Сто двадцать неотправленных писем

      Дорогая Гермиона,       Я не знаю, с чего начать, потому что каждое слово, которое приходит мне в голову, кажется слишком мелким, чтобы описать то, что я чувствую. Ты всегда была той, кто заставлял меня сомневаться во всем — в своих убеждениях, в своих принципах, даже в самом себе. И теперь, когда я остаюсь наедине со своими мыслями, я понимаю, что больше не могу молчать. Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган, разрушив все барьеры, которые я так тщательно выстраивал годами. Ты и твое глупое, полное несуразицы письмо, к ублюдку, — Салазар милостивый, я понятия не имел, что ты способна на такое. На такую ярость. На такую искренность. На уязвимость. Ты вывернула меня наизнанку одним лишь пергаментом, чернилами и этой своей безумной, невыносимой искренностью. Иногда я прихожу в ярость и задаюсь одним вопросом: как ты посмела заставить меня чувствовать это — эту дрожь в руках, это бешеное биение сердца, эту нелепую, унизительную надежду, что, может быть, может быть… Но то, что ты молчишь уже неделю, не давая никаких сигналов, полагаю, никакой надежды у меня и нет. Наверное, ты все-таки добилась своего и заполучила сердце своего обожаемого ублюдка. Что ж, я могу тебя только поздравить. Ты всегда была из тех, кто берет что хочет, Грейнджер. Ты… правда молодец, если все сложилось так, как ты того и хотела. Что до меня…       Я бы хотел ненавидеть тебя за это письмо. Хотел бы разорвать его, сжечь, стереть каждое слово из памяти, хотел бы никогда не замечать, как злобно ты его строчишь за третьим столом в библиотеке. Но вместо этого я перечитываю его снова и снова, как будто в этих строчках спрятан ответ на вопрос, который я даже не решаюсь задать вслух. Как будто в нем я найду причину, почему ты решила оборвать любую связь со мной. Я перечитываю, честно, все, что смог забрать себе, и теряюсь в строках: мне хочется верить, что я тебе нравился, Гермиона. Иногда я нахожу подтверждения. Ты упрямо и откровенно лжешь, когда не хочешь что-то признавать. Самое забавное? Ты отвратительный лжец. Но… а теперь что? Теперь я думаю, что, может, надумал себе это все, и ты на самом деле такая. Что ты не врала, а была предельно честна.       Ты говоришь, что я заставил тебя сомневаться? Но это ты превратила мою жизнь в хаос. Ты заставила меня проснуться среди ночи как от кошмара с твоим именем на губах. Ты сделала так, что теперь я вижу тебя даже там, где тебя нет — в отблесках заката, в шепоте страниц библиотеки, в каждом проклятом уголке Хогвартса. Ты везде. Ты проказа. Ты чума; самая страшная и заразная из всех существующих болезней.       Раньше я думал, что понимаю, что такое ненависть. Я был уверен, что испытываю ее к тебе — за твое упрямство, за твои бесконечные лекции о правде, за твою самоуверенность, что ты всегда права, и за твою неподкупную мораль, которая так часто вставала мне поперек дороги. Ты могла бы раздражать, и я искренне считал, что ты — мой противник, с которым я должен бороться. Извини, но ты и правда бываешь невыносима. Даже до начала нашей переписки, я всегда чувствовал легкий скрежет зубами, когда ты умничала. А в первых письмах этот скрежет перерос в настоящую зубодробилку, потому что ты оказалась еще более безумной в своих рассуждениях. Глупой. Наивной. Такой… что хочется подойти и постучать по твоей черепушке в надежде, что мозг проснется. Я думал, что там, в твоих мозгах, только знания за учебные годы. И меня это выводило из себя: я поверить не мог, что действительно трачу время на человека, у которого нет ничего, кроме нездоровой одержимости оценками.       Теперь же, когда я оглядываюсь назад, понимаю, что это не была ненависть. Это было что-то гораздо более разрушительное, что-то, что разъедало меня изнутри, пока я не понял, — восхищение.       