Детективное агентство «Веретено судьбы»‎

В комнате, полной мрака, легко ожить разнообразным кошмарам. В темной дыре шкафа вполне может оказаться чудовище, с клыков которого спадает плоть, осевшая на полу разбросанной одежды. В окне, за которым давным-давно спит город, окажется портал, где обитают птицы, чьи головы сродни младенческим: маленькие, сморщенные, орущие так громко, что все мироздание разрывается от их крика. Ночью мир кажется страшным. Тихий шорох, луна, плохо положившая рефлекс на разбросанные вещи, скрип половиц, и сердечный ритм становится чаще. Появляется незваная тревога, словно чужой пытающийся прорваться наружу из живота, потеют ладони и весь мир кажется злым и враждебным, чужеродным. Хочется сделать с собой что угодно: спрятаться под кроватью, включить режущий глаза свет, просто исчезнуть, больше не чувствовать этого угнетающего, тяжелого чувства собственной беспомощности и ничтожности. Но люди жили с этим много столетий. Спасались то лишними источниками света, то домашними питомцами, охраняющими их чуткий сон, то проводили обряды, в которых умасливали местных мелких божков, что даровали хороший сон. Но современные люди сделали намного проще: один небольшой экран и мрак рассеян, одиночество скрашено, жить хочется больше. Дофамин долетает до мозга, все счастливы, может, кроме правильного режима сна. Не так ли? Очередная маленькая комнатка в небольшой квартире на окраине столицы. Настолько маленькая, что несколько разбросанных вещей и книг уже создают не творческий беспорядок, а самый настоящий бардак. Через приоткрытое окно комната освещается фонарем, а остальной мрак разогнал светящийся телефон, направленный на юношу, сидящего на кровати. Его миловидное лицо искривлено гримасой, смесью злости с отчаянием. Его кудрявые волосы спадают на глаза, закрывая от пустоты его слезы. Комнату разрывает всхлип, а за ним следует уродливое размазывание соплей рукой по лицу, будто сейчас кому-то есть дело до его внешнего вида. Вибрация. Юноша отвлекается от слез, хмурится, читая выщербленные белые буквы на черном фоне. Каждая из них, словно игла, попавшая под ноготь: больно, ужасно больно, но внешне? Никаких следов. Да и разве могут слова ранить физически? О, нет. Слова — это метафизика, пока тело, плоть, обыкновенная физика. Нельзя же заставить человека истечь кровью одними словами? Но могут ли слова, простые буквы или звуки, убить? В этом их ужасающая сила. Слова могут воодушевить, обрадовать, расстроить, убить… по крайней мере, побудить. Пальцы юноши срываются и начинают набирать текст. Комната аж дрожит от того, как быстро он строчит свое сообщение, сколько гнева он вкладывает в каждую букву, в каждое слово. Твердый тап! и сообщение отправлено адресату. Юноша улыбается, перечитывая, он собой так доволен, просто невероятно, но тут же он вновь срывается в рыдания, давясь воздухом и сгибаясь пополам. Он закрывается, сует себе в рот одеяло, чтобы не было слышно, но в целом, свидетелям сцены нет никакого дела для его слез. Да и если и были, они бы отвернулись, перешептываясь и говоря, что этот мальчишка какой-то странный, вываливает свои эмоции на чужих людей. Ох, вот она, бесполезная ячейка общества, обуза для своих родителей. Обуза это слово всплывает в его голове раз за разом. Оно одновременно и злит своей несправедливостью и общим неприятным окрасом, ему хочется возразить, прикрикнуть во весь свой голос, встать в позу, вступить в жаркий спор, но все его аргументы только подтверждают чужую правоту. О, он обуза. Конечно обуза. На его славную жизнь пашут мать и брат. Что-то хорошее он в жизни сделал? Родился? Спорно. Не умер до девятнадцати лет? Вдвойне спорно. Поступил в колледж? Лучше бы пошел работать, может быть хотя бы у брата появилось больше времени на себя. Если искать плюсы, то найдется либо гора серьезных «но», либо скала из минусов. Иначе и не бывает, да-да. Это же нормальное состояние человеческой души? Вибрация. Юношу дергает и он отвлекается от своих мыслей, обращаясь в мысли, кажется, еще более деструктивные. Собеседник будто видит его насквозь. Простой человек из твиттера, а как четко попадает по всем его больным местам: «ты крест на шее родителей», «господи, ты пишешь как младшеклашка», «лол, да таких как ты любят только чтобы развести или из жалости, третьего не дано», «если бы у меня была машина времени я бы подарил твоей мамаше денег на аборт». Наверное, он бы посмеялся. В другой ситуации. Сейчас же он чувствует злость. Тревогу? Боль? Ему больно. Ему очень-очень больно. Он, кажется, горит изнутри. Выворачивает, сопровождаясь этим идиотским ноющим чувством внутри живота, от которого в голову лезут тяжелые мысли. Честно, ему едва ли хочется продолжать существовать вот так: в этой горячке безумца, когда от ненависти до трясущейся лужи меньше минуты. Очередная вибрация проходит по рукам. К обсуждению присоединяются все новые и новые люди. Прав он или нет уже никакой разницы нет: скрытые за плотной органзой анонимности пользователи присоединяются к вербальным пинкам слабого, загоняя комментарии, кажется, под саму кожу юноши. Он не дочитывает и швыряет телефон на пол. Ему хочется крикнуть, просто крикнуть, но звук застревает в гландах: на