Ты хотел быть омегой?

***

— Ну у вас и шуточки, — продолжает хихикать над Хенджином и Чанбином Джисон, вспоминая сравнения с мужчинами-омегами, — как тебе, пельмень, вообще такое в голову пришло? Они все ввосьмером валяются в огромной гостиной на первом этаже снятого для них домика. Они только что закончили съемки для Idol Human Theater, как для части промо нового альбома, и у них есть буквально один день передохнуть, чтобы продолжить съемки в других шоу. — Я просто сказал, не подумав, — отмахивается от него Хенджин. Он уже и сам не рад, что затронул эту тему, потому что никто не собирается останавливаться ее обсуждать, — вы же все про это читали, да? Чанбин-хен как начал капризничать с этой пиццей, так у меня само с языка слетело. Феликс с Джисоном ржут с него, валяясь на диване в обнимку, Чан мило улыбается, но старается не вмешиваться, чтобы не спровоцировать новый виток споров. И вдруг Минхо, лениво моргая, совершенно неожиданно спрашивает: — А если серьезно, а кто-нибудь на самом деле хотел бы быть омегой? Вмиг воцарившуюся тишину нарушает только громкий отчаянный шепот Джисона: — Нет, хен, ты же это не серьезно? Все переглядываются, будто подозревают друг друга, а Чонин, до этого сидевший ближе всего к лестнице на второй этаж, молча поднимается и сваливает до того, как кто-то успевает ему что-то на это сказать. — Ну да. Наверняка же думали об этом. Я помню, под каким вы все были впечатлением, когда мы вслух читали признаки этой ерунды. — Ну так если ерунды, то может быть тогда не надо? — не сдается Хан, но вдруг тишина наступает во второй раз, причем гробовая, когда Сынмин молча поднимает руку вверх, не отрываясь от экрана своего телефона. Все таращатся на него, пока Чанбин, прочистив горло, осторожно не спрашивает: — Сынмин-а, ты что, хотел бы быть омегой? Сынмин все также молча кивает, не поднимая глаз. — Я понял, — ехидно тянет Минхо, — ты просто хотел бы потрахаться в жопу? — Для этого вовсе не нужно быть омегой, хен, — мелодичным голосом с лекторской ноткой отвечает ему Сынмин, — эта опция вполне доступна мне и сейчас. Джисон ржет в голос, Феликс сидит с открытым от восторга ртом, и даже Чан, посмеиваясь в кулак, тихо шепчет — «туше». — А в чем тогда суть? — недовольно кривится Минхо, злобно зыркая на разошедшихся младших, — или тебе просто хочется капризничать как девчонке, постоянно ныть и получать все самое лучшее за красивые глазки? — Не думаю, что тут суть в этом, — начинает Чан, но Минхо цыкает и на него, продолжая буравить Сынмина тяжелым взглядом. — Капризничать и ныть могут не только девчонки, хен. Огромное количество парней и даже мужчин именно так и ведут себя в повседневной жизни, так что нет. Насчет получать все за красивые глазки — да, было бы неплохо, если честно, но опять же для этого необязательно быть омегой. Ты же получаешь все за свои красивые глазки, и что бы ты ни говорил или ни делал, все тебе прощают, а потом еще и умиляются. То же самое Феликс — стоит улыбнуться, так наш менеджер перед ним лужицей растекается. А о команде Louis Vuitton просто сказать нечего — они все его просто обожают. — Тогда почему бы ты хотел быть омегой? — все же спрашивает Чанбин. — Вы реально не понимаете? — Сынмин наконец отрывается от телефона и окидывает их удивленным взглядом, — дети. Так я бы мог родить ребенка. Сам. Я мог бы зачать, выносить и дать жизнь новому человеку. Он был бы только моим. Разве это не чудо? То, что доступно только женщинам, и в фантастическом мире — омегам. — Оу, это глубоко, — тут же подхватывает Феликс, — ты прав, это действительно потрясающая возможность. То, что ты подумал именно об этом, а не о… Феликс осуждающе скосил глаза на Минхо. Тот только фыркнул в ответ, поднялся на ноги, и вальяжно сказал: — Все, я пошел отдыхать от вас, потому что вы все меня утомили. Не знал, что ты любитель детских соплей и постоянного визга, Сынмо. Но в любом случае соглашусь — мысль интересная. Чан улыбнулся, а потом хлопнул в ладоши: — Нам всем, наверное, надо отдохнуть, потом вместе можем приготовить ужин, как вам? И только Чанбин остался сидеть на месте, жадно разглядывая поднимающегося с места Сынмина, отряхивающего невидимые пылинки и тоже направляющегося к коридору, чтобы запереться в своей комнате.

