешь, Пэр? — Глупый вопрос, разве не понятно? Но Сулема спросила, чтобы он мог ответить. Самому себе сказать, что, да. Он хочет.       — Й-йа, — он ответил хрипло и надтреснуто, заметно сглотнул. Сулема снова перебралась к его шее, лизнула вверх от ямки меж ключиц по кадыку и в сторону.       — А как? Как бы хотелось именно сейчас? — Оторвалась, заглянула ему в лицо. Черт. Холера. Какой же он!       — Пока так… — он облизнул мягкие губы, запнулся. — Как й-есть.       Выговорил и на миг сам вгляделся в нее. Черт красивый. Вот теперь в полную силу: зеленоватые глаза потемнели от возбуждения, блестят, по светлой коже на скулах, щеках расползается румянец, от чего привычно суровое, изможденное лицо будто оживает. Он смотрел на нее с непонятным выражением — желание, смирение, любопытство? Что будет? Что изменится теперь? Получится вообще хоть что-то?       — Хорошо, — Сулема снова приникла к нему, увлекла в поцелуй, и ещё довольно долго они целовались, как подростки. Бункер гладил ее, прикасался, сминал бока, груди, ляжки, целовал и каждый раз…будто прислушивался к ощущениям на кончиках пальцев, на ладонях, в теле. Что с ним? Как это теперь? Тут, не в бомбаре, не в убежище? Когда он ничем не защищен ни снаружи, ни изнутри. Как снова привыкнуть к тому, что его восприимчивость и ощущения могут не нести угрозы жизни или рассудку. Как не ненавидеть себя за них?       Но в этот раз что-то было иначе. Физические ощущения вроде бы все те же, как раньше, может, только, немного…мягче. Без привкуса ожидания подвоха. Что Сулема с ним сделала? Почему он еще не злится?       Жарко, томительно, вязко так, что мысли путаются и все восприятие заполняется ощущениями тела.       В какой-то момент того, что есть, стало мало. Захотелось больше, кожа к коже, он выпутался из объятий напарницы и начал ее раздевать, снял с нее рубашку, что поверх тельника, но она вывернулась и, продолжая его действие уже сама, шустро расстегнула его штаны, пробралась в них рукой.       — М-мх! — Погладила через ткань белья, но ощущение получилось сильным. Он вздрогнул.       — Можно? — Она спросила его, потому что понимала — не все, что казалось ей раньше реакцией на удовольствие, было ею. Черт. Как она вообще могла это забыть после опыта с его спиной? Но она забыла. И потому переспросила.       — Йа. Да. — Он кивнул.       Тогда она ещё немного погладила его через ткань, а потом забралась под белье и прикоснулась наживую.       Он коротко застонал и тут же прикусил губу — черт! Они не дома, не в их бомбаре, их могут услышать.       Сулема продолжила. Тесно прижавшись к нему, уткнувшись лицом в его шею, сначала поглаживала, потом обхватила ствол и начала мягко двигать рукой вверх-вниз.       Его сбивчивое дыхание и схватившееся напряжением, оцепеневшее тело говорило больше, чем он мог сказать словами.       — Не сдерживайся, Пэр, не нужно, — она погладила его свободной рукой по затылку, шее, плечам, — Док не услышит, он через две стены, а если кто с улицы — так и пофиг на них.       — Йх! А…а если выброс? — Всхлипнув, спросил он невпопад, но то, что каждый раз билось в его голове.       — Если выброс — придет сообщение. Мы по любому успеем натянуть штаны и скатиться в подвал, — она проговорила ему это на ухо, не убирая руки с прежнего места. Он толкнулся в ее руку.       — М-мп-пф…       — Мы в безопасности, Пэр, сейчас ничто не мешает. Ты дома. Я рядом.       Вроде глупо, пустые слова, но…ему будто стало легче, когда их услышал. Скрученная в груди пружина немного разжалась и все тело расслабилось на небольшую долю.       — Хорошо… хорошо. — Сулема, чувствуя это, потянулась снова к его лицу, коротко поцеловала, прихватив нижнюю губу. — Просто дыши и слушай. Что хочет твое тело сейчас? То и делай. В этом нет ничего плохого. Все естественно.       