Сто двадцать неотправленных писем

      Большой зал изменился до неузнаваемости. Там, где обычно свисали скучные знамена факультетов, теперь переливались сотни хрустальных гирлянд, раскиданных под самым потолком. Они сияли, будто кусочки пойманных звезд, бросая на гостей мягкие отблески золота и серебра. Под чарами потолок превратился в ночное небо, где лениво кружились крупные снежинки — без холода, без сырости, только для красоты. Воздух пах свежестью, корицей и тонкими специями. И все вокруг казалось настолько невозможным, что Гермиона на секунду забыла, где находится.       Музыка — легкая, изящная — лилась где-то со сцены. Оркестр из зачарованных инструментов играл сам по себе: скрипки выписывали плавные мелодии, струн арфы касались невидимые руки. Столы, обычно громоздкие и тесные, были убраны — остались только несколько небольших, аккуратно расставленных по периметру, чтобы не мешать танцам. Центр зала принадлежал парам. Волшебники и волшебницы кружились, словно загипнотизированные величественным ритмом вальса.       Гермиона чуть сильнее сжала руку Тео, шедшего рядом. Она чувствовала, как стучит сердце — где-то в горле, не в груди. Возможно, от нервов. Возможно, от волнения. А может быть — от осознания, насколько все изменилось.       Это началась как глупая игра. Со злого письма о любви, которая прожигала сердце. А теперь она не только избавилась от всех чувств к Рональду, но и… Променяла их на чувства к Равену — которого не знала сама, но который знал ее.       Грейнджер, — написал. Знал, кто она. Кого он целует. Кого ласкает, с кем спорит, кого обижает. Каждый раз, когда Гермиона об этом думала, у нее щипало в глазах от какой-то совершенно иррациональной обиды, которая лишь обострилась, когда сто двадцатая страница опустела. Грейнджер написала три письма. В последнем призналась, что влюблена, окончательно и бесповоротно, и попросила встретиться без масок. Попросила чего-то настоящего, без иллюзий, потому что больше не волновалась о том, кто прячется за именем Равен. Он был ей нужен. Любой, кем бы ни оказался.       Ни одно из этих писем не было отправлено. Потому что… не было ни одного письма от Равена. Гермиона знала, что это не так, но все равно чувствовала себя использованной. Он… испугался? Испугался, что все стало так серьезно?       Стыдно признаваться, но на четвертый день молчания, буквально за пару минут до того, как ее пригласил Нотт, Грейнджер громко разревелась от досады. Вот так драматично: на улице ливень — она всем телом закрывает учебники, лишь бы те не промокли. И плачет. Сто двадцатая страница все еще пуста, поэтому, чтобы больше не рвать себе сердце, она переставила его на другую полку в конце стеллажа, попутно прикрыв его другими книгами. Все — вот так и заканчиваются великие чувства: задвинутые и спрятанные подальше от чужих глаз.       Казалось, что боль, переживаемая во времена влюбленности в Рона, ни с чем и никогда не сравнится. Не угадала. Потому что, сидя на свидании с Уизли, ее вдруг осенило: ей плевать. Все, ничего не осталось. Все до последней капли было отдано Равену.       На ней было золотое платье — легкое, как дыхание, усыпанное тысячами крошечных пайеток, отражающих каждый луч света. Подарок Равена. Ткань обтекала тело, струилась по изгибам, подчеркивая хрупкость, о которой Гермиона редко вспоминала. Узкие рукава сползали с плеч, а подол шел волнами, будто оживая при каждом шаге. Она подняла взгляд, увидев, как в их сторону обернулись несколько человек. Нет, не несколько — почти все. Грейнджер сдержала нервную улыбку. Никогда прежде она не чувствовала на себе столько внимания, что ощущалось особенно паршиво, потому что внимания от нужного человека больше не было.       Интересно, помнит ли он про голубую бабочку? Хотя… Это ее не должно волновать. Кому она врет? Ее это волновало в первую очередь.       Тео слегка наклонился к ней:       — Ты выглядишь потрясающе, — сказал он тихо, так, что слова растаяли в шуме музыки.       Гермиона благодарно кивнула. Ее сердце трепыхалось, как пойманная в ладони птица. Она провела ладонью по юбке, словно проверяя: на месте ли все, не порвалась ли иллюзия этой сказочной ночи. Платье мерцало в свете хрустальных гирлянд, и на мгновение она действительно почувствовала себя кем-то другим — не той правильной, заученной до последней запятой Грейнджер, а кем-то легким, живым, почти волшебным.       