***

Сынмин лежит на кровати в правильной позе — на спине, вытянув ноги, и вновь что-то смотрит в своем смартфоне. Чанбин тихо приоткрывает дверь и заходит внутрь, казалось бы, незамеченным, пока не ложится рядом с Сынмином головой на уровне его живота и не запускает руки под его футболку. Сынмин вздрагивает, удивленно таращится прямо перед собой и откладывает телефон в сторону. Чанбин задирает футболку выше, обнажая и живот, и грудь, и проводит раскрытой ладонью по коже, заставляя и без того плоский живот Сынмина втянуться, напрягаясь и выставляя напоказ мышцы, которые обычно Сынмин усиленно ото всех прячет. — Что ты делаешь? Голос Сынмина звучит немного хрипло и в слишком низком регистре. Он взволнован, возможно, испуган, но есть в его голосе что-то еще. Он не удивлен, понимает Чанбин. Он гладит твердый плоский живот, пробегается пальцами по ребрам, а потом наклоняется и невесомо касается губами теплой кожи. — Это из-за того, что я сказал? Чанбин слегка приподнимается, чтобы было удобно сжимать Сынмина обеими руками. Он давит на кожу, растирает ее пальцами, сжимает, слегка пощипывая, осторожно движется к груди, чтобы легонько царапнуть один из сосков. — Нас могут увидеть, — шепчет Сынмин, — мы в жизни не объяснимся. Чанбин урчит, перепрыгивает через ноги Сынмина, оказываясь сверху, и влажно целует его живот уже по-настоящему, используя язык и зубы и оставляя отметины. Сынмина выгибает навстречу, и Чанбин улыбается ему в кожу и целует снова, влажно причмокивая, делая Сынмина мокрым и грязным. Он громко засасывает кожу, пошло хлюпая скопившейся слюной. Сынмин тихо мычит и иногда стонет, а еще закрывает глаза предплечьем. Он не сопротивляется, и Чанбин на самом деле не знает, почему. Виной тому разница в комплекциях, ступор или что-то иное, но Сынмин лежит смирно и не пытается уйти от прикосновений, хоть и вздрагивает и иногда ерзает. Чанбин склоняется ближе, сминая чужие бока до белых отметин, трется щекой о нежную кожу внизу живота и вдруг замечает. Он кладет руку на чужой пах и чувствует там твердость и напряжение. Плоть дергается под ладонью и становится только крепче. Сынмин мотает головой и отчаянно стонет. — Чертова дверь открыта! — Готов поспорить, тебе это нравится. Чанбин вовсе не уверен, что Сынмину нравится перспектива быть пойманным полураздетым и обнаженным, но по какой-то причине Сынмин же до сих пор коленом ему в пах не заехал? И кулаками не спешит махать. Чанбин сжимает его через штаны, а потом быстро облизывает ладонь и запускает руку внутрь. Сынмин горячий, его член все еще только полутвердый, но и этого достаточно, чтобы явно обозначить его интерес. Он может брыкаться и вопить сколько угодно, но Чанбин знает, что он хочет этого. Вот только Сынмин не брыкается и не вопит. Чанбин сжимает чужую плоть в ладони, массирует и потирает, и продолжает целовать напряженный донельзя живот. Он забывается и оставляет уж слишком явные засосы, а Сынмин в ответ на это начинает скулить. — Тише, тише. Чанбин ползет наверх, все еще не выпуская чужой член из руки, но теперь объектом его внимания становится длинная изящная шея Сынмина, которую тот всячески вытягивает, когда мотает головой, словно пытаясь сбросить с себя наваждение. Чанбин проводит влажный след от ключицы до уха, а потом прикусывает мочку. — Эй, Сынмо! Хочешь с нами поиграть? В коридоре раздается ор Джисона и веселый ржач Феликса, а еще