Мой призрак, мой ангел

Ху Мин прервал разговор более внезапно, чем намеревался. Его палец дернулся быстрее, чем он успел сообразить, и от последовавшего за этим гудка у него внутри все перевернулось. Он отнял телефон от уха и секунду просто смотрел на экран, как будто слова, которые он хотел сказать, каким-то образом появлялись там сами по себе. Он уже стоял перед боулинг-клубом. Его рука крепко сжимала телефон. Ранее он уже сказал "да" Бэк Джину. Он уже принял решение, уже пересек ту невидимую черту, которая сделала этот момент необратимым. Пути назад не было. Не сейчас. Не то чтобы он этого хотел. Просто у него не было выбора. Он делал это ради своего отца, который все еще пытался удержать свой ресторан на плаву. Ради его друзей, которые никогда не просили его о чем-либо, но всегда первыми проливали кровь, когда что-то шло не так. И ради Сын А. Боже, в основном ради Сын А. Потому что, если вступление в Союз означало, что Сын А никогда не придется оглядываться через плечо, если это означало, что они перестанут беспокоить ее или втягивать в свою извращенную игру за власть, тогда он присоединялся бы снова, и снова, и снова. Чего бы это ему ни стоило. Но он все еще не мог войти внутрь, с того самого момента, как Сын А сказала ему, что скоро уезжает за границу. Как раз в тот момент, когда Ху Мин подумал, что у них с ней что-то получается, он заметил, что слышит, как она волнуется по телефону. Он никогда не думал, что этот момент настанет, но он настал. Но когда она сказала, что уезжает, когда она сказала ему, что скоро уедет за границу, ему показалось, что пол под ним слегка треснул. Он едва начал верить, что он действительно может быть ей небезразличен. Может быть, не так, как он заботился о ней, но что-то в этом роде. Хотя бы чуть-чуть. То, как она ругала его, то, как она смотрела на него, как будто он не был таким уж испорченным, каким он себя считал. То, как смягчился ее голос, когда она поняла, что он расстроен. Он попытался отогнать эту надежду. Сказал себе, что она, вероятно, просто беспокоится о людях в целом, что дело не в нем конкретно. Что это просто в ее характере. Но это не помогло. Ему все еще было больно. Он думал, что у них будет больше времени. Он глубоко вздохнул и, наконец, толкнул дверь. В боулинг-клубе, как всегда, пахло старой краской и дешевым пластиком. Там было тускло освещено и тихо. Его мысли были уже где-то далеко. Он уже выполнил свою первую работу. Бэк Джин дал ему имя какого-то парень из школы Сокнам. Они прозвали его Гориллой. Ху Мин должен был передать сообщение. Вместо этого он ударил парня в живот. Он не планировал этого, не совсем. Но парень выпятил грудь и дал ему пощечину, и Ху Мин ударил в ответ. Он сказал себе, что парень это заслужил. Что он сам этого заслуживал. Хотя потом ему было жаль. Он спустился по лестнице. Внизу группа членов Союза слонялась без дела, как хозяева этого места, все казались слишком высокомерными и расслабленными. Некоторые из них ухмыльнулись, когда увидели его, оглядывая с ног до головы, как будто он был шуткой, над которой они только и ждали возможности посмеяться. Он на секунду закрыл глаза и медленно втянул воздух через нос, заставляя себя не обращать на них внимания. У него не было сил поднимать шум. Он повернулся и застыл как вкопанный. Слева от него, тихо сидя, но внимательно наблюдая за ним, сидели Дон Ха и Сон Мок. А рядом с ними Бэк Джин. Он сидел, слегка наклонившись вперед, положив руки на колени и наклонив голову, как будто ожидал, что Ху Мин войдет в эту самую секунду. — Мы ждали тебя, — сказал Бэк Джин, и хотя слова были дружескими, в них не чувствовалось приветствия. — Хорошая работа. Ху Мин уставился на него с бесстрастным выражением лица. Пустым. У него больше не было времени на это дерьмо. — Добро пожаловать, Баку, — добавил Бэк Джин, в его