кой черт будить домочадцев, чтобы они еще раз посмотрели и подумали, сколь он жалок? Убитый телефон продолжает вибрировать и катиться вправо, но юноша решительно на него не смотрит. Зачем терпеть? Зачем жить в этой невидимой клетке, сошедшейся на его животе тяжестью тревоги? Есть же свобода. Есть же пустота, которой так легко достичь. Избавиться от груза, коим он сам является. Избавить от него семью, землю, мироздание. Он — пешка. А пешками так легко жертвовать. Юноша цепляется за эту мысль с надеждой. Она, как путеводная звезда, направляет его в мир, где больше нет забот. Мир, где нет амбиций, где нет стыда, где нет тревоги, где нет боли. Кажется, будто это утопия. Но если цена утопии это несколько минут боли, то он вполне готов ее заплатить. Ноги едва слушаются. Он бредет по темным коридорам в ванную. Небольшой совмещенный санузел, который при свете яркого искусственного света приобретает блевотный зеленый цвет. На множестве полочек беспорядок из шампуней, гелей, которыми так любит пользоваться его мама, геля для укладки, за который они иногда воевали с братом. Его любимое голубое полотенце с ракушками — подарок давно умершего отца. Босые ноги громко шлепают по плитке, отдаваясь эхом от стен. Юноша садится прям на пол: холодный пол неприятно обжигает бедра, но ему, в принципе, без разницы. Он тянется к горячей воде и выкручивает ее на полную, и она водопадом льется вниз, нагревая все вокруг. Теплый пар бьет в нос и юноша, неожиданно, расслабляется. Словно он вновь в объятьях отца. Тепло настолько, что кажется, в его голове рассветает. Любое наваждение не вечно, а такое и подавно. Мать расстроится. Брат тоже. Может, он уже и не такая обуза, как ему казалось? Может, это все игра его воображения и на самом деле он обычный юноша, который не заслужил ничего плохого? Может, это все проделки его воспаленного разума и завтра, вместе со вставшим солнцем ему захочется жить? Он возвращается в комнату. Поднимает чудом не разбившийся телефон и совершает роковую ошибку. О, это человеческое любопытство! Двигатель прогресса, но враг длинной жизни. «Что-то ты долго молчишь. Пошел утирать слезки под мамино крыло?» «О, нет, он же взрослый мальчик! Проведет себе ножчиком по ручке и потом будет рассказывать, как его забуллили злые аноны» «Да ну брось ты, такие нежные натуры слишком боятся, что могут умереть от легкой царапинки» «Ах, а было бы славно. Хотя бы перестали засорять мир своей эгоистичной натурой» Кровь стучит в висках, пока все мироздание вдруг оглохло. Он словно находится в вакууме, и честно, действительно был бы рад там оказаться. Его мутит, его сейчас разорвет от той бури чувств, накрывшей его с головой. В нем поднимается ужас и полная растерянность тем, что ему делать. Его гнев, заполняющий и искрящий, желает вырваться наружу, в то время как сдавившая его туловище беспомощность только и хочет, что свернуться калачиком и плакать. Плакать и плакать. Потому что он ни на что более не способен. Его удел это быть ничтожной пылинкой, которая даже не может завершить свою жизнь по своему собственному желанию. Его смысл это быть уродливой куклой, которую на помойку не относят из-за ностальгии по детству, а запихивают куда-то на антресоль, чтобы видно не было. Его страх это высшее проявление эгоизма. Почему он не может перейти последний барьер и оказаться там, на свободе. Он больше не будет злиться. Он больше не будет себя ненавидеть. Брат с матерью больше не будут выдавливать из себя эту токсичную любовь, никому не нужную, стылую, глупую. Колесо судьбы сделает свой оборот и все встанет на круги своя. Нужно просто перестать трусить. Юноша не помнит, как оказался в ванной. Смешно, ему казалось, что последние минуты жизни впиваются в мозг ярко, цепляясь за последнее желание жить. Он снимает себя одежду и обнаженный, трясущийся, несмотря на горячую воду, опускается на дно ванной. Он чувствует себя младенцем. Его жизнь еще полна беззаботного счастья: когда ты маленький, ты просто не чувствуешь, как сильно бьют волны существования маленькую шхунку. А когда вырастаешь лишь замечаешь, что все борты худые, а мачта и вовсе, так переломана. На него накатывает спокойствие. Скоро его шхуна затонет. Ее поглотят черные воды и он сольется с ними, став пустотой. Растворится, как маленькая черная капля в океане. И больше следов его не будет видно. Он достает до полки рукой на ощупь. Маленький тайник в банке из-под маски для волос, сохранившийся еще с подросткового времени. Три опасных лезвия, завернутые в пергаментную бумагу. Когда-то он пытался причинять себе вред, но вышло, если честно, из рук вон плохо: ему не становилось легче, наоборот. Каждая рана приносила обжигающий стыд. Теперь он испытывает стыд в последний раз. Он поднимает руку. Она тощая, красная от горячей воды, а в ней прекрасный блестящий металл, отражающий свет электрической лампы. Кожа у запястья расходится легко. Полоску заполняет красная, нет, бордовая, кровь. Она струится по руке. Течет. Капает в ванную. Льется. Вот она, вся его жизнь. Горячая, вязкая, проливающаяся в пустую. Его клонит в сон. Ему тепло. Он не в силах с этим бороться и закрывает глаза, свешивая голову на бок. Ему хорошо. Только все еще хочется проснуться.