Вокруг пары уже заполняли танцпол. Наряды сверкали драгоценными камнями, шлейфы платьев тянулись за хозяйками, словно след кометы. Витиеватые прически были украшены живыми цветами, светящимися шпильками, зачарованными бусинами. Атмосфера праздника проникала под кожу, заставляя забыть обо всем — о страхах, письмах, но никак не о Равене.       Нотт наклонился чуть ближе:       — Пойдем? — предложил он, кивая на центр зала.       Гермиона на секунду заколебалась, будто внутренне собираясь, а потом, расправив плечи, позволила ему повести себя к танцующим. Музыка изменилась — теперь это был медленный вальс, завораживающий, будто отмеряющий время не для всех, а только для тех, кто смотрел друг другу в глаза.       И пока Тео брал ее за талию, осторожно, с учтивостью, Гермиона бросила взгляд через плечо — почти машинально. И там, у входа в зал, стоял Драко Малфой. Хорошенький. В черной мантии, безупречно сидящей на фигуре, — странно, что не в смокинге: судя по последней моде, мантии уже не так актуально. Его светлые волосы сверкали в свете гирлянд, и он смотрел прямо на нее — пристально, немигающе. Этот взгляд был холодным и злым, но за ним, под льдом, угадывалась какая-то темная, пульсирующая боль.       Гермиона отвернулась. Сделала вид, что ничего не заметила. Взяла Тео за руку и позволила себе улыбнуться. Потому что решила — она будет счастливой. Хоть немного. Хоть эту ночь.       Они медленно закружились в танце. Гермиона осторожно положила руку на плечо Тео, стараясь не думать о том, как чужеродно и странно ощущалось это прикосновение. Все вокруг будто размылось: музыка вплеталась в звон бокалов, смехи и тихие шорохи тканей, аромат зимних цветов, заполняющий зал, заставляли забыть, где заканчивается реальность и начинается волшебство. Но внутри, под золотым платьем и мерцающей оболочкой праздника, сердце все еще болело.       Тео был вежлив. Невероятно вежлив. Его движения были мягкими и уверенными, он держал ее легко, будто оберегая, а не требуя чего-то взамен. Гермиона слабо улыбнулась, позволив себе оценить: у Нотта были свои достоинства. Он был спокоен там, где другие кипели; сдержан там, где другие распалялись, — по крайней мере, это то, что она успела узнать за четыре дня разговоров. Его ум — и она знала это — был не менее острым, чем у нее. В те редкие моменты, когда он позволял себе говорить всерьез, в его словах сквозила та самая мягкая ирония, которую Гермиона всегда ценила в людях. Но ирония — не укусы буквами.       Возможно, именно это и требовалось ей сейчас: не огонь, который обжигает до слез, не вихрь страстей, а ровное, теплое пламя, способное согревать. Спокойная рука, твердое плечо. Друг. Партнер. И, может быть, что-то большее? Она ловила себя на этих мыслях с болезненной остротой, с тоской, которая приходила каждый раз, когда сознание снова и снова, по замкнутому кругу, возвращалось к нему.       Эта история началась глупо — как шалость. Со злого, обжигающего письма от того, кто скрывался под именем «Равен». Гермиона не собиралась влюбляться. Она хотела всего лишь поиграть, чуть-чуть отвлечься от рутины, позволить себе почувствовать что-то без риска быть отвергнутой лицом к лицу. А в итоге — утонула. Потому что Равен писал, будто заглядывал ей под кожу. Будто знал, какие ноты в ней дрожат, какие слова заставляют сердце биться чаще. Как будто он целовал ее — не губами, а буквами.       Гермиона знала, как целовал Равен, как трогал осторожными словами, как ласкал. И от этого становилось еще больнее. Потому что она, не удержавшись, каждый вечер приходила в коридор и ждала. Но никого, кроме темноты и унижения и не было.       Ладони вспотели в руке Тео, но он лишь слегка сжал ее пальцы, как будто подбадривая. Гермиона отвела взгляд. Четыре дня молчания. Четыре дня, в течение которых она мечтала о каком угодно письме, даже глупом, даже злом. Хоть каком-то знаке. Хоть шорохе крыльев бабочки за окном. Но нет — пустота. И, быть может, пришло время смириться. Прекратить мечтать о том, кто испугался, кто выбрал исчезнуть вместо того, чтобы рискнуть.       