Восхищение твоим умом, твоей силой воли, твоей неутомимой стремящейся к правде природе. Восхищение тем, как ты всегда знаешь, что делать, как ты следуешь своим принципам, несмотря ни на что. Даже когда ты бросилась в дым, начала командовать и спасать книги, оставляя свой страшный секрет на обозрение всем, — понимаешь, если бы тебя можно было описать одной ситуацией, эта пришла бы в голову первой. Потому что ты такая. Плюющая на себя, но спасающая всех, — я считал это тривиальным и даже жалким. Пока не понял, сколько сил это может забирать, и какая обратная сторона благодетели.       Твоя способность заставлять меня сомневаться в себе, в своем подходе, заставила меня в какой-то момент остановиться и задуматься. Ты заставила меня взглянуть на мир не через призму моего собственного эгоизма и предвзятости, а через что-то более честное, открытое, и теперь, когда я закрываю глаза, я уже не вижу тебя как противника. Ты перестала быть просто «идиоткой Чиннамастой» — той, с кем я постоянно спорю, той, с кем я состязаюсь в каждом слове и жесте. Я вижу человека, который стал мне важен, гораздо важнее, чем я сам осознавал. Я вижу Гермиону. С ее уязвимостями и страхами. С потрясающим чувством юмора и полностью отсутствующим чувства такта.       Вспоминаю все наши письма — те первые ядовитые строки, которые мы писали друг другу, пряча настоящие эмоции под словесными масками, боясь признать то, что нас действительно тянет друг к другу. Наши разговоры начинались с обычных острот и колкостей, с твоих упреков и моего высокомерия, но с каждым письмом мы становились открытее. Ты бросала мне вызов, и я, в ответ, все больше раскрывался. То, что я писал тебе, не было просто словами — это было то, что я не мог бы сказать тебе лицом к лицу. Я думал, что это просто игра, что все это не более чем шутка, но с каждым новым письмом я все больше осознавал, что это было чем-то гораздо большим.       И в какой-то момент я понял, что это меня разрушит. Потому что если я в конце дня могу признаться, что влюблен, ты же… Ты не позволишь себе влюбиться в кого-то вроде Малфоя. В меня. Это претит твоим верованиям — я далеко не добрый, каков твой предмет воздыхании, — я злой. Я постоянно чувствую злость, которую никуда не могу выразить, и я знаю, что ты это чувствуешь, — и презираешь. Но я ничего не могу с этим поделать. Правда. Не сейчас, не с осознанием, что тебе это все надоело. А если и нет, если ты просто решила выдержать паузу, потому что тебя рассекретили, — как только ты узнаешь, кто на самом деле Равен, все будет… кончено. И это пугает больше всего.       Помню, как ты писала мне однажды, что теперь, после всего, что случилось, ты стала совсем другой. Ты больше не заботишься о том, что думают другие. Ты стала сильнее, а твои слова были прямыми, без излишней осторожности, как будто ты решала, что пришло время быть настоящей. Я не понимал, что происходит, но знал одно — что каждое твое письмо заставляет меня чувствовать что-то, что я не мог понять. Вдруг я начал понимать, как мало я знал о тебе. Мы учились бок о бок шесть курсов, провели столько времени в одном классе, — а я ни разу даже не задумался о том, какая ты красивая. Твои слова, твои мысли начали заполнять меня, и даже если я пытался себя убедить, что это всего лишь игра, я знал, что не смогу избавиться от этих мыслей. Это, знаешь, чем-то напоминает аллергию. Нет, с чем ты сравнивала? С хронической болезнью, да. У тебя может ничего не болеть долгое время, но малейший триггер, и ты раздавлен.       