тебя.

В гримёрке душно. Все в зале, а кто-то утек курить, так что Палмдропов легко берет закрытую бутылку воды из почти пустого стака, вскрывает ее подрагивающими пальцами и делает свои два глотка, даже не пытаясь вести себя самоуверенно через край. Связки, кажется, вот-вот разорвутся от того, насколько же сильно по ним бьёт быстрая и резкая читка. Самому себе хочется втащить, мол, Кир, все понимаю, но виски-кола на завтрак-обед-ужин с сигареткой в прикуску – так себе топливо для агрессивной читки. Появляется ощущение, что, всего-то через пару панчей, натянутая резинка соскакивает крюком с крюка и устремляется в даль; приходится делать релоад, ловить ее и пытаться натянуть обратно, что делать с каждым разом всё сложнее. Сизифовы ебучие муки. Приходится докидываться водичкой да леденцами, чтобы на следующий день ещё иметь возможность что-то говорить. Он постукивает носком в ритм бита в зале; бас и ударная партия пробиваются через поддерживающее "е-е-е" толпы и стены, за которыми он так хотел укрыться. Словно все было слишком ярким, слишком отрезвляюще быстрым и целенаправленным. Он ненавидел этот мир трезвым, а в кругу этим вечером было ощущение, что все в нем сжалось в точку, чтобы разорваться суперновой и отправить его на расстояние световых лет в сверхзвуке. Все было чересчур резко. Он видел Даню перед баттлом – кудряшки были не такими упорядоченными и аккуратными, словно он успел ещё поспать с ними, а улыбка все так же сияла, пока он болтал с кем-то другим. Этот "кто-то другой" Палму не давал покоя, когда Кир заливал в себя поверх стандартного за-счет-заведения ещё и джин-тоник. Он хотел параноидально задаваться вопросом "чем он, сука такая, лучше, что Даня тратит на него свое время и улыбки?". Они оба были сломаны. Палмдропов впитывал чужую любовь как почва в пустыне впитывает в себя любую воду и заставляет ее исчезнуть за мгновение. Он ее жаждал, он хотел обожание и восхищение, но при этом продолжал делать вид, что это ему интересно в последнюю очередь. Любовь Дани же могла заставить Нил выйти из берегов – настолько она была уникальна и насыщенна по сути своей. Сам Даня при этом слишком много думал. В своей голове Кирилл сравнивал его с океаном – хотелось сказать "Тихий", но Летай-то таким не был, а значит и сравнение становилось неполноценным. Можно было только догадываться, как далеко вниз уходит приятная береговая линия, стоит ей скрыться под водой. Кириллу было известно лишь то, что за теплой на поверхности волной, на самом деле скрывается темный холод, в котором гниют корабли и упавшие самолеты. Даня разок проболтался об этом, когда они давным-давно пили вместе на набережной. Он смотрел куда-то в грязную воду, отпивая из завернутой в крафтовый пакет бутылки, когда говорил. Рассказывал о том, как давно бежит от себя, но не ударялся в детали, лишь контуром обрисовывая мысли, которые сжирали его изнутри, подобно ржавчине. Кирилл упирается бедрами в стол, отставляя бутылку в сторону. Хотелось выпить и хотелось тишины. Зал за стенкой разразился шумом одобрения. Палмдропов зажмурился. Перед глазами опять стояло то, как они курили на улице пару часов назад. Теплый асфальт, разговоры, смех, запах сигарет. Он говорит с знакомым, но глазами ищет то и дело яркую рубашечку и кудрявую макушку. Знает же, что Даня улизнет, стоит ему отчитать раунд – он готов стоять за его спиной только с условием, что тот никогда не повернется, чтобы проверить, что он рядом. Это их новые условия, которые никто не озвучивал, но с которыми все давным-давно смирились. Кирилл старается не оборачиваться, но выходит плохо – то и дело хочется написать смазливое сообщение. Признаваться раз за разом, чтобы просто получить хоть мгновенное облегчение – понять, что высушенные земли снова пышут жизнью только благодаря соленым холодным водам. Очередная волна одобрительного улюлюканья. А потом – снова слишком резко и отрезвляюще, – откашливание. Палмдропов распахивает глаза – по краям играют звездочки и искры, когда он, снова оказываясь в залитом светом лампы