Греби, лажай, не стыдись

Душеприказчик собственному телу, над которым даже не имеет власти, довольствующийся ограниченным бесплотным эфиром мира за гранью — не это ли апогей иронии?

      Звенящая от брошенной связки ключница сдвинулась в сторону, отъезжая ближе к краю, будто бы своим видом угрожая: «Ещё раз так сделаешь, и я разъебусь прямо у тебя на глазах, хочешь прибираться и искать мне замену?». Эндрю, ровным счётом, было похуй — срежет верхушку консервной банки и вот тебе новая ключница, пепельница, монетница. Да хоть лебедь в палисадник, фантазии у него достаточно, чтобы найти применение каждой банке с тушёнкой, которая ему уже в горло не лезет — настолько осточертел этот поганый вкус.       Без задумки сложенная абы как обувь задыхалась под слоем пыли и паутины, неустанно выстраиваемой полчищами маленьких вредных членистоногих, задающих порядок — его отсутствие — в этом блядушнике. А может и доме. Эндрю пока не определился, можно ли без зазрения совести назвать стихийные развалины домом, потому что существовал этот портал в Ад исключительно на своих условиях. И всё же, ей в разы легче, чем раньше — хотя бы не подвергается атакам грызунов.       В зеркалах отражение жило своим настроением, то по-людски показываясь, то игнорируя стоящего перед ним человека, просвечивая захламлённую комнату сквозь него. Вода в кране капала вверх (что не так уж и плохо, рассматривая этот спиритический пиздец с точки зрения экономии на коммунальных услугах), вороны протискивались через стёкла невесть каким образом, а серванты гаденько позвякивали в тишине ночи по необъяснимым (ещё как объяснимым, Миньярд давно вытряс все необходимые разъяснения) причинам.       Стабильно в полночь жидкости сменялись кровью (ржавой водой, ведь Нил заботился о сохранности труб, прочищая их и не позволяя застаиваться воде, что очень мило с его стороны), на одну ступеньку ведущей в подвал лестницы становилось меньше — всё в лучших традициях прочитанных давным-давно Эндрю страшилок. Попытка устыдить нечистого не увенчалась успехом, поскольку, если верить хитрющему призраку, он умер задолго до того, как столь безвкусные клише были придуманы и введены в такую себе литературу (раз уж она содержит подобную пошлость в роли главного элемента страха).       Возможно, он и послужил вдохновением для штампованных сюжетов, позволив лет так двадцать назад выбраться переехавшему сюда писателю живым и относительно здоровым. Он-то, такой впечатлённый, и растащил байку о крови и ступеньках, пугая детишек и старичков, за что — цитата Нила — будет гореть в Аду, да. Впрочем, как и все остальные жильцы, посмевшие заявиться в чужой (свой, юридически и нотариально заверенный на них, но Нила в душе это не ебало) дом.       По идее, толку запирать особняк в самых забытых ебенях мира нет от слова совсем, однако чёртов домино начинал выть и скрипеть стенами, трещать балками, требуя относиться к нему с почтением и соблюдением всех бесполезных (на сугубо субъективный взгляд Эндрю) формальностей. А правил ему выставили немало: запирай двери, ведь оставлять их открытыми страшнейший моветон, в окна по ночам не смотри, двери между комнатами закрывай, если зовут — не откликайся, а сиди тышки-нышки.       Миньярду, краснодипломнику юридического факультета, было абсолютно ясно, что призраки — охуевшие создания, равных которым не найти. Мнительные любители пафоса и драмы, нагоняемых просто чтобы было. И ноль, слышишь, о Великая Фемида, ноль уважения к верному посреднику твоему меж волею божью и людством пропащим, никакой справедливости! Докатились, что нечистивые на богов плюют, выдумывая свои правила, — хватило же напыщенности.       Всё равно никакие соблюдения правил не поспособствовали некоторым призрачным загонам. Эндрю всё ещё просыпался ночами из-за, разумеется, красивого, но не менее неуместного, чёрт возьми, кульнинга. Кто и кого призывал было неясно — возможно, это были другие, невидимые ему, призраки, возможно, ответственный ниссе продолжал взывать к давно помершему скоту. Миньярду дела не было до всего этого, ему хотелось одного — просто, господи, поспать и не более.       