Ты написала мне в одном из писем, что ты больше не боишься показывать себя, не боишься говорить правду. Ты призналась, что испытывала чувства к тому, кто скрывался за именем ублюдок, и что тебе важно быть им увиденным. И я, в свою очередь, начал понимать, что Равен — это не просто имя, не просто роль, а что-то гораздо более значительное, что-то, что объединяет нас с тобой в этом сложном, переполненном эмоциями и запутанном мире. Ты писала о том, как важно для тебя было найти что-то настоящее, что-то, что не требует масок. И я понял, что я тоже ищу что-то настоящее. Я все еще помню твои слова о том, что ты больше не хочешь строить свою жизнь в тенях, не хочешь прятаться за идеальными образами и масками, которые нам так удобно носить. Ты хотела чего-то настоящего.       Того, что может быть только между нами.       И я был готов дать это тебе, если только бы ты захотела. Нахер это все, я все еще готов, если ты откажешься от своего ублюдка и выберешь меня. Захочешь — я стану ублюдком. Захочешь — буду Равеном.       Захочешь — буду Драко. Я готов быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Любым.       Но потом ты написала, что ты была готова встречаться с кем-то, кто может быть гораздо более настоящим, чем все наши фантазии, что мне пора вернуться в реальный мир. Я не мог не почувствовать боль от этих слов, хотя я не знал, что именно мне не нравится — то, что ты сказала, или то, что я понял, что сам не могу быть тем человеком, который заслуживает твоего доверия. И это был момент, когда я решил — я не буду ждать больше. Я не могу ждать, что кто-то другой, будь то Равен или кто-то еще, даст тебе то, что тебе действительно нужно. Я просто, блядь, не согласен с идеей, что однажды кто-то кроме меня увидит твою душу, кто поймет тебя, кого поймешь ты. Я клянусь, одна только мысль о том, что кто-то сможет притрагиваться к тебе, даже не спрашивая, вызывает такую злость. Я ревную. Я ревную тебя ко всему, и меня сводит это с ума, потому что ты даже не понимаешь, насколько красива и как много взглядов притягиваешь. А я вижу. Вижу и ненавижу каждого, кто замечает то, что вижу в тебе я. Это просто несправедливо по отношению к моему сердцу, как бы эгоистично ни прозвучало.       Я хочу быть единственным, кто на тебя смотрит. И хочу, чтобы ты была единственной, кто смотрит на меня.       Лучший поступок в моей жизни? Я поцеловал тебя. Это не была практика. Не была издевка, — это было признанием, что я больше не могу жить в своем старом мире, где все было по привычке. Это было признанием, что я тоже готов измениться, чтобы быть с тобой, даже если это означало, что нужно будет столкнуться с тем, что мне не по плечу. Потому что то, как ты… Салазар, у меня просто не выходит из головы твоя нежность. Я не понимаю, почему, я не понимаю, почему не могу перекручивать моменты, когда ты прижималась. Это ведь нихрена не простая похоть. Не желание повторить, — хотя и оно тоже. Это возбуждает меня больше, чем телесно, — это заставляет чувствовать тупую боль в грудной клетке. Как будто у меня сердечный приступ — колет, сложно дышать, перед глазами все становится мутным.       Коридор на седьмом этаже стал священным местом, потому что именно там моя молитва получила ответ. Ты была рядом. Ты поддалась, ты приняла, ты выбрала. И иногда мне сносит крышу от того, что это правда. Что я не придумал себе сказку, что те письма, поддевки и укусы были действительно чем-то большим.       Что ты, Грейнджер, настоящая. Что ты, может, и не идеальна для всего мира, но идеальна для меня. Знаешь, как это бьет по самооценке? Я, Драко Малфой, наследник древнейшего рода, тот, кто всегда знал, чего хочет, — теперь стою перед тобой (пусть даже только в мыслях) с разбитыми доспехами и дрожащими руками. И самое ужасное? Я даже не хочу ничего чинить. Потому что если это безумие — чувствовать то, что я чувствую, — то я не хочу быть здравомыслящим.       