голосе звучала гордость за то, что ему наконец удалось заставить его присоединиться. Ху Мин не ответил. Его челюсть была плотно сжата. Его кулаки неподвижно висели по бокам, едва заметно подрагивая, словно в ожидании удара. Он был в деле. Теперь он член Союза. Именно так. То, к чему он годами твердил себе, что никогда не прикоснется. То, что он ненавидел больше всего. Его телефон завибрировал. Он едва опустил взгляд, полагая, что это какой-то бессмысленный звонок, но когда его взгляд упал на экран, сердце бешено заколотилось в груди. Это была она. Ангельское личико: Судя по всему, мы улетаем завтра. Буквально с утра. Она еще даже не попрощалась. Она сказала это так, словно старалась не выдать своего огорчения. Его пальцы крепче сжали телефон. В груди было такое ощущение, будто кто-то набил ее битым стеклом. Он так сильно стиснул челюсти, что стало больно. Завтра. Они улетают завтра. Прежде чем он смог остановить себя, его тело резко повернулось. Ноги двигались быстрее, чем разум. Он был на полпути к лестнице, когда его остановил голос Бэк Джина. — Куда ты идешь? — спокойно спросил он. Ху Мин медленно повернулся, не разжимая губ. Его глаза встретились с глазами Бэк Джина, и когда он заговорил, его голос был тихим. — Мне нужно кое с кем встретиться. Последовала пауза. Бэк Джин уставился на него, не мигая, никак не реагируя. Затем, через несколько секунд, он заговорил с совершенно непроницаемым выражением лица. — ...Кто-то важный для тебя. Глаза Ху Мина сузились. Его желудок скрутило. Бэк Джин произнес это так, словно уже знал. Конечно, он уже знал, что у этого ублюдка повсюду глаза. Ху Мин ничего не сказал. Он еще секунду удерживал взгляд на Бэк Джине, затем отвернулся, не сказав больше ни слова. Он взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, плечи напряжены, мысли лихорадочно бегают. Ему нужно было увидеть ее. На этот раз ему нужно было услышать ее голос по-настоящему, а не через экран. Только не с расстояния.

☆⋆｡𖦹°‧★

Сын А еще долго смотрела на свой экран после того, как отправила сообщение. Ее пальцы замерли, как будто она хотела добавить что-то еще, может быть, шутку, чтобы смягчить все, может быть, "я не знаю, что чувствовую", чтобы не выглядело так, будто она притворяется, что все в порядке. Но она больше ничего не напечатала. Просто тупо смотрела перед собой. Сообщение оставалось на месте, синее и маленькое, как будто ничего не значило. — Судя по всему, мы улетаем завтра. Буквально с утра. Она не ожидала, что он просмотрит сразу. Но с каждой секундой молчание становилось только тяжелее. Прошло уже пятнадцать минут. И Ху Мин оставил ее без ответа. Ее глаза жгло, но слезы уже выступили на глазах. Она не плакала. Не совсем. На ее скулах высохла влага, плотная и соленая, оставляя на коже бледные разводы. В голове у нее слегка стучало от слез, которые она выплакала раньше. В тот момент, когда ее мама вошла после работы и сообщила новость, как ни в чем не бывало, все взорвалось. — Мы уезжаем завтра утром, — сказала ее мать, бросая сумку на пол и сбрасывая туфли, как будто это ничего не значило. Как будто это было обычной рутиной. — Ты шутишь, — сказала Сын А, застыв в коридоре. — Ты правда шутишь. Ее мама даже не вздрогнула. — Мы говорили об этом несколько дней. Ты знала, что это произойдет. — Да, но завтра? Ты собираешься вот так просто свалить это на нас? А как же остальные? А как же школа? А как же... — Уже слишком поздно. Сын А закричала. Она не могла вспомнить и половины из того, что говорила сейчас, ее голос звучал слишком громко и дрожал, срываясь от разочарования и неверия. Она не хотела уходить. Нет. Не так, как сейчас. Она была не готова. Она думала, что у нее будет больше времени. А ее мама только вздохнула и пробормотала что-то вроде "вот почему я не сказала тебе раньше". Ши Ын все это время