мире, смотрит на источник звука. Первым перед взглядом появляется яркое пятно чужой гавайской рубашки. После – кудряшки. За ними – странное выражение лица, с которым Кириллу приходится еще разобраться какое-то время перед тем, как до него доходит, что это выражение лица называется "прости?". – Отличный парт, – Даня мнется с ноги на ногу перед тем, как все же сделать шаг в гримерку. Он похож на нашкодившего кота, но Палмдропов не двигается, чтобы не спугнуть его. Не тянется потрепать его за ухом, не делает мягкое утешающее "кис-кис". Пытается понять, алкогольный ли это трип, или же Летай действительно снова говорит словами по-дружески тепло. – Хотя в третьем ты явно перегнул, ощущение, будто ты пытался впихнуть больше, чем вообще возможно засунуть в один раунд. И он снова останавливается. Теперь очередь Кирилла прийти в движение – он распрямляется, выдавливая хриплое "и тебе привет". За очками сложно разглядеть то, как много всего мешается в его взгляде, но Летай и не пытается это сделать, останавливаясь где-то на середине пути от шума зала за закрытой дверью до Палмдропова. – Я думал ты уехал, – уже хоть как-то контролируя себя проговаривает Палмдропов, складывая руки на груди. – Ты обычно раньше всех сматываешься. – Ага, – Летай тупит взгляд в пол на несколько мгновений, стыдливо опуская взгляд, а после делает несколько шагов, оказываясь прямо рядом с Палмдроповым. Тот задерживает дыхание, но Даня протягивает руку за бутылкой воды, вскрывая ее и отпивая из нее. – Сегодня решил исправить привычку. – Он заглядывает в чужие глаза, и Кирилл чувствует, как сдается. Все крепости и форты складывают оружие, звон над колокольнями обрывается на середине удара, а лучники отводят свои стрелы, когда хлопающие и шуршащие крылья дракона тенью накрывают все его владения, присваивая их себе, выдирая из сердца куски когтями. А после все кончается – Даня упирается в тот же стол бедрами, вздыхая. И они молчат. Кирилл смотрит на Летая, а тот снова, как в тот вечер на набережной, упирается взглядом перед собой, будто вместо скрипучего пола там может разглядеть и рыбок, и кораблики, в которых они живут, и сокровища. Проходят минуты – они текут медленно, опутывая запястья. Даня думает о том, насколько же это страшно – глупость, с которой началось их молчание. Кирилл думает о том, как подобрать хоть какие-то слова для того, чтобы завязать первую ниточку разговора. – Слушай… – Начинает он, физически ощущая ком в горле. Запинается. Замолкает. Даня поднимает на него взгляд. Что-то внутри снова рушится. Кирилл наблюдает за тем, как у Летая в глазах вертятся шестеренки. А потом что-то щелкает. Летай тянется вперед – достаточно всего каких-то сантиметров, – и целует Кирилла. Горько, больно, с привкусом морской соли, которой обжигает ранки на запястьях, которые остались от их на двоих нитки-чувства. Палмдропов теряет любую надежду на вздох. Ему щекотят кожу чужая щетина и забавно закрученные на кончиках усы. Он отстраняется и теперь все рушится внутри у Дани, пытавшегося заменить слова хоть чем-то. Но Кирилл лишь делает шаг, чтобы обойти Даню и прижать его к столу. Он тянется к чужим щекам ладонями. Летай хочет сделать шаг назад, но лишь упирается в стол. В его глазах играет огонек недоверия, который, кажется, выжигает Кириллу сердце, но он все же касается его щек, притягивая его для второго поцелуя – мягкого и примирительного. Даня не отказывается от этого – он и сам прижимается ближе, цепляясь за чужие плечи и прикрывая глаза. Когда они расходятся вновь, переводя дыхание, Палмдропов не выпускает чужого лица из ладоней. Для этого ему приходится смотреть чуть вверх, но он вглядывается в знакомые черты с необходимостью человека, обретающего вновь что-то потерянное давным-давно. Даня стягивает с него очередные цветастые очки, откладывая их на стол за собой. Мир, кажется, гремит где-то за стенами гримерки, пока они смотрят в глаза друг друга; Кирилл знает, что это толпа гудит в начале нового раунда, однако все равно не может отказаться от мысли о бьющихся