А давиться консервами было уже невмоготу, но Нил сказал, что любая еда, кроме законсервированной, будет сгнивать за считанные секунды, щеголяя истёкшим сроком годности спустя десять минут, как пакеты с продуктами занесут в дом. Как очаровательно, что для того, чтобы поесть, нужно притереться к духу дома. Небольшое напоминание: дух дома — ублюдок Натаниэль, просящий называть себя Нилом (что Эндрю исправно исполняет, не желая выслушивать чужой загробный скулёж), которому, видимо, очень и очень весело наблюдать за чужими мучениями и утомлением. Сам-то физически хрен устанет, ибо нечему там уставать — даже мокрого места не осталось; только мятая пачка доисторических сигарет, заменившая Нилу его кремированное тело.       Какого лешего этот странноватый рыжий бес (судя по портретам, где голова сволочи горела почти настоящим огнём) так привязался к обычной пачке, Миньярду не хотелось даже вникать, но кто интересовался его мнением. Как проинформировал Нил, пачка была надёжно спрятана его полупрозрачными ручонками где-то невероятно надёжно и скрытно, а сама была важна тем, что пропиталась кровью Веснински, когда ему ласково пробил голову отец. Изумительные семейные отношения не напугали Эндрю, ведь не ему упрекать кого-то за конченых родственников.       История не вызвала сочувствия, ведь призраком сразу же была сделана ремарка: горе-папашу извели на третьи сутки, оставив его труп гнить на дне озера близ семейного особняка, а душу шкварчать в преисподней. Занятные методы у этого снующего без дела типа; главное, чтобы он не решил применить их в отношении Эндрю, который в первое время предусмотрительно таскал с собой добротную жменю соли и сменил все штанги и серёжки на серебряные. А от тушёнки, блять, всё равно не спасло.       Находчивый — и обидчивый — мудак строил жильцов, как заблагорассудится, помыкая всеми от крыс до моли. Без продыху жаловался на консерватизм и презирал буддизм, громко спорил с живым портретом отца, оскорбляя его чуть чаще, чем у Миньярда было промежутков между вдохом и выдохом за весь день. Имел всего один (враньё) плюс — закошмарил Аарона, когда тот решил наведаться и отпустить парочку нелестных комментариев о выборе жилья близнеца.       Никому, кроме Эндрю, Нил не был виден, но ему и не нужно было показываться, чтобы испортить кому-нибудь жизнь. Особенно если этот кто-нибудь много и беззастенчиво пиздел о его доме. Аарону не повезло подавиться ночной бабочкой, случайно залетевшей ему в рот; оступиться на незаметно исчезнувшей почему-то утром ступеньке и почему-то на совершенно другой лестнице; проснуться посреди ночи от ушата воды, который на него опрокинул неизвестно кто и неизвестно как, ведь ошарашенный Аарон мог поклясться, что никого в запертой комнате не видел.       На десерт задержавшемуся в гостях (в этом мире) Миньярду приподнесли ластящуюся крыску под толстовкой. Собравшись за рекордно короткие сроки, он во всю прокричал, что ноги его больше здесь не будет, и пусть его только кто попробует осудить. Это первый для них раз, когда Эндрю был в одном с призраком настроении, — громко хохотал и насмехался над чужими визгами.       Пусть он три тысячи раз подряд ненавидит проклятое место, Эндрю его выбрал и съезжать не собирается, поэтому огромнейшая просьба к гостям (которых, он надеется, не будет больше никогда, хоть это практически невозможно): держать пасть на замке и отвечать лишь в случае, когда напрямую спросили. Заранее спасибо.       — Ты сегодня рано, — выплывшая из стены лохматая голова больше не пугала, как было в первые разы. Совсем немного сбивала с толку неожиданностью, но не более.       