монотонный, но отдаленный шум остальных ребят теперь явственно начинает в лице этих двоих приближаться. — Нет, пожалуйста, нет. Сынмин хрипит и пытается заглянуть Чанбину в глаза — в его собственных отчаяние напополам с паникой, он машет головой и тихо шепчет как заезженная пластинка, не замолкая ни на секунду. — Остановись, прошу тебя. Бин! Чанбин накрывает его собой и толкается бедрами, обозначая теперь свой интерес. У него, в отличие от Сынмина, давно и очень крепко стоит, и он с удовольствием трется о чужое бедро, порыкивая и не забывая кусать Сынмина за шею. Завтра по этой самой шее Сынмин от стаффа и получит, но сегодня Чанбину плевать. Он облизывает, целует, кусает, сжимает парня под собой и ничто не способно его в этот момент остановить. Голоса приближаются, и Джисон уже на все лады горланит имя Сынмина по коридору. Они буквально в двух шагах от катастрофы. — Бин, пожалуйста, я не стану сопротивляться потом. Чанбин замирает, разглядывая отчаянно перекошенное лицо Сынмина. Он вытаскивает руку из его штанов и сдвигается так, чтобы собой полностью закрыть его от двери. — Сынмин-а, твою мать! Почему я должен орать на всю округу? Ой! Джисон застревает в проходе, сзади в него врезается Феликс, а в того идущий следом Хенджин. Чанбин поворачивает на них голову, позволяя Сынмину спрятать пылающее лицо в ладонях. — А чего вы тут..? — Феликс комично округляет глаза и сразу поворачивается к Хенджину за поддержкой. — А мы играем, — быстро говорит Чанбин, — Сынмин, как видите, проиграл, поэтому терпит. — О, выиграл объятия хена? Так этому надо радоваться, — тут же расплывается в улыбке Феликс, а вот Джисон с Хенджином кривятся и смотрят на Сынмина сочувственно. — Ладно, я понял, но как освободишься, придешь ко мне, хорошо? Я, кстати, дописал второй куплет. Ну ты знаешь к чему, — Джисон машет рукой и выпинывает Хенджина с Феликсом в коридор, и Чанбин про себя фыркает оттого, что фактически ребята поговорили с ним, потому что Сынмин и слова из себя не выдавил. Чанбин поворачивается к нему и разглядывает. Сынмин убрал руки от лица и теперь тяжело дышит, пытаясь прийти в себя. Они оба слышали, как щелкнул язычок дверного замка, а значит, Джисон, уходя, потянул дверь и, по крайней мере, она теперь закрыта, хоть и не на замок. Чанбин отпускает эту мысль и смотрит внимательнее на парня под собой. У Сынмина красивое лицо. Точеное, взрослое. Персиковые волосы оттеняют цвет кожи и будто бы делают ее чуть смуглее, а его нос с легкой горбинкой так и манит к себе чтобы поцеловать. В последнее время кажется, что лицо Сынмина утратило мягкость, стало выразительнее и серьезнее. Чанбину нравилась его мальчишеская дурашливость и мягкость линий. Но то, что он видит сейчас, внезапно бьет под дых своим великолепием и притягательностью. Сынмину редко говорят, что он красивый. Милый, забавный, ехидный, смешливый — да, но не красивый. — Какой же ты красивый, Сынмо, — восполняет баланс вселенной Чанбин, и Сынмин в ответ вздрагивает и поворачивает к нему голову. Чанбин знает, что нельзя терять время, что раз уж перешел черту дозволенного, то надо идти до конца, потому что второго шанса может не представиться. Он целует Сынмина, возвращая одну руку ему на пах, ныряя под одежду, отодвигая его бедро в сторону, чтобы уместиться между его ног. Второй рукой он гладит Сынмина по шее, цепляет кадык, иногда чуть сжимая, вырывая из чужого горла