Ее теплый, мягкий голос неожиданно сработал как транквилизатор. Пригасил встревоженные мысли, сделал не такими острыми и колючими. В самом деле ведь успеют. Даже самый скоротечный выброс не начинается быстрее, чем за пять минут. Они могут одеться за две. И скатиться в подвал трёх минут хватит с головой. А если кто и услышит…в Зоне не бывает тихо. Всегда кто-то орет, и желающим их услышать придется влезть под самое окно, а это они уже заметят.       Постепенно его отпустило беспокойство. Он вытянулся, выпрямил ноги, попробовал двигаться вместе с движениями Сулемы, но на боку и в одежде это было неудобно. Пришлось развернуться на спину, стянуть-таки штаны с бельем, но и так тоже не то. Сулема сама не разделась полностью, сидела рядом, поглаживая одной рукой все его тело, где дотянется, другой — только одну его часть, но ему было странно. Ему было неловко, ему…как на препараторском столе. Голый, распростертый перед нею, а она сидит одетая и смотрит сверху вниз на него. Ему хочется свернуться на боку, и она, мать ее так, чертова баба, похоже, замечает и это.       — Как тебе, Пэр? Как хочешь дальше? — Спрашивает, останавливаясь на время.       — Нье так, — он сворачивается, как и хотел, потом смотрит в изголовье их ящичной койки.       Приходится сесть, притянуть к себе Сулему, а потом перебраться между ее ног и откинуться спиной на нее саму, натянуть одеяло на их ноги так, чтобы нижняя часть его тела была закрыта.       Так спокойнее. Но проще сделать, чем объяснить словами.       Сулема вроде не против. Она ёрзает, усаживаясь удобнее на новом месте, откидывается на стену и подтягивает его ближе к себе.       — Так? — В голосе ее слышится улыбка, но она не насмешливая. Скорее…до пугающего принимающая. Он кивает.       — Хорошо.       Странная поза. Если не задирать голову, то он ее и не видит, только чувствует. Раньше это пугало, но сейчас он хочет именно так, чтобы не быть под наблюдением.       А Сулема не спрашивает ничего. Просто гладит его руками по телу. Живот, бока — длинный шрам, пересекающий левый. Поглаживает его так бережно, будто просит прощения у его тела за сделанное. Руки, шея — у него холодок пробегает по спине, когда она оглаживает раскрытой ладонью ее спереди, снизу вверх по горлу. Инстинктивный страх покалывает кожу острыми, мелкими иголками, но отступает, когда одна рука ее возвращается ему между ног, а вторая останавливается на груди. Она какое-то время потирает пальцами его соски, сминает быстро твердеющие бусины в такт с движениями второй руки на стволе, потом спускается ниже, мягко, медленно очерчивает контуры вздрагивающих мышц на животе, пока не останавливается там же, где и ее вторая рука. Бункер откидывает голову ей на плечо — трудно дышать. Голова кружится. Одна рука напарницы остаётся на стволе, другой она начинает мягко ласкать кончик, размазывая выступающую смазку. Его протряхивает.       — Пэр… — она чувствует его реакцию. Зараза.       Целует его в шею, плечо, трогает кончиком языка край шрама, который он чуть не разодрал, и продолжает движение руками.       Бункер увязает в ощущениях. Жарко, но при этом внутри, в самых глубоких мышцах бродит дрожь. Он чувствует. Он живой. Он хватается за руки Сулемы, сам не понимая, зачем, но она не останавливается. Продолжает движение с меньшим нажимом, чуть расслабляет охват, давая возможность ему самому задать ритм.       Он меняет — чуть резче, но не быстрее, она подхватывает.       — Так? — Вопрос над ухом и мягкое прикосновение губами к щеке.       — Йа, — он в состоянии только выдохнуть.       — До конца? — Снова вопрос.       Задав его, Сулема чувствует, как Бункер в ее руках напрягается.       — Если хочешь до конца — скажи.       Он не может сразу сказать. Слова путаются, желания путаются. Он знает, что она тоже хочет, но, взаимно в прошлый раз ничерта не вышло, он хочет с нею, но не хочет, чтобы кончилось, так же. Слишком гадко, слишком тягостно и тошно от этой неразрешенности. Она никуда не девается.       — А тьйебе? — Он все же собирает слова в кучу.       — Мне уже хорошо. Видеть, что тебе хорошо для меня такой же кайф, как и чувствовать тебя в себе, — она не преувеличивает, не пытается обмануть, потому что в самом деле, чувствовать, как он плавится в ее руках, сбивается с дыхания, вздрагивает — для нее уже удовольствие. Понимать, что не все потеряно, что он может это чувствовать, а она может ему дать эти ощущения. А когда он отвечает вслух, озвучивает свои желания — это вовсе непередаваемо. Насколько жутким был ее опыт прикосновения к нему изнутри во время той злосчастной операции, настолько приятным и наполняющим было слышать его отклик сейчас.       — Так, как?       — До конца… — наконец, произносит он.       — Хорошо. Просто слушай свое тело. Дай ему двигаться.       Он не отвечает. На секунды закрывает глаза, но тут же открывает обратно — ему нужно видеть, где он, но, когда Сулема возвращается к его ритму — способность думать и сравнивать куда-то пропадает.       Она снова оставляет только одну руку, другой гладит его тело, возвращается к соскам, шее, лицу. Чуть сминает приоткрытые губы, короткими ногтями царапает кожу на груди от ключицы до середины, потом снова на живот и вниз, к ногам, куда достанет.       Бункер задыхается, ерзает, выгибает спину, хватается руками за ее ноги, бока, двигает бедрами — ритм чуть ускоряется.       Сулема вдруг отнимает руку на секунды, широко облизывает ее и возвращает обратно скользкую и мокрую.       А-ак-кх…       Бункер не сдерживает стона. Сгибает ноги, сильнее опирается спиной и плечами на Сулему и сам хватается за себя руками. Сжимает свои плечи, дёргается вперёд, будто в попытке согнуться, двигается.       Сулема ведёт ему свободной рукой по груди и вбок, на плечо, руку, накрывает своей его напряжённые, сведенные пальцы, поглаживает — тише, тише. Немного замедляется, чуть отпускает другую часть его тела и двигает рукой легче, почти чуть прикасаясь.       -М-мк-кх… — невнятный, смятый звук вырывается у Бункера, он чуть расслабляется, разжимает хватку на плечах, рвано вздыхает.       Сулема толком не видит его лица, но ощущает его всего. Неудобная, странная поза даёт непривычный, очень плотный контакт. Она всей поверхностью тела чувствует его. Ногами, животом, грудью. Все его тело. Его движения, дрожь, напряжение. Каждую мелочь. Бункер снова откидывается к ней, упирается ей затылком в плечо, она видит его запрокинутое лицо в профиль, но дотянуться и поцеловать раскрытый рот не может. Ну и пусть. Есть другие места. Плечо, шея, руки. Она не отказывает себе в таком удовольствии, вылизывает боковую сторону его шеи и плечо — горько. Долбаное масло шиповника. Бункер вздыхает, поводит головой, чуть выгибается снова и нетерпеливо толкается ей в руку.       — Вернуть, как было? — Спрашивает она совсем тихо, прикасаясь губами к его уху.       Он кивает, но ей нужен его голос, его слова.       — Скажи… вернуть?       — Йа, — коротко выдыхает и кривится — не нравится ему просить о таком. Но Сулема больше не спрашивает ничего, возвращается к прежнему ритму и нажиму.        Бункер не стонет, но дышит рвано, волнами. То быстро и неглубоко, то жадными, редкими вдохами, задерживая на секунды дыхание.       Она ускоряется вместе с его движениями, сначала обеими руками, потом одну возвращает к соскам. Бункер трётся затылком о ее плечо, раскрывает шире рот в беззвучно стоне. Она по очереди потирает обе чувствительные бусины, сминает пальцами, обхватывает другой рукой кончик и в том же ритме сжимает, поглаживает тонкую складку кожи под головкой. На несколько секунд сбивает этим его собственный ритм, от чего тело его снова содрогается крупной дрожью.       — Så bra… — короткий выдох, больше похож на хнык, но Сулема понимает значение этих слов.        Ее рука с груди перемещается на шею, на щеку, она гладит его, он выворачивается, тянется к ней лицом, поцеловать, она неловко поворачивается — не удобно, но достает. Целует, облизывает его пересохшие губы, рот, и отрывается снова.       — Я с тобой, Пэр, все естественно.       