молчал, скрестив руки на груди, как будто не хотел здесь находиться. Когда Сын А обратилась к нему за поддержкой, он едва заметно покачал головой и сказал: — Перестань кричать. Это пустая трата времени. Пустая трата времени. После этого все замолчали. После этого никто ничего не сказал. Они просто разошлись по своим комнатам, и двери одна за другой захлопнулись. Теперь, лежа на кровати, Сын А надела наушники. Музыка звучала слишком громко, настолько громко, что должна была причинять боль, но это нет. Это было единственное, что помогало ей не потерять самообладание. Ее пальцы все еще слегка дрожали, но она держала их прижатыми к подушке, чтобы не замечать этого. В комнате было темно. Только слабое свечение экрана ее телефона на фоне потолка, когда она подняла его над собой. Она продолжала проверять сообщения, хотя и обещала себе, что не будет этого делать. Ху Мин все еще не ответил. И это, так или иначе, делало все только хуже. Она не хотела признавать, насколько это важно. Как сильно она хотела, чтобы он что-нибудь сказал. Что-нибудь. Даже глупый комментарий по поводу ее ухода. Что-то, что заставило бы ее почувствовать, что она не единственная, на кого все это повлияло. У нее заболел живот. Зазвонил ее телефон. Она сильно заморгала и подняла его с груди. Одно новое сообщение. Идиот: Спустись. У нее перехватило дыхание. На секунду она застыла, уставившись на экран. Было уже за полночь. В квартире стояла тишина. Ее мама спала в комнате напротив. Ши Ын, вероятно, тоже. В коридоре не горел свет. Ее сердце снова заколотилось, но на этот раз по-другому. Она медленно села, вытащила наушники и просто уставилась на сообщение. Он был здесь. Перед ее домом. Сын А посидела еще секунду, глядя на сообщение, как будто оно могло исчезнуть. Она не знала, почему у нее снова задрожали руки. Может быть, из-за холода, проникавшего через приоткрытое окно, а может быть, из-за чего-то совсем другого. Она потянулась за свитером, висевшим на спинке ее рабочего стула. Это была ее самая старая рубашка, выцветшая, серая, с рукавами, растянутыми от слишком частых нервных рывков, но она была теплой и пахла хозяйственным мылом. Она тихонько надела ее, натянула капюшон на голову и направилась к двери. Она открыла ее медленно, стараясь, чтобы петли не скрипнули. В коридоре было темно, если не считать слабого голубого свечения ноутбука Ши Ына, который он, вероятно, оставил включенным, просачивающегося из-под двери его спальни. Не было слышно ни звука, только жужжание холодильника на кухне. Сын А на цыпочках прошла мимо комнаты матери, задержав дыхание, когда надевала кроссовки у двери. Она даже не стала их завязывать, просто просунула ноги внутрь и медленно повернула ручку, вздрогнув от мягкого щелчка, когда открыла ее. Как только она вышла на улицу, холодный воздух ударил ей в лицо. Было поздно. Такое позднее время, когда кажется, что мир замер. Не было ни машин, ни людей. Только полная тишина. Она спустилась по ступенькам небольшого жилого дома и повернула в сторону улицы, вглядываясь в ночь. Он уже был там. Он стоял в нескольких шагах от ворот, одетый в черное с головы до ног, в толстовке с капюшоном, засунув руки в карманы. Он больше походил на тень, чем на человека, наполовину освещенный слабым оранжевым светом ближайшего уличного фонаря. Ее сердце бешено колотилось о ребра. Сначала она ничего не сказала. Она просто подошла к нему, пока они не оказались лицом к лицу на небольшом расстоянии друг от друга. — Идиот, — сказала она, крепко скрестив руки на груди. — Пятнадцать минут игнора после того, как я рассказала тебе об этом? Реально? Ху Мин моргнул, глядя на нее, затем с тихим вздохом отвел взгляд. — Я был занят. — У тебя был кризис? Он почти улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Что-то в этом роде. — Я думала, ты умер или снова игнорируешь