Так что вот он я. Безоружный. Беззащитный. Твой, если позволишь.       Я ненавижу, всем сердцем ненавижу это признавать, но ты меня изменила, Грейнджер. Я сопротивлялся до последнего, цеплялся за старые убеждения, как утопающий за обломки корабля — потому что иначе мне пришлось бы признать, что ты была права. Во всем. В каждом нашем споре, в каждой колкой реплике, полном презрения, которая на самом деле никогда не был только презрением. Ты заставила меня увидеть мир не сквозь призму древних фамилий и предрассудков, а таким, какой он есть — сложным, жестоким, но… прекрасным. Потому что в нем есть ты.       И теперь я не могу больше врать себе. Не могу делать вид, что ты просто еще одна гриффиндорка, с которой мне «посчастливилось» пересекаться на уроках. Ты стала чем-то гораздо большим. Чем-то, что не стирается из памяти, не тонет в потоке дней. Я ловил себя на том, что ищу твой смех в шуме толпы, твой почерк — в случайных записках, твое имя — в самых неожиданных местах. Даже когда я злился на тебя, даже когда мы стояли по разные стороны баррикад — ты занимала в моих мыслях слишком много места.       Я не знаю, как отдать тебе это письмо так, чтобы ты не испугалась. Правда не знаю, как лучше поступить: вложить его в наш учебник, разорвав молчание, или подойти и вручить лично. Я теряюсь, но… Я готов быть рядом с тобой, если ты позволишь. Не как соперник, не как тот, кем я был раньше, а как человек, который наконец осмелился сбросить маску. Я не жду, что ты сразу поверишь мне. Я знаю, сколько стен между нами, и сколько ран еще не зажило. Но если ты дашь мне шанс… Я докажу, что мои слова — не просто порыв. Что я могу быть больше, чем засранцем Малфоем или самовлюбленным Равеном.       Я не прошу ничего взамен. Не требую, не торгуюсь, не ставлю условий. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты ворвалась в мою жизнь без спроса, перевернула все с ног на голову — и теперь я не могу, не хочу возвращаться к тому, что было раньше. Ты — та самая навязчивая мелодия, которая не выходит из головы. Тот самый образ, который всплывает перед сном. То самое имя, которое я ловлю на губах, когда думаю, что никто не видит.       И если однажды у тебя появится хоть капля любопытства — хоть тень желания узнать, что скрывается за моей холодной ухмылкой и колкими словами… я открою тебе все. Без масок. Без игр. Без этой дурацкой вражды, которая давно уже стала лишь предлогом, чтобы быть ближе. Я покажу тебе себя — того, кого не видел никто. Только не отвергай меня сразу. Дай мне шанс поцеловать тебя снова. Дай мне шанс доказать, что вся твоя риторика о незамеченности, — туфта, потому что я вижу тебя во всем. Во всем, но ни в ком одновременно, потому что у Мерлина хватило смелости создать только одну кудрявую катастрофу. И спасибо ему, потому что еще одной я бы не выдержал, серьезно, Грейнджер, ты хоть перечитывай иногда, что пишешь. Если это показать публике, ты в лучшем случае сойдешь за душевнобольную, в худшем — найдешь последователей и устроишь геноцид, где все будут сожраны пауками и с мокрыми штанами.       Гермиона. Я влюблен в тебя. Пожалуйста, не будь резка, прочитав это. Но я правда сильно, до одержимости влюблен в тебя. Знаю, что это ненормально — любить из-за строчек, а не голоса. Но я тебя вижу каждый день, я знаю, как и о чем ты думаешь, знаю, где болит в твоем сердце, — и позволь мне быть тем, кто если не залечит, то покажет, что все может быть по-другому. Что влюбленность — это не про страдания и побег от себя. Наоборот. Это самое честное, на что способен человек.       P.S. Если ты покажешь это письмо кому-нибудь, я притворюсь, что оно было написано под Империусом. Но мы оба знаем правду.       Всегда твой, Инна,       Равен.