Тео выглядел честным в своей скромной симпатии. Он не делал лишних жестов, не пытался быть кем-то другим. Он не обещал, что Грейнджер станет центром его мира. Но, быть может, это было даже к лучшему. Гермиона устала от иллюзий. Она хотела чего-то настоящего. Прозрачного. Того, что не сломается от первого же касания.       Ее платье вспыхивало в свете, отбрасывая золотистые тени на пол. Волшебная музыка кружила их, а она закрыла глаза на несколько мгновений, позволяя себе поверить: да, возможно, все будет хорошо. Возможно, если ей удастся отпустить мечты о Равене, о неведомом принце, который так и остался в письмах, она увидит рядом с собой кого-то живого. Реального. Кто готов стоять рядом, а не прятаться за строками.       Гермиона открыла глаза, и в этот самый момент взгляд снова скользнул через танцующих — к входу, к затененной арке у колонн. Там, все еще стоя в одиночестве, смотрел Драко Малфой. Его серые глаза полыхали в полумраке, и выражение лица было таким, что Гермиона на секунду сбилась с ритма, заставив Тео чуть крепче приобнять ее, чтобы не дать упасть. Странный он, этот Малфой. Хотя, может, у всех слизеринцев такая привычка — пялиться.       — Все хорошо? — тихо спросил он.       Гермиона выдавила улыбку:       — Да, — ответила она, неуверенно, почти шепотом. И сделала еще один шаг в танце, чуть ближе к Тео. Чуть дальше от той боли, которая все еще цеплялась за сердце когтями. И все-таки, когда они сделали оборот, и золотые огни вновь блеснули в глазах, она снова поймала на себе тот самый взгляд. Что Малфою от нее нужно?       На середине второго танца Гермиона почувствовала, как ступни начинают подрагивать от усталости, а голова кружиться от тяжести мыслей, которые она тщетно пыталась прогнать. Золотое платье, казавшееся легким, теперь словно тянуло вниз, шлейф за спиной путался в ногах, и дыхание стало неровным. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы прийти в себя, но все казалось каким-то приглушенным, затуманенным.       — Тео, — тихо обратилась она, отводя взгляд, — я… Мне нужно присесть. Немного голова кружится.       Нотт тут же убрал руки, словно испугался навредить ей еще сильнее, и с легкой заботливой улыбкой кивнул. Он повел ее к ряду мраморных скамеек у стены, между огромных колонн, где освещение было мягче, а музыка звучала чуть тише. Гермиона опустилась на край сиденья, придерживая платье, чувствуя, как напряжение слабо отдается в висках. Тео склонился рядом:       — Принести тебе воды?       — Нет, — покачала она головой, — все хорошо. Просто немного отдохну.       Тео на секунду задержался, словно раздумывая, не стоит ли остаться, но потом, кивнув, ушел. Его спина быстро затерялась среди толпы, а Гермиона осталась одна, беззащитная перед собственными мыслями.       Все уходят. Все оставляют. И никакая это не выдуманная трагедия, Равен. Ты лишь подтвердил то, о чем Гермиона так переживала, — что, подпустив к себе людей ближе, она останется незамеченной. От нее откажутся, как от щенка, чей окрас оказался не таким красивым, как ждали хозяева.       Чувства к Рону никогда не сравнятся к тому, что она испытывала к Равену. Потребовалось всего — сколько? — четыре полных месяца, чтобы отречься от старых мыслей. В ней что-то серьезно изменилось. Пришло осознание, что та влюбленность была идеей-фикс, чтобы добавить хоть немного красок в скучную жизнь. А с Равеном? Там была непостижимая… искренность. Колючая и противная, саркастичная — их.       Взгляд сам по себе нашел Рона, кружащегося в танце с Лавандой, и улыбка мягко коснулась губ, — но никак не глаз. Пусть у него все будет хорошо. Пусть он найдет себе ту, которая будет любить так страстно, как могла бы Грейнджер, только, может, глубже, не ограничиваясь поверхностью.       Через минуту рядом с ней плюхнулось тело. Знакомый голос с легким налетом веселости — Симус Финниган опустился рядом с ней, в одной руке держа пластиковый стакан, в другой — невинную на первый взгляд бутылку.       — Грейнджер, — ухмыльнулся он. — Выглядишь так, будто тебе срочно нужна подпитка. — Он подмигнул и слегка взболтал бутылку. — Немного огневиски в пунш — лучший рецепт от плохого настроения.       