меня. — Я бы не стал этого делать. Не сегодня. Она прищурилась, глядя на него, но теперь ее голос звучал мягче. — Тогда что ты делал? Ху Мин заколебался. Он ответил не сразу, и она не стала давить на него. Не в этот раз. Она заметила, что в выражении его лица появилось что-то напряженное, как будто он пытался сдержать себя. — Ты мог бы хотя бы написать, — пробормотала она, — чтобы я знала, что ты, ну, не знаю, не собираешься что-то взрывать или..... вступить в банду или что-то в этом роде. При этих словах его взгляд метнулся к ней, затем снова опустился на тротуар. — Ты в порядке? — спросила она, на этот раз чуть мягче. — Я не знаю, — сказал он, и она не была уверена, было ли это честностью или уклончивостью. Возможно, и тем и другим. Они немного постояли в тишине. Город вокруг них был тих. — Я не хочу здесь стоять, — внезапно сказала она, крепче обхватив себя руками. — На улице холодно, и мне кажется, что за нами наблюдают. Ху Мин поднял глаза и едва заметно кивнул. — Хочешь пойти куда-нибудь? — Например, куда? Он посмотрел на крыши. — Я знаю одно место. Там тихо. И довольно высоко. — О, ничего себе, — сказала она, притворяясь впечатленной. — Ты собираешься столкнуть меня с крыши? Он удивленно выдохнул, и она последовала за ним. Большую часть пути они шли молча, по улицам, которые оба слишком хорошо знали, мимо закрытых магазинов и темных переулков. Единственным звуком был хруст гравия под их ботинками. Она несколько раз взглянула на него, и каждый раз у него был такой вид, будто он что-то скрывает, будто он идет впереди, просто чтобы не сказать лишнего. В конце концов, они дошли до узкой лестницы, втиснутой между двумя старыми зданиями. Они шли все выше и выше, пока под ними не открылся город. Смотровая площадка не была роскошной. Только перила и несколько скамеек, пара предупреждающих знаков с облупившейся краской. Но там было пусто и тихо. Безопасно. Сын А прислонилась к перилам, прикрывая руки рукавами. — Тут хорошо, — пробормотала она. — Да. Она склонила голову набок, изучая его в мягком свете уличного фонаря. — Ты выглядишь так, словно сегодня прошел через ад. — Так и было, — сказал он, не глядя на нее. — И ты улетаешь. Она ответила не сразу. — Не думала, что это будет так скоро, — прошептала она. — Я думала, у меня есть время. Я... Я не знаю. Чтобы все обдумать. Ху Мин кивнул, все еще глядя на город. Сын А опустила взгляд на свои туфли. — Я не хотела говорить тебе об этом в таком тоне. Это просто вырвалось само собой. — Я рад, что ты рассказала мне, — тихо сказал он. Порыв ветра пронесся мимо них, и она вздрогнула. Он заметил это и после долгой паузы снял свою толстовку на молнии и, не говоря ни слова, протянул ей. Она уставилась на нее, потом на него. — Ты замерзнешь, — сказала она. — Мне не холодно, — пробормотал он. Она все равно взяла ее. Натянула поверх свитера. От нее исходил мягкий запах. Как и от него. — Тебе не обязательно было проделывать весь этот путь, — сказала она. — Я бы все равно пришел. — Почему? Он, наконец, посмотрел на нее. — Потому что я не мог позволить тебе уйти с мыслями, что мне все равно. Она не ответила. Сын А заметила скамейку неподалеку. Она села первой, подтянув колени и положив на них подбородок, толстовка Ху Мина окутала ее, как кокон. Она взглянула на него сбоку, и ветер разметал пряди волос по ее лицу. — Тебе когда-нибудь хотелось просто остановить время? — тихо спросила она. Ху Мин стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то за ограждение. — Да. — Раньше я думала, что хочу уехать отсюда, — сказала она тихим голосом. — Когда я была маленькой. Я думала, что этот город слишком шумный и не подходит мне. Но теперь, когда я действительно должна уехать, у меня такое чувство, будто у меня что-то жжет в груди. — Потому что это уже не тот город, что тогда, — сказал Ху