Он сильнее сгибает дрожащие ноги, вцепляется в ее руки, напрягается — движения становятся судорожными, тянущимися — слишком сильно. Почти, но не финиш. Сильно. Очень. И в то же время будто…чище. Только эти ощущения и все. Без подозрения, без…едкой вины, без ненависти. Да, ему это нужно, но это его не убьет. Да, Лота может снова явиться перед его глазами, но это…не потому, что он любит ее больше. Это смягчает внутреннее, глубинное сопротивление и проясняет восприятие.       — Не спеши, Пэр, не заставляй себя быстрее закончить. Дай телу время, — Шепчет химичка ему на ухо. — Не спеши…       Он слышит ее, пытается расслабиться, откидывается снова на ее тело, двигает только бедрами. Руки Сулемы возвращаются снова обе на место, и двигаются быстро, но мягко, одновременно. Какое-то время она продолжает, он двигается навстречу ее рукам. Тянущее, горячее напряжение в животе, в паху нарастает, его движения срываются в дрожащие, судорожные рывки, в которых участвует уже все тело. Он отлипает от нее, сгибается, хватается за ее руки, вталкивается в ее ладонь, раз, другой, сильнее…       Она сжимает его чуть плотнее, целует его спину, плечи, стонет вместо него — ещё немного, еще…       — Хъйа-аах! — долгий всхлип, рывок назад (уй, ч-черт, еле успела отклониться вбок!), а следом — сильная, неконтролируемая дрожь всего тела, слабеющая вместе с последними, рефлекторными движениями.       Сулема прижимается к напарнику теснее, сгибается вместе с ним, пряча в ладонях его ещё пульсирующий член, удерживая выплеснувшееся семя.       Несколько минут они так и сидят, согнувшись. Бункер сидит в скомканной позе, восстанавливая дыхание, вздрагивает от остаточных ощущений. Она прижимается к нему грудью, аккуратно освобождает одну руку и прижимает его к себе под живот.       Целует его спину, выступающие косточки позвонков, шрамы, черный рисунок татуировки на шее.       — Det var starkt… — говорит ему тихо на ухо давно запомнившуюся фразу из его же уст.       — Ja… Jag instämmer*2, — тихо, рокочуще отвечает он, и тяжело, медленно распрямляется, откидывается снова на нее.       Голова кружится. Нет сил. Ни шевелиться, ни дышать глубже. Ни держать себя ровно. Но сознание будто остается. Приглушённое, примятое, но сохраняется. Он не отключается в ноль, нет той усталости, как раньше…просто слабость. Расслабление. Батарея разряжена, но не перегорела.       — А? Я не понимаю, Пэр, — Сулеме приходится разворачиваться и поддерживать его основательно, потому что он совсем обмякший. Руки вытереть кое как получается о собственную рубашку под ногой, но его самого привести в порядок нечем. Не додумались взять пачку с салфетками и надо вставать.       — Нье уходи…посиди. Я сейтьйас… раздуплиться и встану.       — Чш-ш…не надо. Не вставай. Сейчас что-то придумаем.       Она поерзала, оглянулась, чем его вытереть, хотела достать все ту же свою рубашку, облизнулась и вдруг поймала себя на мысли, что на губах чувствует не его вкус. Горькое. Маслянистое. Твою мать… Гадский шиповник! Она же сама ему натерла спину этой гадостью, пока разминала. Теперь оба в нем выделаны по самые уши.       «Тьфу, блин… гадость-то какая», — невольно ругнулась она про себя на это масло, подала ему, чем вытереться и поймала себя на том, что радуется, ибо не сказала этого вслух. Бункер бы неизвестно как отреагировал на такое, и точно не скоро бы разрешил ей снова к себе прикоснуться. Если бы вообще разрешил.       Но это было бы в будущем. В случае, если бы она неосторожно ляпнула неуместную фразу. В настоящем швед с вялым вздохом принял ее несчастную одежину, не-то вытерся ею, не-то прикрылся и пробормотал:        — Тack, Суоломэи…       Он поймал ее руку, сжал в горячей ладони. Крепко, будто пытаясь ухватиться за что-то физически, пока сознание сползает в сон.       — Отдохни. Отдохни немного, Пэр. Все естественно. Ты дома. Ты в безопасности, — прошептала она, как мантру, прижимая его к себе крепче. Уткнулась ему носом между шеей и плечом, поцеловала… Горько, гадко…но они, вроде, справились в этот раз.