Гермиона на миг заколебалась. Ее воспитание, вечная правильность требовали отказаться, и все же… Все же сегодня она устала быть правильной. Она устала делать все «как надо», устала от ожиданий, от попыток быть кем-то, кто никогда не ломается, не грустит, не мечется в отчаянии между светом и тенью. Устала притворяться, что все нормально.       — Ладно, — вздохнула она, опуская взгляд на свой почти пустой стакан.       Симус радостно усмехнулся и ловко плеснул пару капель — или чуть больше, чем пару — в ее напиток. Гермиона поболтала жидкость, наблюдая, как золотистые искорки пунша смешиваются с янтарной глубиной огневиски. Она сделала осторожный глоток, и горечь мгновенно обожгла горло, но где-то в животе разлилось мягкое, еле ощутимое тепло.       Но ни тепло, ни легкая дурманящая тяжесть в голове не могли вытеснить того, кто жил в ее мыслях слишком давно.       Он был там, как и всегда — тенью за спиной, шепотом в полутьме, ожогом на кончиках пальцев. Она могла сколько угодно повторять себе, что это глупо, что нужно отпустить, забыть, выбросить его, как выбрасывают старую, ненужную вещь… Но сердце не слушалось. Оно все еще ждало: шороха пера на бумаге, короткой строчки, вздоха между словами.       Гермиона поставила стакан на скамью рядом с собой, сцепила пальцы на коленях. И хотя вокруг кипела жизнь — смех, музыка, цоканье бокалов, — она ощущала себя невероятно одинокой. Будто стояла на другом берегу реки, а все остальные — там, на светлом, веселом, далеком.       И все потому, что сто двадцатая страница так и осталась пустой.       И потому, что, сколько бы она ни уговаривала себя смотреть на Тео, на его достоинства, его открытый взгляд и доброту, — все внутри все равно было повернуто к тому, кто не пришел. Кто оставил ее ждать. Кто даже не попытался объясниться.       «Хватит», — сказала себе Гермиона. Но сердце, упрямое сердце, снова шептало в ответ: «Еще чуть-чуть. Может быть, завтра. Может быть, еще одно письмо».       И это «может быть» убивало ее медленно, но верно.       Гермиона сделала еще один глоток — на этот раз почти не чувствуя ни горечи, ни жжения. Огневиски, впитавшийся в кровь, разливался теплом по венам, обволакивал разум мягким туманом, в котором лица на балу начали сливаться в размытые цветные пятна. Она сидела, наблюдая за танцующими: за сверкающими платьями, за блеском украшений, за беззаботным смехом, который казался ей невыносимо чужим. Все вокруг казались счастливыми — или, по крайней мере, гораздо более умелыми в искусстве притворства.       Пальцы машинально крутили стаканчик с пуншем, как будто это могло чем-то занять разум, освободить от навязчивых мыслей. Но ни тепло алкоголя, ни окружающий праздник не помогали. Сто двадцатая страница. Столько дней, столько глупых надежд, столько ночей, когда она засыпала с мыслями о нем. Она усмехнулась от иронии: сегодня ровно сто двадцатый день их переписки. Значит, они в общей сложности они написали сто шестнадцать писем. Ну, с учетом неотправленных Грейнджер… Сука. Сто девятнадцать.       С силой сжав челюсти, Гермиона вскочила. Голова немного закружилась от резкого движения, но она упрямо выпрямилась, расправила плечи и, прижав стакан к груди, пошла вперед, пробираясь сквозь танцующую толпу. Проходя мимо Драко Малфоя, она ощущала его взгляд — тяжелый, колючий, прожигающий насквозь, — но не обернулась. Ни на секунду. Она шла дальше, как будто его не существовало. Как будто ничего никогда и не было, как и всех людей в округе.       Праздничный зал остался позади, унесенный шумом музыки. Коридоры Хогвартса были полутемными, пахли камнем и воском от зачарованных светильников. Шаги Гермионы отдавались глухим эхом, а золотое платье шуршало о пол. Она все еще держала стаканчик и машинально пила, чувствуя, как пьянеет все сильнее, как начинает слабеть контроль над собой.       Когда она дошла до библиотеки, там царила идеальная тишина. Мадам Пинс нигде не было видно — возможно, и она решила позволить себе немного отдыха в эту волшебную ночь. Гермиона скользнула внутрь, ощущая, как сердце стучит глухо и тяжело где-то в горле. Она знала, куда идти. Туда, к самой дальней полке, куда спрятала свою боль.       