хриплые стоны. Они целуются долго, и Сынмин отвечает, без напора, но он следует за Чанбином, подчиняется, принимая на себя роль ведомого. Но когда Чанбин отрывается от него, чуть приподнимаясь, Сынмин бездумно тянется за ним, пытаясь поцеловать снова. Он не достает до губ Чанбина, и тогда впервые за все произошедшее с ними его рука взлетает вверх, обхватывает Чанбина за заднюю часть шеи и пытается вернуть обратно. Чанбин тоже держит Сынмина за шею и давит, специально не давая ему приподняться, и упирается сам, не позволяя себя склонить. И тут Сынмин приходит в себя. Он распахивает глаза, и они огромные блюдца, он качает головой, будто пытается отнекиваться, а потом грузно вздыхает, расслабляется и отводит взгляд в сторону. И теперь он полностью твердый. — Ты хотел этого все это время, — Чанбин искренне удивлен. У него были подозрения, ему много что казалось и много чего слышалось, но он всегда списывал это на воспаленную фантазию и желание просто выдумать нужное ему поведение Сынмина. Сынмин кривится, злится, а потом вздыхает и кивает головой. — Так какого черта молчал? — Чанбин слышит в собственном голосе почти детское возмущение, и уже хочет подцепить Сынмина под подбородок и повернуть к себе, как тот зло поворачивается сам. — Ты сейчас серьезно спрашиваешь? — шипит он, почти в самые губы, и Чанбин решает, что он вообще не собирается с Сынмином спорить. Он возобновляет движения на члене Сынмина — теперь он влажный и твердый, и Чанбин с чистой совестью наконец может провести вверх-вниз, обнажая головку, — и Сынмина выкручивает, он стонет слишком громко, упирается Чанбину в грудь, но не пытается оттолкнуть, а использует словно опору чтобы двигаться навстречу, толкаясь в чужой кулак. — Нас… услышат…нельзя, — захлебываясь в собственных стонах, бормочет Сынмин, и Чанбин с трудом разбирает слова, — нельзя, нельзя, нельзя. Чанбин уже хочет остановиться, но Сынмин издает протяжный, полный отчаяния звук, и вдруг обхватывает его ногами, вжимая в себя, обнимает его, больно хватает за волосы и тянет к себе. Сынмин целуется быстро, хаотично, отстраняясь на доли секунды, чтобы начать все заново, он кусается и лижет чужие губы, а его пальцы в волосах Чанбина такие жесткие, что у последнего начинают слезиться глаза от боли. Они стонут в унисон, двигаются, потираясь друг об друга, и Чанбин вдруг кристально ясно понимает — им и правда нельзя делать это здесь. — Сынмин, стой. Вырваться из хватки потерявшего себя от возбуждения Ким Сынмина оказывается не так уж и просто, но Чанбин пережимает основание его члена, заставляя взвыть и прибавить еще причин для того, чтобы наконец отсюда свалить. — Какого хрена, — с трудом выговаривает Сынмин, широко открывая глаза и хватая ртом воздух. Он забавно хмурится и кривится, пытаясь прийти в себя, и Чанбин оставляет нежный поцелуй у него на подбородке, прежде чем подняться и потянуть его за собой. — Не здесь. Пошли. — Это из-за того, что я сказал в гостиной? — как заведенный спрашивает Сынмин, пока Чанбин ведет его в душевые. Они находятся в отдельном домике, там же расположена и сауна. И там гарантировано сейчас никого не будет. Им все еще нельзя шуметь уж слишком сильно, но это в любом случае безопаснее, чем стонать во всю глотку в комнате. — Минхо упустил самое важное, поразительно, но он явно стушевался под твоей язвительностью и не додавил, — Чанбин тянет Сынмина за собой за