Поначалу Эндрю вздрагивал каждый ёбаный раз, стоило призраку только появиться в радиусе десяти метров — резкий холодок оповещал о компании, даже когда её и в помине не было видно. Что уж говорить о первом знакомстве, когда Миньярда, абсолютно ему несвойственно, встряхнуло от испуга так, что он, прости господи, подлетел с пыльной кровати чуть ли не до потолка, обгоняя свой рост в мгновение. Выше головы не прыгнуть, да? Он готов поспорить на всё своё недвижимое имущество, будучи абсолютно уверенным в том, что выйдет победителем (при любом раскладе здесь никто долго не продержится, и обветшалая каменная махина вернётся в его владение).       — Твоими молитвами, — фыркнул Эндрю и устроился за столом с пакетом шоколадок и печенья. Наглый призрачный сожитель, узнав о его пристрастии к сладкому, видимо, смиловался, не трогая запасы своими проклятущими пальчиками, что несут порчу всему подряд без разбору. Судя по всему, хотел понаблюдать за новым жильцом немного подольше, не спугивая окончательно. — Кевину въебали штраф за парковку и увезли машину на эвакуаторе. Поехал разбираться, ха.       — А ты первым долой с корабля, да, — кокетливые подначивания были третьим именем Нила-Натаниэля, бесспорно так.       Стоило им более-менее прижиться и притереться друг к друг, как стало только хуже (лучше), потому что лишённый на долгие годы любых человеческих коммуникаций бес был пиздецки болтлив. Да простит Миньярда его совесть (и та на последнем издыхании) за мысли о том, что он понимает, почему Натан впаял сыну жаровым утюгом по голове. Но симпатии к деспоту от этого не прибавилось — заключение просто как факт.       — Тебе не удастся меня устыдить — мне похуй, — парировал его Эндрю.       — Фи, хамло, — и также без капли обиды в голосе ответил призрак.       Трепетно относящийся к новому в Америке виду спорта, Нил души не чаял в новостях про Экси. Кстати, одна из причин, почему Эндрю вообще не выжили, а даже пытались задержать, пусть и не пренебрегая многими доёбками, — у него рука не поднимется выгнать лучшего вратаря сборной из дома, который держится на Святом Духе и любви Веснински к Экси.       Нил-у-меня-язык-как-помело не пропускал ни одного матча, жадно вглядываясь во всех подряд и смачно поливая грязью отдельных личностей. Главной его мозолью на глазах был бывший игрок Воронов, который, в общем-то, не нравился и самому Эндрю, на каждой игре выбешивая до белого каления. Потому что Морияма кошмарил Кевина, а Кевин, как последняя истеричка, кошмарил свою команду, особое внимание акцентируя на заебавшемся вратаре. По-другому этот фарс, кроме как дурдомом, и не назвать.       Поедая печенье и запивая всё настолько сладким чаем, что уже доходило до греховности, Эндрю сидел в потёмках и слушал трескочущего призрака. Единственным источником света были зажжённые свечи в канделябре — солнечный свет здесь можно увидеть только на картине «Интерьер в солнечном свете» Карла Вильгельма Холсё в прихожей, не более. И это было одним из тех вещей, которые его полностью устраивали.       — …не задержался. Жаль, что раньше его не вытравил, — продолжал Нил о прошлых жильцах, забавляя в большинстве своём немого собеседника способами избавиться от неугодных проходимцев. — Сперва он мне даже понравился, интересный был парень, но его дурацкая мода тушить окурки о мебель меня доконала. Она стоит здесь ещё со времён моей прапрабабушки, а этот хмырь…       И так до бесконечности.       Но Эндрю было интересно, если честно, ведь раздражай его чужие разговоры по-настоящему, Нил бы заткнулся — что тоже является огромным плюсом в копилку его скудных преимуществ (Эндрю не признается, что их достаточно много, даже под дулом пистолета). Особенно со временем, когда Веснински к нему в какой-то степени привык, всё начало налаживаться: отпугивающей потенциальных покупателей грязи и пыли вперемешку с паутиной становилось с каждым днём меньше, мыши переселялись обратно в подвал, а свечи зажигались, стоило Эндрю войти в комнату. Удобно, однако.       Казалось, Нил и впрямь не против, чтобы он тут остался, прекращая сгущать обветшалый вид дома, как делал всегда, лишь бы поскорее сдыхаться от залётных квартирантов. Пару раз даже открывал для него окно, чтобы впустить свежего воздуха в спальню, и организовывал попить, увидев проснувшегося от кошмара Эндрю в крайне плачевном состоянии. В эти мгновения Нил ни на секунду не раскрывал рта, молчав до победного — рассвета, — незаметно находясь рядом.       — Ты реально натравил на него коргоруш, пока он ссал на ебучий паркан? — спросил Миньярд, с сомнением подняв бровь. Да уж, интересных историй он наслушался на двести лет вперёд.       — Разумеется, — удивился Нил вопросу с очевидным ответом. — Вёл себя как скотина, так пусть пожинает плоды. Ещё на мой забор нужду не справляли.       — Хах, буду иметь ввиду.       По сравнению со своими предшественниками Эндрю живёт здесь, считай, как царь (если тактично опустить некоторые моменты). Очень даже льстило осознавать, что тебя практически холят и лелеят, — не то что остальных. Вон, Нил даже обеспечил ему спокойную жизнь без близнеца-дефекта, когда-то давно отпавшего от его, Эндрю, зиготы. Аарон, как врач-то, и сам должен понимать, что это крайняя наглость и своеволие.       — Ты приличный, хоть и лицо вечно недовольное. Тебе я паркан доверю, — Нил убедительно закивал.       — Спасибо, мне ещё никогда не вверяли чего-то настолько важного, — чистый сарказм.       Нил весело рассмеялся. Кажется, он влюблён в язвительность Эндрю. Может быть, во что-то ещё. Например, его непоколебимость перед представителем загробного мира. Стоит упомянуть глаза. Совершенно точно нельзя забывать о миньярдовой любви к дворовой кошке Клариссе.       Да, определённо во что-то ещё.

***

      Воскресенье началось без доли святости, но определённо символически — Эндрю сегодня предстояло воскреснуть. Пока безуспешно.       Тушёнка всё-таки добила его окончательно, выпрашиваясь наружу, чтобы не тесниться в несчастном желудке, — какое ж тут счастье, когда в тебя кроме порубленного мяса больше ничего не вмещают. В глазах Миньярда уже двоилось, а вся спина умылась холодным потом, но тошнота не отпускала. Какое же гадство — ещё одна пропущенная тренировка, и Кевин выпьет из него душу своими остопиздевшими причитаниями, смешав её с текилой.       — Ты это, дыши главное, — Нил участливо приложил больному ладонь на лоб, холодя кожу и давая хоть какое-то облегчение.       — Будь добр… — слова прервались рвотным позывом, — завали ебало.       Нил ебало завалил, положив вторую руку на чужое плечо, и тяжко вздохнул, забыв, видимо, что ему не нужно дышать. Ситуация не была ужасной, но бессовестная призрачная морда, ощутив прилив стыда, признавала свою вину. Они давно уже определились, что Эндрю не хочет убегать из дома, сверкая пятками, а Нил не намерен его выгонять, так нахуя, спрашивается, показывать характер через порчу еды. И бардак. И ступеньки. Да боже, ну сложно ему разом всё наладить, сложно и всё.       Когда Эндрю отпустило и он привалился спиной к стене, чтобы перевести дыхание, Нил, наконец, заговорил:       — Да ладно, хватит с тебя тушёночной диеты, Ну, и прочих моих изуверств, — прозвучали слова примирения.       — Ого, ну спасибо за оказанную милость, — с раздражением ответил Эндрю, корча на уставшем от ощущения тошноты лице гримасу. — Всего-то стоило проблеваться собственным желудком. Подожди минуту, я выхаркну тебе селезёнку следом.       На самом деле Эндрю был рад, даже в состоянии нестояния, что очередной камень преткновения разбит, а навязчивый призрак всё больше и больше принимает его в роли полноправного владельца дома и, если так можно выразиться, спутника по жизни (или смерти? — как же сложно с этими спиритическими нюансами). Но самодовольному и охреневшему в край Нилу он об этом никогда, абсолютно никогда не скажет. Как минимум, не когда у него по щекам слюна и следы тушёнки, блять.       — Переборщил чутка. Теперь, вот, забочусь о тебе, хах.       — Заметно.       Пожалуй, вредный полтергейст и не менее вредный вратарь сборной, юрист по образованию, неустанно бесящийся на неуважение к его нотариально заверенным правам, действительно хорошая пара, поддерживающая кряхтящий особняк на плаву.