Грейнджер дошла до нужного стеллажа, поставила стакан на пол, смахнула золотистую юбку в сторону и, вставая на цыпочки, потянулась к самому верху. Пальцы, дрожащие от усталости и алкоголя, скользнули по корешкам книг. Неловко зацепила один том, потом другой, наконец — нужный. Пыльный, тяжелый, как груз ее собственных ожиданий.       С учебником в руках она опустилась на корточки, развернула его на коленях, пролистала страницы — и разочарованно вздохнула. Сто двадцатая страница была пуста. Абсолютно.       Ни строчки. Ни следа чернил. Ничего. И на что она рассчитывала?       Тишина в библиотеке стала глухой, почти болезненной. Где-то вдалеке послышался гул — смех, музыка, но здесь, среди бесконечных рядов книг, время будто остановилось. Гермиона смотрела на белую пустоту и вдруг почувствовала, как в груди закипает бешеная, горькая ярость. Такую ярость она испытывала редко — ту, что разрывает изнутри, заставляя дрожать руки. В последний раз так началась их переписка с Равеном. И пусть на этом же и закончится.       Со злым, рывком она схватила книгу обеими руками и со всей силы швырнула ее о каменный пол.       Глухой, тяжелый звук отразился от стен, наполнив пустое пространство чем-то почти осязаемым. Страницы взметнулись в воздухе, как растревоженные птицы, и тяжело осели на землю. Она потянулась к стаканчику и, грозно сдавив, сделала глоток.       Гермиона сидела на полу, тяжело дыша, сжатые кулаки дрожали на коленях. Она сама не заметила, как по щекам потекли злые, полные обидны слезы. И, хуже всего, она все еще думала о нем. О Равене. О пустой странице, на которой когда-то могла быть написана ее судьба. Всхлипнув, Грейнджер позволила себе то, на что никогда бы не решилась — посчитала бы кощунственным даже! Она резко оттолкнула книгу, да так, что несчастная вылетела в проход. Плевать. Сгори. Порвись, пропади ты пропадом, долбанная метафорика!       Шаги раздались глухо, эхом отражаясь от каменных стен. Гермиона вздрогнула, оторвав взгляд от раскиданных страниц, и резко встала. Может, Пинс вернулась?       Сердце на мгновение остановилось — так всегда бывает в темноте, когда ты понимаешь, что больше не один. Она машинально схватила стаканчик, в котором плескались остатки пунша с огневиски, и залпом допила его до дна, ощущая, как жидкость наносит финальный удар хмели. Гулко швырнула пустой стакан на пол — тот с глухим стуком покатился к книгам, жалобно постукиваясь об обложки.       Гермиона обиженно отвернулась, утирая рукавом щеки. Она не собиралась плакать. Не позволяла себе слабости. Она просто хотела забыть — о письмах, о пустой странице, о глупых мечтах. Вдохнув поглубже, Грейнджер подняла голову, взглянула в высокое библиотечное окно… И замерла.       За стеклом, на фоне темного, промозглого неба и светящихся гирлянд, стоял Драко Малфой. Лица не разглядеть — только черты угадывались в мягком свете, льющемся изнутри. Мантия обтекала его плечи тяжелыми складками, будто он был не живым, а каменным изваянием.       Гермиона нахмурилась, чувствуя, как раздражение снова вспыхивает с новой силой. Какого черта? Она, покачнувшись на ногах от легкой пьяни, даже не стала разворачиваться и, срываясь на шепот, спросила:       — Что ты тут забыл, Малфой?       Драко не ответил. Он смотрел на нее несколько секунд прежде, чем под пристальным, злым взглядом опуститься и поднять книгу. Положил на стол, вызвав непонимание еще большее.       — Еще раз спрошу: какого черта ты тут делаешь? — Грейнджер подняла брови. — И не надо было поднимать книгу. Я ее специально туда швырнула, понял?       Тишина упала между ними тяжелым удушливым покрывалом. Он не ответил. Просто стоял, молча, глядя на нее сквозь стекло. Напряжение было почти осязаемым: оно звенело в воздухе, кололо кожу, давило на грудную клетку, не позволяя вдохнуть до конца. Гермиона явственно ощутила, как в комнате становится душно, как каждый нерв натягивается до предела, готового порваться.       И тогда он поднял руки к горлу и медленно стянул с себя мантию.       Гермиона моргнула, сбитая с толку: она не сразу поняла, что происходит. Малфой пришел покрасоваться в новом костюме? Грейнджер развернулась, хмурясь, и готова была высказать все, что она думает о его заносчивом показе мод…       А потом сердце глухо бухнуло в груди.       