руку как бульдозер, а тот вроде и не сопротивляется, но показательно держится на расстоянии, чтобы их руки натянуто висели в воздухе, — чтобы забеременеть, кем бы ты там ни был хоть в вымышленном мире, хоть в настоящем — с мужиком потрахаться все-таки придется. Сынмин вздрагивает в его руках, но ничего не говорит. — Я прав, верно? Знаю, что прав. Но вопрос серьезный. Чанбин заводит его внутрь и закрывает домик на щеколду изнутри. Это не очень безопасно, но стафф пропустил, что здесь можно закрыться, так что снаружи никто не сможет сюда попасть. Чанбин все еще ведет Сынмина к душевым, отпускает и начинает стягивать с себя одежду. Сынмин смотрит на него, не моргая, его кадык дергается, и он тяжело вздыхает. Чанбин откидывает футболку в сторону, оставаясь в низко сидящих трениках. Сынмин все же прикрывает глаза и отворачивает голову. От греха подальше. А Чанбин согрешить с ним очень даже планировал. — Вопрос, Сынмин, сосредоточься, — он щелкает пальцами, и Сынмин нехотя поворачивается к нему. Он в штанах и длинной свободной футболке, и так не поймешь, сохранилась у него эрекция или нет. Чанбин ставит на то, что да, — ты хочешь абстрактных мужчин или конкретного меня? Я останусь только при одном варианте ответа. Чанбин самонадеянный, он это знает. Но еще он, пройдя несколько десятков метров из одного здания в другое, чуть поостыл, и мозги, хоть и не на полную мощность, но включились — нельзя было заваливаться к Сынмину и лапать его так активно еще и под угрозой быть пойманными его болтливыми одногодками. Это было опасно, это было грубо, и Чанбин не должен был так поступать. Поэтому сейчас он дает Сынмину шанс — даже если он и правда ему нравится, Сынмин может соврать и все это прекратить. Сынмин смотрит на него с молчаливой укоризной, и Чанбину хочется улыбнуться и потрепать его по светлым волосам — Сынмин, как хороший послушный мальчик, теперь собирается говорить правду, даже если она ему не нравится и он бы этого делать не хотел. Чанбин сотню раз видел, как Сынмин, когда был помладше, так же стоял перед Чаном и, поджимая губы и вздыхая, говорил правду о том, о чем его спрашивали. Чанбин покатывался со смеху в эти моменты, потому что Сынмин напоминал ему нерадивого ученика перед учителем или даже скорее сына перед авторитетным строгим отцом. Спустя время Чан перестал его допрашивать, потому что понял, что слышать правду иногда себе дороже, особенно если она касалась каких-то рабочих вопросов. И спустя годы Сынмин научился увиливать от ответа, переводить тему или просто сваливать. Но на прямо заданный вопрос он все еще никогда не врет. Он и сейчас скажет правду, и Чанбину вдруг от этого становится его так жалко. Они совершенно не с того начали, Чанбин не с того начал, а всему виной это блядское заявление Сынмина из-за идиотской болтовни Хенджина. Чанбину всегда казалось, что Сынмин такой, а теперь он почти прямым текстом перед всеми это подтвердил, а Чанбин умудрился облажаться. — Соври, — тихо шепчет он, качая головой. Пауза слишком затянулась и флер возбуждения и мандража окончательно рассеялся, оставляя после себя только привкус горечи да синяки на тонкой длинной шее, — соври, Сынмин, это будет честно. Я чертовски перегнул палку. Футболка, как назло, обнаруживается брошенной в одну единственную лужу на полу, и Чанбин раздраженно вздыхает — идти в мокром и грязном хоть и всего несколько метров не хочется, а