Не чужой: Весна.Фея.Уралмаш.

      — Ну и еблан Андрюха... — буркнул Даня, вставая. — Не зря его Дашка бросила, а вчера кто-то отпиздил... Карма, нахуй.       Он зевнул, потянулся до хруста в спине, почесал бок, пригладил ёжик волос. Видок — будто ночью током шарахнуло. Живот ныл, будто его изнутри кедами месили.       — Ща бы умыться… но жрать охота сильнее, — протянул он, шаркая. Сунул ноги в растоптанные тапки, на ходу натягивая тренировочные штаны с вытянутыми коленками. — Погнали, Лёха Феевич, на кухню. Всё равно хрен уже доспим. Я ещё со вчера голодный.       Лаэр двинулся бесшумно. Плавно, будто не человек, а дым, тень — белая, тихая. Только не зловещая — спокойная. Даже чересчур.       Коридор встретил их крошками, липким линолеумом и запахом старого варенья. Даня споткнулся о чужой тапок, чуть не въехал плечом в косяк.       — Опять кто-то разлил чё-то… — пробормотал он и отдёрнул Лаэра за локоть. — Осторожно, Феевич. Тут босиком как по минному полю — один шаг, и жопа.       Он дёрнул занавеску на входе в кухню — пластиковые бусины брякнули, одна отлетела, укатилась под стол. Даня придержал шторку, чтоб Лаэр не влетел лбом.       На кухне — бардак: грязные тарелки, засохшая заварка, на плите чёрная кастрюля, стойкий микс пельменей и сигарет. Даня дёрнулся к окну, приоткрыл. Стало полегче дышать.       Из зала донеслось: — Да что ж ты за дура! Где форма школьная, я спрашиваю?! — Я её тут оставила! Мам, честно! Она была! — голос Алинки почти на слезах. — Где была?! Куда ты её всунула?! Жопа вместо головы! Опять я из-за тебя опоздаю... Быстрее, дебилка!       Шлепок — звонкий. Как щелчок в висок. Даня дёрнулся. Не испугался — привычка. Мышца в спине отозвалась старым спазмом.       — Мать с мелкой, походу, в зале. Собираются. Алинке опять влетело... — проговорил он буднично, как про дождь за окном. Ну а чё, обычное утро понедельника. Привыкаешь.       Так всегда было. Его так собирали. И Славика, пока тот в секцию не пошёл. А вот с Андрюхой сложнее — тот типа первенец, золотой, всегда при мамке. Ему обычно в жопу дули и на лоб целовали.       Даня открыл холодильник. Достал молоко, понюхал – скривился и задвинул обратно.       — Твоя мать... разорвала связь с дочерью? — голос Лаэра был ровным, но взгляд треснул. Как будто что-то внутри сдвинулось.       — Чё?       — Она её ударила…       — Ну да. Чтобы шевелилась. — Даня прикрыл дверцу, чуть не прищемив себе палец. — У нас так бывает. Не конец света.       — У нас это... недопустимо, — голос Лаэра стал суше, жёстче. Он смотрел не на Даню, а куда-то в кухонную раковину.— Ударить — значит оборвать связь. Навсегда.       Даня завис. Потом резко — хлоп! — дверцей, как будто спорил с воздухом.       — Подожди. Это прям по закону? Типа ударил — и всё, гуляй, Вася? Даже если семья? Если любишь?       — Особенно, если любишь. — мягко, но твёрдо. — Потому что предательство рядом — глубже.       — Жесть, — Даня почесал затылок, двинулся к плите. Включил газ, зажёг конфорку. Кивнул на чайник. — Поставим, чё.       — Спокойствие — это уважение, — добавил Лаэр. — Если сорвался — значит, связи не было. Только видимость...       Пока вода шипела, Даня кинул в чашки чай, достал крупу, начал сыпать гречку в кастрюлю. Метался по кухне: то воду нальёт, то ложку уронит.       — Ты, кстати, — бросил он через плечо. — Всё заладил про вашу связь. Это чё, типа как у нас батюшка с крестом — религия. Или чё другое... Без неё никак?       — Это основа, — туманно ответил Лаэр, подходя ближе. — Как корни дерева. Их не видно, но всё держат.       — Ага... Понял, что ни хрена не понял, — Даня вернулся за стол. Подвинул чашку Лаэру. — Садись, профессор Фейский.       Тот сел аккуратно, почти торжественно, как на поминки.       — А дети... как вы их тогда без звездюлей растите? — резко спросил Даня. — Ну, у вас там, если кто-то ваще дикий? От природы, скажем, фей-мразота...Тоже никаких шлепков и можно понять и простить? Или как? У нас вот был один малышарик с первого… Пацану девять лет — кошку на углях жарил. Заживо. Бабку потом пырнул за то что ругать начала. Остальные дети в семье — норм. А он Омен с мороженкой. И чё с таким сделаешь то, если бить нельзя?       