На его белой рубашке, прямо под горлом, покоилась голубая бабочка.       Мир вокруг пошатнулся, словно земля под ногами дала трещину. На секунду Гермионе показалось, что она не стоит, а падает — бесконечно, неудержимо. Все в ней оборвалось, сжалось в один единственный миг, в один единственный вопрос.       — Привет, Инна.       О,       Мерлин.       Она сделала шаг назад, не веря глазам. Руки сами собой задрожали, ладони похолодели. Все внутри, все, что было так тщательно собрано в кулак за эти четыре дня боли, вдруг взорвалось с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Перед ней стоял не просто Малфой. Не просто однокурсник, с которым ее связывали лишь взаимные колкости и обиды.       Перед ней стоял Равен.       Драко.       Равен.       Эта мысль ударила в висок горячим, мучительным ударом. Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти вонзились в кожу. Она хотела что-то сказать — закричать, потребовать объяснений, обрушить на него все свое негодование, всю свою любовь, всю свою злость.       Но не смогла. Гортань сжалась, как от яда. Гермиона только смотрела. Смотрела, как он стоит перед ней беззащитный и такой чужой в этой полутьме, с этой дурацкой голубой бабочкой на горле.       Драко сделал шаг к окну, и Гермиона рефлекторно отступила на шаг назад. Ее спина ударилась о стеллаж, книги тихо зашуршали, одна упала на пол, но она даже не обратила внимания. Она не могла оторвать взгляд от его глаз — бледно-серых, почти прозрачных в свете ламп, полных боли, сожаления и… чего-то еще, во что она не смела поверить.       Он не произнес ни слова. Только смотрел. И в этом молчании было больше признания, чем в тысячах написанных писем.       Гермиона почувствовала, как по спине пробегает дрожь. Голова шла кругом: алкоголь, злость, обида и, что хуже всего, надежда слились в один туманный коктейль, лишая сил. Она опустила голову, пряча лицо за копной непослушных локонов, но это не помогло: глаза жгло от подступивших слез.       — Почему? — вырвалось у нее сдавленным шепотом.       Его губы шевельнулись, но слов все равно не было слышно. Только боль. Только признание. Только истина, которую она теперь знала. Он был рядом все это время.       И он молчал. И Гермиона поняла — они оба виноваты. В своих страхах. В своей гордости. В своих глупых, отчаянных попытках защититься от боли.       В этот момент мир раскололся пополам: на до и после. На ту Гермиону, что ждала письма, и на эту, что стояла перед ним, трясущаяся от слез и злости, от бессильной, нежной, чудовищной любви.       — И как давно ты знал? — шепотом спросила Грейнджер. Она несмело подняла взгляд.       — С самого начала.       Просто… пиздец.       — Кому ты написала первое письмо? — Малфой нахмурился, делая шаг ближе. Лицо у него было обеспокоенное — и Гермиона бы определенно попыталась отгадать эмоцию, если бы не была в такой прострации. Нелепо открыв рот, она мотнула головой, давая знать, что не поняла вопроса. — Кто твой ублюдок?       Грейнджер как холодной водой окатило. Серьезно? Вот это он спрашивает вместо объяснений?       — На данный момент — ты, — она сложила руки на груди, поджимая губы. — Знаешь, после того, как ты пропал на чертовы четыре дня, я вообще с тобой не собираюсь разговаривать. Ты…       — Это был Тео? — прервал Драко.       — Какой к черту Тео? — Грейнджер покривила лицо. — Это был Рон.       Малфой округлил глаза в ужасе.       — Рон?! Рон Уизли?! Ты серьезно? Вот этот…       — Послушай-ка, Малфой, — Гермиона сделала шаг ближе и вдруг ткнула его пальцем в бабочку. — Если это какая-то тупая игра и ты на самом деле перехватил мои с Равеном письма, я рекомендую признаться в этом прямо сейчас, пока я тебя не покалечила. Я слишком пьяна и зла, чтобы сдерживаться от удара, понял?       Драко смотрел на нее с пару секунд.       А после громко расхохотался. Грейнджер отпрянула в непонимании. И обиде. Не оставалось ничего, кроме как закатить глаза и попытаться пройти мимо, — вот только у Малфоя были совершенно другие планы. Он сделал шаг в ту же сторону, куда собиралась Гермиона, все еще улыбаясь. А когда она попыталась его отпихнуть — грубо и бесцеремонно, перехватил ладонь. Не грубо. Бережно. Глядя ей в глаза, он медленно расстегнул пуговицы рубашки на животе и тут же направил девичью напряженную руку внутрь. К горячей коже.       