щеголять без верха и подавно — обязательно наткнутся на кого-нибудь и тогда надо будет либо отвечать на подозрительные вопросы, либо отбиваться от идиотских шуточек. Впрочем, он согласен, что вполне это заслужил. — Ты все правильно понял, — говорит все же Сынмин, подходя ближе и отрезая Чанбина от возможности пойти и поднять футболку с пола. — Кажется, я перегнул палку, — Чанбин никогда еще не чувствовал себя так по-идиотски, сначала накинувшись на кого-то, а теперь пытаясь отступить, когда сам Сынмин подходит все ближе, а еще вскидывает руку и проводит длинными пальцами по его голому животу. — Но я ведь дал обещание, верно? Потребуй его с меня. Чанбин моргает и не сразу понимает, о чем речь. «Я не стану сопротивляться потом». Дерьмовое обещание, вымученное. Данное из страха за себя и свою репутацию, под давлением, от безвыходности. Чанбин чувствует, как перекашивает собственные лицевые мышцы. — Я не должен был до этого довести. — Потребуй, Чанбин, — Сынмин заглядывает в глаза, а в его собственных отчаяние. Он касается пальцами теперь щек, и Чанбину от этого тяжело дышать. — Я не могу, — Чанбину жаль, но это нездорово, неправильно. — Что ты за человек такой, — Сынмин бьет его ладонью по голому плечу, и это не больно, но от этого тоже веет отчаянием так, что начинает болеть не мышцы или кожа, а сердце, — заставил меня сказать, дал надежду, а теперь идешь на попятную, вспомнив о рамках приличия. Кому они нужны сейчас? — Я могу тебе отсосать. Или подрочить, — неожиданно для самого себя выдает Чанбин, а Сынмин кривится, что явно свидетельствует о том, что это не те слова, которые он хотел услышать. Его взгляд угасает. — Мне нравятся абстрактные мужчины, да. И ты. Чанбин делает еще шаг вперед, обнимает Сынмина и тянет к себе, чтобы поцеловать, а тот обвивается вокруг его шеи и вымученно стонет в поцелуй. Он отдается, растворяется, совершенно не противится, когда Чанбин снимает с него футболку и случайно швыряет в ту же лужу. А потом радостно идет следом, когда Чанбин тащит его к душевой кабине.

***

Горячая вода туманит разум только сильнее, они обнажены, сплетены, Чанбин толкает Сынмина к стене и хочет повернуть к себе спиной, но Сынмин стонет и мотает головой. — Хочу, чтобы ты меня целовал. Все остальное не так важно. Я так хочу, чтобы ты меня целовал. Чанбину было бы удобнее дрочить ему, если бы он прижимался задницей, но он послушно работает рукой, которая зажата между их извивающимися телами. Сынмин громкий, он стонет от каждого движения, охает, шипит и скулит. Он отзывчивый, но целуется страстно, словно в последний раз. И до Чанбина вдруг доходит простая истина всего происходящего — Сынмин сбежит после, не позволит к себе прикоснуться и утонет в самобичевании. — Приедешь ко мне в студию? — тут же спрашивает Чанбин, когда понимает, что тот просто хочет надышаться перед смертью. — Гайд записать? — глупо моргает Сынмин, подвисая и останавливаясь. — С гайдами к Джисону, ко мне — трахаться. Сынмин застывает окончательно, и тогда Чанбин крутит его, отворачивая от себя, прижимает к стене и наваливается, обнимая поперек живота, кладя руку на член и двигаясь быстро и размашисто. — Ты никуда теперь не сбежишь, мелкая ты зараза, — шепчет он в ухо Сынмину, распаляясь сильнее, кусая и облизывая и без того опухшую, покрасневшую кожу, — ты должен был сказать мне сразу, я бы трахнул тебя в первый же день, как