Мин, наконец усаживаясь рядом с ней. Она бросила на него быстрый взгляд, удивленная тем, как просто и до боли правдиво это прозвучало. Она немного помолчала, а затем спросила: — Что-то случилось сегодня вечером? Ху Мин ответил не сразу. Он наклонился вперед, упершись локтями в колени, стиснув зубы, словно раздумывая, сказать ей правду или нет. — Я сделал то, чего, как я обещал, никогда не буду делать, — сказал он наконец тихим голосом. — И я сделал это по уважительной причине. Она внимательно наблюдала за ним, ожидая, когда он откроется. — Ради тебя, — добавил он чуть громче шепота. У нее перехватило дыхание. — Я сказал себе, что никогда не стану таким, как они, — продолжил он, — что я никогда не паду так низко. Но потом я подумал, что, может быть, если я присоединюсь к ним, тебе не придется беспокоиться. Ты и все остальные будете в безопасности. Под защитой. И я твердил себе, что оно того стоит. Ее сердце сжалось. — Ху Мин... Он покачал головой, как будто не хотел, чтобы она его жалела. — Но теперь, когда я это сделал, я чувствую, что могу что-то потерять. — Ты ничего не потеряешь, — тихо сказала она. — Я потеряю себя. — Нет, не потеряешь, — твердо сказала она, поворачиваясь к нему лицом. — Ты просто напуган. Люди совершают глупости, когда им страшно. — А что, если они влюблены? Слова сорвались с его губ, как будто только этого и ждали, завивались у него за зубами, оседая на кончике языка. И теперь, когда они сорвались, атмосфера между ними полностью изменилась. — И я знаю, что мы познакомились не так давно, и, возможно, я слишком остро реагирую, — медленно произнес он, — но я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Сын А уставилась на него, ошеломленно замолчав. — Ты не обязана ничего говорить, — быстро произнес он, но теперь в его голосе слышалась дрожь, как будто он уже сожалел об этих словах. — Мне просто нужно, чтобы ты знала. Прежде чем ты уйдешь. Она с трудом сглотнула, чувствуя боль в груди. — Я думала, ты притворяешься, — прошептала она. — Что? — То, как ты иногда смотришь на меня. Ты становишься таким странным, раздражающим, с тобой трудно разговаривать. Я думала, ты просто хочешь позлить меня до чертиков. — Я и не собирался. Она улыбнулась, но тут же быстро стерла улыбку. — Ты все еще раздражаешь. — Да, но я тебе нравлюсь, верно? Она закатила глаза, отворачиваясь, но он тут же нежно протянул руку и заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Прикосновение было осторожным, почти нерешительным, как будто он не был уверен, что она позволит ему. Она не пошевелилась. Когда она снова посмотрела на него, ее глаза были более мягкими, остекленевшими от эмоций, которым она не знала названия. — Знаешь, у тебя это действительно плохо получается, — сказала она. — Да, — тихо сказал он. — Я знаю. А затем медленно, словно мир мог разлететься вдребезги, если бы он двигался слишком быстро, он наклонился. Но она отстранилась. У нее перехватило дыхание, и она опустила взгляд на свои колени, избегая встречаться с ним взглядом, словно ей было больно. — Я не могу, — тихо сказала она. Ху Мин замер, все еще слегка наклоняясь к ней, нахмурив брови. — Что ты не можешь? Она крепче обхватила колени руками. — Я не могу этого допустить. Ты мне нравишься, ясно? Очевидно, что нравишься. Но в этом-то и проблема. Он понизил голос, скорее в замешательстве, чем от боли. — Почему это проблема? — Потому что я уезжаю, — сказала она, не отрывая взгляда от своих рук. — Я уезжаю буквально через несколько часов. Моя мама уже собрала чемоданы, билеты на месте, и я уже чувствую, что нахожусь на полпути к выходу. Я думала, у меня будет больше времени, чтобы подготовиться к этому, но теперь все происходит одновременно, и я не могу... Она оборвала себя, ее голос начал срываться. Она не хотела снова плакать, не перед ним, не прямо сейчас. Ху