I die in your arm's tonight.

Кисаки жил по двум правилам жизни: Только секс, и только в презервативах. Ибо, знал что люди грязны по натуре, и порой даже презики их не спасали. Образцовый ученик, гордость школы. Ум – хоть сразу в космос запускай, настолько гениален. Усерден, преподавателям – свет в окошке, с одноклассниками – душа нараспашку, драки и ругань – это вообще не про него… Просто ангел во плоти, нимб так и сияет! И лишь Манджиро Сано, этот несносный Манджиро, прозревал сквозь безупречную маску Кисаки – увидел дешевую имитацию золота, за которой пряталась хрупкость обычного стекла. Их случайное столкновение, маленькая искра, раздулась в пятилетнюю эпопею, где они, словно цирковые акробаты, балансировали над пропастью, делая вид, что поддерживают друг друга. И Манджиро, конечно же, без лишних церемоний, "утешал" податливого Кисаки в постели, пока его шаловливые пальчики выводили замысловатые рулады на его безупречной коже. Но ни одного, ни другого этот секс уже не спасает. Лишь временно приглушает все гребанные чувства. Кисаки знал: мир – это помойка, где даже самые светлые души обречены испачкаться. И Манджиро, с его аурой героя и пока еще невинным взглядом, был лишь исключением, подтверждающим это правило. Сано стал его личным сортом легального героина, мгновенно купирующим приступы тошноты от лицезрения этого бренного мира. Их отношения – взрывоопасная смесь отчаяния и похоти. Никаких признаний в любви, никаких клятв верности до гроба. Лишь тела, ищущие забвения в объятиях друг друга. Манджиро, вечно голодный до внимания, и Кисаки, прячущийся за маской безупречности. Секс был их тайным языком. Способом выразить то, что боялись произнести вслух. Попыткой забыть, хотя бы на несколько часов, что оба они – бомбы замедленного действия, ожидающие детонации. И даже сейчас, затраханые, в прямом и переносном смысле, они находили силы для диалога. —... Кисаки... Я бы предпочел, что бы о нашей сегодняшней встрече Кен ничего не знал.- Манджиро протер свой атлетический торс влажной салфеткой, тщательно удаляя следы грехопадения. — Без проблем, сам не хотел бы светиться. Тем более перед ним.- ответил Тетта, с изяществом затянувшись сигаретой, выпустив дым из ноздрей и, закатив глаза, откинулся на спинку кровати. — Знаешь, Кисаки... Мне нравится быть с тобой. Рядом с тобой мне не нужно фальшиво улыбаться, или переживать что ты заметишь эту фальш... Мне нравится что ты понимаешь меня с полуслова. Зад ты мой прикрыть тоже можешь. Без этой напускной бравады. Как коллега. Напарник.- Майки отправил использованную салфетку в урну, и удостоил Кисаки мимолетным взглядом. —... К чему эта сентиментальная хуйня? - съязвил Кисаки, скривив губы в подобии улыбки. — Просто констатирую факт, Кисаки. Не нужно сразу искать подвох. Ты слишком подозрительный, — Манджиро пожал плечами, поднимаясь с кровати. Накинул свою куртку, как всегда, небрежно перекинув ее через плечо. — Ладно, мне пора. Кен ждет. Кисаки усмехнулся, наблюдая за тем, как Манджиро собирается. "Сентиментальность… от Сано? Интересно," - подумал он, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. Ему льстила эта откровенность, эта эфемерная связь, возникающая между ними в редкие минуты слабости. Что-то подлинное в этом хаосе лжи и лицемерия. — Иди уже, герой. Дракен наверное заждался, — произнес Кисаки, отворачиваясь к окну. Вглядывался в ночной пейзаж, в огни, отражающиеся в стеклах его очков. "Каждый из нас ищет свое спасение," - промелькнуло у него в голове. Манджиро, задержавшись у двери, бросил на Кисаки быстрый взгляд. В его глазах мелькнула тень, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул и вышел, оставив Кисаки наедине со своими мыслями. Майки ушел, оставив после себя шлейф крепких духов и привкуса запретной близости. Кисаки снова остался наедине со своими мыслями, и сигаретой, догорающей в пепельнице. "Сентиментальная хуйня," - пронеслось у него в голове, - "как же иначе объяснить этот балаган?" Ведь за маской цинизма и расчетливости скрывался парень, отчаянно нуждающийся в признании и тепле. А что Кен? Ну, Кен, вероятно, приготовил Майки ужин, и уже готов заботливо выслушивать его псевдо-проблемы. Идиллия, да и только. Кисаки скривился. Не то чтобы он завидовал… ну, может, самую чуточку. Где-то в глубине его черствой души все еще тлела надежда, что когда-нибудь и он повстречает того, кто сможет разглядеть за маской безупречного ученика настоящего Кисаки. Или хотя бы того, кто не станет использовать его в качестве временного пластыря. Пепел от сигареты упал на смятую простынь, словно еще одна точка в бесконечном списке его поражений. Кисаки затушил окурок, чувствуя горький привкус во рту. Он знал, что Майки вернется к Кену, к своему свету и теплу. И это было правильно. Но осознание этого факта не делало боль меньше. Он прикрыл глаза, представляя себе картину: Майки, улыбающийся Кену, беззаботный и счастливый. И в этот момент Кисаки чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Он хотел быть нужным, важным, любимым. Но вместо этого он был лишь временным пристанищем, способом забыть о боли. Нет, Кисаки не питал иллюзий относительно своей роли в жизни Манджиро. Он был лишь временной передышкой, глотком свежего воздуха в удушающей атмосфере ответственности и ожиданий. Майки всегда возвращался к Кену, к этой незыблемой опоре, к человеку, который любил его без условий и уловок. И Кисаки принимал это как данность. Кисаки открыл глаза, и усмехнулся своему отражению в зеркале. "Глупости," - прошептал он, - "Тебе это и не нужно." Он снова надел свою маску, холодную и непроницаемую. И вышел из комнаты, готовый к новым интригам и коварным планам. Ведь мир – это зловонная помойка, а он в ней – непризнанный король. По крайней мере, он будет упорно продолжать в это верить. P.S: - от автора: Есть ошибки в тексте, возможно отсутствуют знаки препинания, ну или находятся не на своем месте. Не ищите смысла, это банальный пьяный бред от деревенских сумасшедших. На этом вроде всё. Ну а я в очередной месячный запой.