узнал. Сколько ты скрывал? Сынмин воет и мотает головой, а Чанбин решает, что он узнает потом. Чанбин прижимается к нему всем телом, давая почувствовать себя, давая ощутить свое возбуждение. — Это будет в тебе, понял? Не сейчас, не сегодня, но ты приедешь в мою чертову студию, и я буду трахать тебя так долго, пока ты не перестанешь пытаться со мной распрощаться. — Я не пытался… — задушенно стонет Сынмин, — распрощаться. — Не ври мне, знаю же, что собирался нацеловаться со мной вдоволь и свалить в закат. Я знаю все твои приколы, Сынмин-а, твое поведение стало так предсказуемо, что даже не интересно. Но ты никогда не врешь и держишь обещания, если уж даешь их, поэтому живо пообещай, что приедешь ко мне и не будешь козлить. Сынмин трясет головой, будто пытаясь скинуть наваждение, а Чанбин кусает его все сильнее. Ему надо бы притормозить, потому что простой выговор от стаффа прямо на глазах наливается кровью, синеет и превращается в неприятный серьезный разговор. — По поводу укусов, скажешь, что это я сделал. Не выдумывай ничего. — Сдурел, да? — Сынмин воет на одной ноте, — отпусти меня! — Скажешь, что это я дурачился и покусал тебя, а потом ржал над тобой. Они поверят. И нет, не отпущу, пообещай мне. Чанбин давит пальцем на головку и с силой проводит по кругу. Сынмин всхлипывает, его трясет. Горячие струи воды размывают зрение, пар клубится так, что не понятно, плохо ему, хорошо или он собирается свалиться в обморок. — Дай мне чертово обещание, — рычит Чанбин, оплакивая внутри невозможность взять Сынмина прямо сейчас. Он трахал бы его прямо тут, под горячем душем, в закрытом домике с душевыми и сауной, не слыша, что, возможно, кто-то ломится в дверь. Он, конечно же, этого не сделает, но никто не помешает ему мечтать. Он пережимает основание члена, и Сынмин орет. — Я знаю, что ты хочешь забиться в свою нору и сидеть там, и это умно и правильно, но надо было держать себя в узде и не целовать меня. Я не уступлю Сынмин, ты мне нравишься, и я не уступлю. — Я тебе… чего? — Сынмин вскрикивает и бьет кулаком в стену, а Чанбин шипит на него, чтобы прекратил и не смел ранить руки. — Что слышал, умник, ты думаешь, я просто так к тебе в комнату ввалился? Думаешь, правда из-за того, что ты ляпнул про омег? — Да… — Конечно же, нет, — Чанбин прижимается к нему, обнимает и ласково гладит второй рукой по животу и груди. Он возобновляет свои движения на чужом члене и теперь старается двигаться нежно, тягуче, зорко отслеживая каждый вздох и дрожь Сынмина, — это было поводом, да, но глобально не из-за этого. Я хотел тебя и с чего-то решил, что из-за твоих соображений, ты позволишь мне прикоснуться к себе. Что тебе нравятся парни. Я догадывался. Но я не знал о твоих чувствах. Сынмин тихо постанывает и дрожит, а еще скребет ногтями деревянную стену, так что Чанбину приходится поднять руку и накрыть своей ладонью ладонь Сынмина, чтобы тот перестал себя калечить. — Не прячься от меня, прошу тебя, — Чанбин вдруг чувствует слабость, прижимается к Сынмину теснее и тоже всхлипывает, — я так устал без тебя. Быть рядом, но не иметь права коснуться так, как хочется на самом деле. Я так давно влюблен в тебя, Сынмин, если бы я только знал о твоих чувствах… — Когда в студию твою приехать? — тихо спрашивает Сынмин и откидывается назад, кладя голову Чанбину на плечо, — я приеду. Может быть, не сразу, может быть, постенаю и поистерю месяц