волнах о стены и скалы, лежащие прямо под ними. Они так и не находят слов. Поцелуи говорят за них больше – каждое касание, каждый аккуратный или не очень жест, когда Кирилл тянется к кудрям, а Даня ведет по чужой челюсти, когда они валятся на потертый диван темной кожи, когда Палмдропов усаживается сверху, а Летай смотрит на него снизу, словно на завораживающую игру света под высокими сводами церкви. Он любит его тем же образом, каким звучат отпевания в больницах: противоречие на противоречии. Кирилл лезет под гавайскую рубашку ладонями – под эту ебучую гавайскую рубашку в белый лист, которая была первым его видением, – пытаясь забраться ладонями сразу под кожу. Даня стаскивает ее с себя, отправляя куда-то в сторону подлокотника, а за ней снимая разом и футболку. После он тянется к своему ремню, не пытаясь раздеть Палмдропова: знает, что тот и сам справится и, скорее, в очередной раз огрызнется. Кофта улетает в направлении рубашки, за ней уходит ремень. Им нужно какое-то время, чтобы разобраться со штанами в душной и вечно сжимающейся гримерке; Даня успевает, еще не стянув с себя джинсы, добраться до двери, чтобы провернуть замок вправо, запираясь от лишних глаз подальше. Кирилл в это время старается хотя бы симулировать бурную деятельность, хотя сам смотрит на Летая и пытается хоть немного ухватиться за узды собственного несчастно летящего вперед самоконтроля. Не выходит. Через мгновения он прижат к спинке дивана, черная искусственная кожа неприятно липнет к плечам и лопаткам, но он выгибается, поддаваясь чужим губам, осторожно и при том ни менее жадно исследующим его тело вновь и вновь. Горячие мягкие ладони заботливо поддерживают его за бока, пока на острых ключицах, под ребрами и в других местах на бледной коже остаются темные засосы. Будь Кирилл хоть на толику в себе, он бы понял, что это ответное послание ко всем тем его "ну посмотри же на меня" в виде долгих взглядов и намеренного взаимного игнорирование. Это – "я скучал по тебе". Это – "прости". Подрагивающими пальцами Палмдропов едва успевает ухватиться за чужие волосы, когда Даня опускается на колени. Он упирается пяткой в диван, чтобы не скатываться по гладкому материалу вниз при любом движении. Летай же пользуется этим абсолютно нагло – небольшие цветки засосов расцветают и на внутренней стороне бедра Кирилла, и выше, прямо на выпирающих тазовых косточках, внизу живота. Палмдропов едва ли может осознать происходящее, пока Летай гладит его бедра и бока своими мягкими ладонями, при этом беря в рот головку и абсолютно по-блядски начиная ее посасывать. Как током пробивает – Кирилл сжимает волосы Дани, резко вздыхая через нос и заставляя себя не шуметь; навряд ли кто-то сможет это услышать через толпу, но проверять не хотелось даже на пьяную. Даня действует настолько выверено, что хочется сочинить панчей двадцать на тему того, где и как он этому научился. Но Кириллу слова становятся неподвластны, когда Летай уверенно в рот почти всю длину. И не отводит взгляд. Ведет ладонями по голой коже, пытается дышать ровно, хотя глаза у него все равно слезятся, и смотрит. Преданно-преданно – как пес, годами верно приносящий хозяину газету каждое утро. Со всей любовью. И абсолютно блядским выражением лица. Низ живота ведет только от того, каким предстает перед Кириллом Даня. Как у него подрагивают плечи при движении ладоней, как слезятся прекрасные глаза, как аккуратно губы обхватывают член, при этом без какого-либо стеснения. Как растягивается тонкая нить слюны (и не только слюны), когда Летай отрывается от члена, чтобы проморгаться и пойти на новый заход. Как естественно кудрявый выглядит с рукой в волосах, когда за них Палмдропов оттягивает его голову чуть назад, заставляя дать себе передышку. А после Летай расплывается в улыбке, и Кириллу хочется и выбить ее себе на внутренней стороне век, и заставить Даню подавиться ей, до текущих по щекам слез и жалких звуков бессильного перед чужой волей существа. В общем, почти это он и делает, стоит Летаю снова приняться за член. Он берет