Мин не придвинулся ближе. Какое-то время он ничего не говорил. Он просто позволил ей дышать. Затем он осторожно произнес: — Мне все равно. Она испуганно посмотрела на него. — Что? — Мне все равно, что ты уезжаешь, — сказал он. — Я имею в виду, мне не все равно. Это отстой. Это действительно отстой. Но это не меняет того, что я к тебе чувствую. Она моргнула, ее глаза снова защипало. — Мне все равно, будет ли потом больно, — продолжил он. — Я лучше проведу этот момент с тобой, чем проведу остаток своей жизни, гадая, что бы из этого могло получиться. Даже если это будет только сегодня вечером. Даже если завтра тебя не здесь не будет. Оно того стоит. Она уставилась на него, ее сердце болезненно колотилось в груди. — Боже мой... На этот раз он взял ее за руку, медленно, давая ей решить, стоит ли отстраняться. Она не отстранилась. — Я не заставляю тебя оставаться, — сказал он. — Боже, как бы я хотел, чтобы ты осталась. Я не дурак. Я знаю, как устроена жизнь. Но не отталкивай меня только потому, что это может причинить боль. Это и должно быть больно. Вот откуда ты и понимаешь свои чувства. Она издала хриплый смешок через нос, слезы повисли на ее ресницах. — Почему ты говоришь именно то, что я не хочу слышать, но должна услышать? — Потому что я надоедливый, — сказал он, слабо улыбаясь. — ..И я тебе нравлюсь. Она закатила глаза, но крепче сжала его руку. Все ее тело ныло от желания чего-то, чего она не могла удержать, но прямо сейчас, прямо здесь, она хотела перестать убегать от этого. — Я ненавижу это, — прошептала она. — Я знаю. — Это будет очень больно. — Да, — сказал он, проводя большим пальцем по ее руке. — Мне жаль. Секунду она просто смотрела на него, на его дурацкие растрепанные волосы и все еще натянутый капюшон, и на то, как смягчаются его глаза, когда он смотрит на нее. Она подумала обо всех тех вещах, которые у нее останутся с собой, о воспоминаниях, на которые у нее не было времени, о шансах, которыми она почти не воспользовалась. Она хотела запомнить его таким. Того, кто вот так сидел перед ней. Она хотела запомнить выражение его глаз, когда он старался не говорить слишком много, то, как он проводил большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, словно даже не осознавая, что делает это. То, как он заставлял ее чувствовать себя. И до нее дошло, как сильно она будет скучать по этому. По нему. Как это было несправедливо — только сейчас понять, что у нее было, когда это уже было отнято. И затем, тихо, словно ей потребовалась вся ее храбрость, она наклонилась вперед, и Ху Мин встретил ее на полпути. Их губы встретились, медленно, с болью и теплом, как будто два человека пытались сказать правду на языке, на котором они никогда раньше не говорили. Ее руки вцепились в ворот его рубашки, отчаянные и дрожащие, она держалась за него так, словно он был единственным, что у нее осталось. Она поцеловала его так, словно прощалась и умоляла не отпускать на одном дыхании. И он поцеловал ее так, словно она была единственным, что когда-либо имело смысл. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, она прижалась лбом к его лбу, и ее дыхание было неровным, как будто ее сердце еще не успело забиться. — Не могу поверить, что говорю это... но я буду скучать по тебе, — прошептала она так тихо, что ее шепот едва не унес ветер. — Я буду ждать тебя, — без колебаний ответил он. Она нервно рассмеялась, моргая и глядя на него снизу вверх. — Ты такой идиот. — Только для тебя, — сказал он, его улыбка была слабой и кривоватой, но искренней. Она сжала губы, глаза защипало, затем кивнула. — Да, для меня. Некоторое время они оба молчали. И впервые за долгое время Сын А почувствовала себя живой. Она чувствовала себя девочкой, которая позволила себе влюбиться. И на этот раз это ее не испугало. Потому что он был рядом и тоже влюблен.