К шраму.       — Веришь? — спросил Малфой, заглядывая в глаза. — Можем взять пергамент, я напишу тебе пару строк. Почерк будет такой же.       — Врешь. — прошептала она. — Это… совпадение.       — Совпадение? Тогда почему я знаю, что изначально ты подписывалась как Чиннамаста, Грейнджер? И что твое первое письмо было вложено в тот же день, как в библиотеке раздался взрыв?       Гермиона стояла перед ним, пытаясь осознать происходящее. Все в голове перепуталось, мысли ломались, не давая ей ни малейшего шанса найти логичный выход из этой ситуации. Она думала, что все это был какой-то глупый сон, но вот он, стоящий перед ней, с его упрямой, едкой улыбкой, которая теперь казалась ей совершенно нелепой, как и все остальное. Почему она все еще не могла в это поверить?       Она пыталась собрать мысли, попытаться поставить все точки над «и», но чем больше пыталась, тем более абсурдной казалась ситуация. Да, она переписывалась с Малфоем. Да, они обменивались письмами — сто девятнадцать штук. Но это… это невозможно. Это не могло быть правдой.       Столько скрытых разговоров, скрытых чувств, скрытого понимания. А теперь стоял перед ней снова с той самой легкой улыбкой, будто они вовсе не находились в какой-то безумной, запутанной ситуации.       Малфой открыл рот, чтобы что-то сказать, но она, стоя перед ним, ощутила, как внутри все закипает. Обида, гнев, страх и отчаяние — все это сжалось в одну непроходимую массу, не позволяющую ей дышать. Грейнджер не могла больше стоять смирно. В отчаянии, с яростью в глазах, она шагнула к нему и толкнула его в грудь. Это был не просто толчок, а целая буря эмоций, пытавшихся прорваться наружу. Ее грудь вздымалась от тяжелых, прерывистых вдохов.       — Какого хрена ты не написал мне после того, как поцеловал? После того как… — ее голос срывался на последнем слове, и она замолчала, не в силах продолжить. Малфой, как всегда, улыбался. Но эта улыбка была не совсем той, которой она привыкла его видеть. Это была не просто самодовольная усмешка. Это было нечто другое — что-то странное, почти уязвимое.       Он замолчал на мгновение, а затем неожиданно вытащил из нагрудного кармана сложенный в четыре пергамент. Гермиона застыла.       В его руках было сто двадцатое письмо.       Она посмотрела на пергамент с удивлением, не в силах осознать, что он действительно… это держит в руках. В голове все перевернулось — Грейнджер не могла отвести взгляд. В этом моменте было что-то слишком реальное, что-то слишком знакомое.       Все, о чем она когда-то мечтала, что казалось невозможным, вдруг явилось перед ней. Он, Малфой, с ее письмом. Глупое письмо, не отправленное письмо. Это все было каким-то абсурдом.       Грейнджер взяла его за уголок. Руки слегка дрожала. Она все еще не верила в происходящее, но, тем не менее, потянула пергамент, даже не давая себе времени подумать, как это все странно. В глазах была настороженность и недоверие, но еще и… нечто другое. Наверное, Гермиона пыталась найти в этом какую-то логику. Она все еще хотела что-то понять. А потом, как бы невольно, ее губы произнесли:       — Мои неотправленные письма ты не получишь.              Но его ответ оказался настолько решительным, что она на секунду замерла, совсем забыв о своих словах:       — Еще как получу, Грейнджер.       И в этот момент, несмотря на всю ее злость, напряжение и агрессию, Гермиона вдруг рассмеялась. Это был смех, полный немого изумления и раздражения. Невозможно было сдержать это, потому что вся ситуация, вся эта сцена вдруг стала такой нелепой и абсурдной. Глядя на Малфоя, который стоял перед ней с этим пергаментом, с его спокойной, самодовольной улыбкой, Гермиона поняла, как сильно она на самом деле с ним связана — даже через письма.       Это все оказалось таким… невероятно глупым.       И вот этот смех, который стал почти единственным способом справиться с напряжением, теперь звучал совершенно безумно. Происходящее вокруг как будто стало комедией. Она не могла поверить, что их жизнь, их отношения, ее чувства — все это было таким сложным и одновременно таким простым. Простым в своей нелепости. Это было как… дурной сон.       