свой ритм и позволяет Дане довольно малое, пока крепко сжимает его кудри и толкается в горло. Кирилл даже не замечает, как выговаривает тихое и почти заботливое "расслабь горло", "умница" и "блять, Даня, какой же ты ахуенный". А тот смотрит на него слезящимися вновь глазами и лишь послушно подстраивается под его ритм, позволяя свободно входить в его рот и так же свободно выходить из него. Кирилла хватает на очень короткое время – он кончает, едва успевая выпустить ладонь из чужих волос и позволить отстраниться, так что на языке у Летая остается соленый привкус – он же мешается со слезами на его щеках. Что ж, идеальное "только не на волосы". Палмдропов, тяжело дыша, откидывает голову назад, прикрывая глаза. Летай оставляет еще несколько поцелуев на чужой коже, а после забирается на диван рядом, уже лениво целуя Кирилла в шею и челюсть. Тот утягивает его в грязный и соленый поцелуй, а после перекатывается, забираясь прямо на него. Даня сразу же осторожно поддерживает его под бедрами – хочется усмехнуться и сказать, что он невероятный джентльмен, но вместо этого Кирилл целует его – солоноватые губы, челюсть, шею, ключицы. И, оставив достаточное укусов на чужой коже, тянется к своей кофте, откуда-то из кармана презерватив. Со стороны Дани раздается смешок. – Ты реально таскаешь с собой на каждый баттл? – Ну да, тебе-то незнаком концепт "мне дают девочки, потому что я крутой баттл рэпер", – фыркает Кирилл, а после вскрывает упаковку зубами и быстро раскатывает презерватив по чужому члену. – Пока я знаю, что тебе дают только парни, – парирует Летай, притягивая Палмдропова к себе ближе и подхватывая под бедра. – Группис лучше, чем смерть девственника, – не думая в шутку выдает Кирилл. Это все сублимация – может обид, а может самого отсутствия. Он быстро устраивается поудобнее. Даня придерживает его, когда он осторожно вводит в себя его член, пытаясь быстро адаптироваться к чувству наполненности. Конечно, даже секс в гримерке – безопасный секс, никак иначе. Но Кириллу все равно сложно – не так он планировал вечер провести, а значит на растяжку потребуется больше времени, перед тем как он сможет спокойно двигаться. И Летай это время дает сполна, осыпая чужую кожу поцелуями и не позволяя Палмдропову торопиться. Тот искренне благодарен, однако его распирает желание – он нетерпелив. Кирилл начинает двигаться чуть раньше момента, как ему становится полностью хорошо. Он начинает медленно, но одно только удовольствие наблюдать то, как Даня расплывается в лисьей улыбке от удовольствия, смотря только на него, заставляет держать темп быстрее и быстрее. Движения четкие и выверенные – Летай помогает ему, из-за чего сам, кажется, тает. Дыхание двоих сбивается, но Даня не отводит взгляда от Кирилла, а тот не смеет останавливаться, то приподнимаясь, то опускаясь, чувствуя, как ощущение заполненности туманит его рассудок лучше любого алкоголя. Он не сдерживается – шум толпы перекрывает стоны, стоит ему ускориться до темпа, когда каждый толчок – полный, а каждое касание – едва ли заметно, в безумной смеси цветов, ощущений и звуков. Летай толкается с ним в ритм, резко и глубоко. Он стонет, но не так как Кирилл. Кирилл стонет как блядь – он мелодичный и довольно громкий. Стоны Дани же довольно негромкие и сдержанные, то и дело прерывающиеся резкими вздохами. Не тут, видимо. С последним сбитым в ритме толчком Даня кончает. Палмдропов теряет равновесие, ладонями упираясь чуть выше чужих плеч в разогретый черный кожзам, вминая материал, а после и вовсе укладываясь на тяжело дышащего, теплого и родного Летая. Он прикрывает глаза, носом утыкаясь в шею Дани, и выдыхает, щекотя кожу в ответ на мягкую щетину. – "Ждет что-то поглубже твоих невероятных строчек", да? – устало спрашивает он. Летай ничего не говорит – утыкается носом в волосы Кирилла, перебирая их пальцами и дышит, приходя в себя. Им нужно убираться и убраться – иначе разбора полетов точно не избежать, знают оба. Но еще пару минуточек, пару минуточек просто побыть кожа к коже, сердце к сердцу…