примерно, но потом успокоюсь и приеду. Его голос хриплый, но очень сосредоточенный. Чанбин улыбается. — Мне нравится, что ты уже распланировал собственные страдания и стеснения, — фыркает Чанбин и, слегка отстранившись, приспускает и свои штаны тоже и трется о голые ягодицы Сынмина, — приезжай, когда захочешь. В студию, в общагу, куда угодно. Если хочешь, в ближайшие выходные к моим родителям можем съездить. Мне все равно, где тебя любить. — Но я думал, что ты хочешь… — Сынмин стонет, когда Чанбин прокручивает кулак и толкается в ягодицы особенно сильно. — Хочу, но раз ты от меня не убегаешь, то и спешить нет смысла, получается? Он чувствует, как Сынмин напрягается и замирает, а по руке течет теплая вязкая сперма. Сынмин громко вымученно выдыхает и расслабляется, и он такой чертовски тяжелый вдруг, что Чанбин ругается на него, пытаясь удержать. — Эй, ну чего ты? — становится вдруг одновременно смешно и так легко на душе. Чанбин хихикает и натягивает штаны, не желая продолжать здесь, а мечтая лишь о том, чтобы вернуться в теплую мягкую кровать, обнять Сынмина и лежать с ним под боком, даря ленивые поцелуи. Они оба этого заслужили. — Бин, я люблю тебя, — выдыхает Сынмин, когда они после неловкой пробежки в грязных мокрых вещах переодеваются в комнате Чанбина, — я просто не знал, как это сказать. Я даже подумать не мог, что это может быть взаимно в том смысле, в котором я этого хотел. Я верил в твое теплое отношение ко мне, но все же этого было мало. — Мы не имеем права на эти чувства, — соглашается Чанбин, кидая Сынмину свои вещи и с удовольствием глядя, как тот по привычке принюхивается, а потом утыкается носом и вдыхает полной грудью, прежде чем надеть на себя, — но кажется я уже достиг той стадии, когда мне плевать на все. — Ты с ума сошел, — Сынмин мило ему улыбается и подходит ближе, вторгаясь в личное пространство скорее по привычке, чем осознанно, а потом вздрагивает распахивает глаза шире и уже хочет отойти назад. Чанбин ловит его и притягивает к себе, целует, а потом с сожалением рассматривает израненную кожу на шее. — Я пойду с тобой объясняться. — Лучше не надо, это наведет на подозрения. — И на желание лучше подчищать за нами следы. — Хен, а ты… — Джисон врывается в комнату Чанбина и застывает на месте, хмуро разглядывая, как Сынмина замирает в объятиях Чанбина и смотрит на него глазами-блюдцами, — вы что, опять играли и Сынмо опять проиграл? Хватит щенка тискать, угомонись уже и отпусти его. Пойдем, у меня идея есть. Срочно. Джисон смеривает их недовольным взглядом и уходит, а Сынмин вздыхает и с сожалением делает шаг назад. — Можно, я буду спать сегодня с тобой? — спрашивает вдруг он, и Чанбин, уже дошедший до двери, подвисает и с трудом верит в произнесенные слова. — Ты серьезно? — Да. Слишком долго ждать твою студию и поездку, и знаешь, у Ликса смазка всегда в сумке, так что… Чанбин таращится на него так, будто впервые видит, а Сынмин наконец ухмыляется, впервые за последний час демонстрируя ехидное и игривое выражение лица. — Я тоже этого хочу, Чанбин. Так же сильно, как и ты, а может, и больше. Иди уже к Джисону, но предупреди, что сегодня ночью над треками ты не работаешь. Только надо мной. — Я попал в сказку, не иначе, — бормочет себе под нос Чанбин и уходит под смешливое фырканье своего самого любимого младшего. Самого любимого человека. И теперь эта сказка — его новая реальность.

***