О, Мерлин, как долго она сидела и мечтала о нем! Как она переживала! И теперь перед ней стоял этот Малфой с этим несчастным письмом, как будто он просто ждет ее ответа. И все эти месяцы в голове… все эти чувства, все эти ошибки.       Она рассмеялась громче, забывая обидеть его. Он тоже рассмеялся. Потому что, несмотря на все обиды, несмотря на все ревности, разочарования и несоответствия, они оба так сильно смешались в этой ситуации, что просто не могли быть серьезными. Да и к чему было теперь быть серьезными? Они оба знали, что все это только что стало несусветным бредом, и смех был единственным способом это все пережить.       Гермиона, вытирая слезы от смеха, косо поглядывала на Малфоя. Как он мог быть таким отчаянным? Как он мог быть таким абсурдным? А он смотрел на нее с такой же усмешкой, как будто бы вся их комедия была бы не полной без его участия.       — Очень рад, что тебе смешно, — смешливо фыркнул Малфой. — Там, вообще-то, мои чувства описаны.       — Ты сам смеешься, — Грейнджер не могла перестать улыбаться. — Мерлина ради, это абсурд. Это бред! Что…       — Читай, Грейнджер. Хотя нет, прежде объясни, каким образом ты дошла до имени Чиннамаста? Ты вообще понимаешь, насколько это нелепо звучит?       — И это говорит Равен, — Гермиона саркастично изогнула брови. — Не знаешь, как пишется раввин? Решил поиграть в проповедника? Я католичка, Малфой, а не иудейка.       Малфой не ответил. Он смотрел на нее совершенно влюбленными глазами, и чем дольше затягивалось молчание, тем… странно легче становилось на душе. Это он. Тот самый человек, чьи письма она перечитывала в ночи, в одиночестве, и пыталась понять, что с ней происходит. Тот, чьи слова, обвораживающие и сложные, заставляли сердце биться быстрее. Он был перед ней, живой, настоящий, со своим дурацким, но искренним выражением на лице, которое она могла бы смело назвать «покоренным». И в этот момент, с этим туманом между ними, Гермиона вдруг поняла, что его молчание — это не просто ожидание ответа. Это было признание.       Было странное ощущение, что весь ее мир, с его метаниями, поисками и сомнениями, наконец обрел свое место. Он стоял перед ней, без слов, но глаза говорили все. Они говорили то, что она пыталась найти в его письмах — но они никогда не могли дать точного ответа. Теперь, глядя в эти глаза, Гермиона вдруг поняла, что все то, что она думала, искала, и к чему стремилась — оно было прямо здесь.       Она хотела что-то сказать, спросить, но голос вдруг оказался каким-то неуместным. Словно сами мысли теряли форму, сталкиваясь с тем, что Гермиона видела перед собой. Все, что она думала, казалось теперь таким неважным. Равен стоял перед ней, такой же, как на письмах, но в нем была эта невероятная близость, реальность. И это было гораздо больше, чем мысли могли бы охватить.       Малфой все так же молчал, не отводя взгляда, и вдруг Гермиона почувствовала, как в ее груди что-то тяжело и мучительно сжалось. Не потому, что она боялась. Нет. Это был страх другого рода — страх признаться себе, что все то, о чем она думала, что она могла бы когда-то представить, что она выбрала, все это было каким-то странным и зыбким. Грейнджер не знала, что ей делать с этим ощущением — осознанием, что не имеет значения, что было до, что было раньше. Все, что теперь существовало, было только здесь, с ним, с этим взглядом, который, казалось, проникал в самую душу.       Драко шагнул ближе, осторожно, как будто не хотел испортить момент. Он не говорил ничего, но его взгляд все больше становился мягким, теплым. Он протянул руку, слегка коснувшись ее плеча, и в его прикосновении была вся та нежность, которую Гермиона так долго не осознавала. Это был момент, когда что-то начало складываться, вырисовываться.       — Ты не ошиблась, Грейнджер, — прошептал он, и этот шепот был настолько легким, что его слова коснулись души, напоминая ласковый майский ветер. — Все это было… на самом деле.       Ее грудь сжалась от чувства неожиданного освобождения. Это были не просто слова. Это была истина, сказанная тем, кто давно знал ее больше, чем она сама.       И в этот момент Грейнджер поняла, что весь этот хаос, который был в голове, наконец заканчивается. Наконец наступает порядок.