Лаэр замер, будто понял не сразу. Потом ответил:       — Это всё равно... не повод... Значит, он был ранен. Внутри. Или потерян. Мы не караем — мы ищем, что болит. Наставник помогает.       — Наставник — типа батя... Ну, отец? — переспросил Даня.       — Иногда. Но не всегда. И не один он. У нас не семья, а... круг. Наставником может быть кто-то старший — не по крови, а по пониманию. Тот, кто рядом, когда ты растёшь. Кто видит тебя. Не воспитывает — ведёт.       Пар стелился над чаем, тёплый, почти уютный. На кухне стало тише, будто стены прислушались.       Гречка задымила под крышкой, и Даня сбегал выключить плиту. Уткнулся в кастрюлю, размешивая, потом негромко, не глядя:       — А если кто… ну, кого ты любишь. Взял — и ударил. Не потому что враг. Просто вспылил. Придурок. Простил бы именно ты?       Лаэр посмотрел прямо. Внимательно. В глазах — лёд под солнцем. Тонкий, прозрачный, чуть дрожащий.       — Почему ты спрашиваешь?       — Да просто… у нас бывает. Срываются. Орут. Швыряют. Потом мирятся. Никто ж не в кайф.       Ответ повис. Лаэр будто размышлял не о словах — о самом понятии.       — Нет, — сказал он наконец. — Потому что если ударил — значит, в момент выбора — выбрал не меня.       Даня не спорил. Уставился в окно. За стеклом — мартовская жижа, снег в кашу, машины в грязи.       Молчали. Тихо. Только за стенкой пела старым радио шансон-бабка из соседней квартиры.       Лаэр сидел, как статуя. Только пальцы на чашке чуть шевелились — будто примерялся к теплу.       — Ты ж вроде не ешь мясо, — первым нарушил неловкую тишину Даня, перескакивая через мысли, как через лужи. — У нас там чё, гречка, хлеб, огурцы солёные… это всё можно?       Лаэр пожал плечами, напомнил:       — Я ем то, что не тяжело для моего тела. Не сбивает. Больше природное, сырое...       — Ну, пельмени тогда мимо, — хмыкнул Даня. — Хотя обидно. У нас они как валюта. Всегда в ходу.       Он встал, достал старую ручку и начал ковыряться на верхней полке, где завалялась тетрадь с квитанциями и списками. Открыл чистый лист, что-то нацарапал.       — Чё бы тебе купить… — бормотал себе под нос. — Крупа норм. Бобы? Или как они там. Тофу, во! Где его берут только? Магнит вроде с утра не работает, надо ждать десять. Хер с ним, посидим.       Вернулся. Сел напротив. Налил ещё чаю. Лаэр отпил, будто пробуя не вкус — идею.       — Я, если чё, сам не веган, — признался Даня. — Просто ты теперь тут. А жрать надо всем. Не кайф, если ты на голодном. Первая встреча человека и феи — и фиаско. В следующий раз подготовлюсь. Может, добуду тебе… нектар или мёд липовый. По приколу.       Лаэр едва заметно повёл уголком губ. Что-то мягкое дрогнуло в лице. Даня аж чаем чуть не подавился.       Улыбка? Серьёзно? Странно, очень. Может, сыграла шутка про мёд? Или это "в следующий раз" его зацепило? Всё-таки звучит, как надежда.       Даня сам не понял, что именно сработало, но внутри ощутимо потеплело.       Только вот — недолго музыка играла.       — Не знаю, будет ли следующий раз... — сказал Лаэр. Губы вдруг вытянулись в тонкую линию, повеяло холодом и какой-то безнадёгой. — Но… спасибо.       — Пф, — Даня отмахнулся, постарался повторить успех. Шлифанул, уже чётче: — Не за что. Просто не хочу, чтоб ты потом, когда домой вернёшься, вспоминал про наш мир как про злой, грязный и с пельменями.       Тихо выдохнул:       — Хотя... Может, и злой. Но я стараюсь.       Лаэр скользнул взглядом по кухне — на пятна на скатерти, потёртый магнитик «Крым 2014», кактус в кружке. Глядел не как сноб — скорее внимательно, будто собирал это всё в памяти. Даня это уловил, хмыкнул про себя: ну да, экзотика, чё.       — У нас тут, конечно, жесть, — сказал он. — Но бывает и норм.       Лаэр смотрел внимательно. Спокойно. Не как на дикаря, а как на... человека. И от этого внутри вдруг потеплело, как от термоса с супом в феврале.       — Бывает, — повторил он. — Если рядом кто-то есть.       И в этой простой фразе что-то зацепило. Щёлкнуло. Как кнопка на микроволновке: «готово». Только Даня не ждал, что так быстро.       — Чай-то пей, Лёха, — буркнул он, отворачиваясь, чтоб не выдало лицо. — Остынет ведь.