afraid

      Умение бить по мячу не поможет ему поступить в университет, так почему он должен делать вид, что счастлив, когда тренер Пак говорит им разделиться на команды по девять игроков? Он бы рад уступить свое место любому из своих одноклассников, которые уже в бейсбольной команде.

      Когда Ши Ын подходит к тренеру, тот даже не поднимает взгляда на него, видимо, уже зная, зачем он пришел.       – Твой средний балл не спасёт тебя от этой тренировки – вякает мужчина, махая рукой чтобы команда по софтболу из 2-го класса освободила поле. — Иди и надень свою форму, как и все остальные.       Ши Ын медленно выдыхает, словно пытаясь стряхнуть усталость и проверяет время.       С начала занятий прошло семь минут, значит, впереди еще сорок три минуты пыток, плюс столько же времени потребуется, чтобы принять душ и успеть на следующее занятие.        Он слишком устал, чтобы в это ввязываться. Пусть играют без него.       По его расчётам, сегодня отсутствуют пять учеников, что нарушает привычный состав из тридцати шести человек, обычно составляющих четыре бейсбольные команды. Ши Ын не вмешивается — знает, что, как только пройдёт немного времени, команды соберутся без его участия. Поэтому он не торопится, позволяя своим одноклассникам бороться за лучший инвентарь, наблюдая со стороны за их препирательства и ругань. Остальные горели желанием выйти на поле, но он не разделял этого энтузиазма.       – Эй! — хлопок по его плечу застал Ши Ына врасплох. Он поднял взгляд и увидел Сухо, который сиял в утреннем свете. – Что ты тут делаешь, Ши Ын-а?       Солнце висело высоко в небе, его лучи отражались на темных волосах старшего, создавая почти божественное сияние.       Он почувствовал странное тепло в животе.         Ши Ын моргает, не в силах долго смотреть на лицо друга, и поворачивает голову в сторону: – Жду.       Очевидно что Сухо не осознаёт всю сложность ситуации, потому что его рука легко обвивает шею младшего, и тянет его к спортивным сумкам, где другие ученики в спешке роются в поисках перчаток, бит и шлемов.       У Сухо, разумеется, уже есть всё необходимое.       — Не тупи, — хмыкает старший , его рука тепло прикасается к плечу Ши Ына, обжигая его в свежем утреннем воздухе. — Если не поторопишься, эти эгоистичные ублюдки заберут всё лучшее.       Слова Сухо вызывают приятное тепло в груди. Это совершенно в его духе — заботиться о таких мелочах, но он не уверен, что когда-нибудь сможет привыкнуть к тому как приятно ощущать чью-то заботу.       – Я знаю.       Сухо тут же поднимает бровь, молча требуя объяснений.        — Я посчитал: нас тридцать один, а для трёх полных команд нужно всего двадцать семь. Остальным можно просто сидеть на скамейке запасных. Так что в этом нет смысла.       Ши Ын так ясно читает мысли Сухо по его лицу, что это заставляет его улыбнуться. Сухо настолько прост.       — А, понятно, — бормочет Сухо, не до конца убеждённый, бросая ещё один взгляд на группу перед ними, которые натягивают шлемы и надевают перчатки. — Разве тебе не хочется просто поиграть? Это ведь одна из радостей юности — когда сердце бьётся чаще, а колени ещё не подводят.       Ши Ын слегка качает головой, но отвечает ему небольшой улыбкой.       — Не думаю, что какая либо из команд захочет меня принять – трезво оценивает себя он.       Если бы его жизнь была вебтуном, он был бы там лишь статистом — фоновым силуэтом, не получившим ни реплики, ни роли. Поэтому Ши Ын никогда не злился на одноклассников за то, что его обходили стороной на переменах или во время командных игр. В какой-то момент одиночество перестало колоть — оно стало частью распорядка, такой же естественной, как звонок на урок.       Ши Ын просто привык.       Теперь он почти ничего не чувствовал, когда его снова не замечали. Почти. Просто это было нормой долгое время.       Он находил утешение в рутине — в её предсказуемости, в структуре, которая держала его на плаву. Недели превращались в месяцы, месяцы — в годы. Для Ши Ына время шло именно так: он плывёт по течению, в своём замкнутом мире, отгороженный от остальных.       А потом, – в самый неожиданный момент, — чья-то тёплая рука вытаскивает его из воды.       Сухо.       Впервые в жизни у него появился друг.       Он не сразу понял, что это значит. Просто кто-то остался рядом — не из вежливости, не по обязанности, а потому что захотел.       Сухо показывает ему маленькие радости жизни, помогает немного раскрыться, попытаться вырваться из рутины. Они учились общаться с другими. Иногда неумело, через раздражение и замкнутость. Были ссоры, недопонимание, попытки закрыться обратно. Но никто не уходил.       Сухо так легко проникает под его кожу, и к тому моменту, когда Ши Ын понимает это, уже слишком поздно - ведь теперь уже есть кто-то.       Тот, кто искренне заботиться. Кто-то, кому ничего от него не нужно, кроме его присутствия.       Этого было более чем достаточно.       Даже если его сердце бьётся в каком-то странном ритме. Даже если это чувство — почти тоска, приходящая и уходящая, как отголосок чего-то несказанного.       – Ну что ж, — говорит Сухо тем спокойным, чуть насмешливым, но всегда понимающим тоном, который он использует только с ним (или, по крайней мере, Ши Ын так хочет думать), — болей за меня, пока смотришь, как я побеждаю. Ладно? – Он подмигивает и не задерживаясь, ускакивает прочь.         Ши Ын опускает голову и улыбается.

***

      После тренировки обычно проходит около двадцати минут, прежде чем в душевых появляется свободное место.       Он никогда не заходит туда с другими одноклассниками.       Толпа тел, беспорядочно расположенных друг рядом с другом на разных этапах раздевания, вызывает у него чувство дискомфорта и неловкости. Это слишком откровенно. В любом случае, он не задерживается в душе больше пяти минут и эта небольшая поблажка не нарушает его график.       Ши Ын быстро раздевается и аккуратно складывает свою форму перед скамейкой у шкафчика в душевой.       Он заходит в одну из кабинок, позволяя холодной воде окутать его тело, а затем берет моющее средство, которое захватил с собой из дома, чтобы привести себя в порядок. Насколько он знает, следующий урок - химия. Известно, что профессор Мин проводит не менее десяти минут в комнате для персонала, прежде чем отправиться на урок, так что сегодня спешить некуда. Он уже смывает тонкий слой пота со своей головы.       Он ненавидит чувствовать грязь на своём теле .       Хотя он и не бегал под солнцем, ему всё же пришлось гоняться за мячами и помогать собирать вещи под палящим утренним зноем. Его пальцы смывают пену с волос, когда он вспоминает, как Сухо, направляясь в душ, вскользь упомянул, что на обед будет курица и что ему нужно прийти пораньше, чтобы захватить окорочка.       По правде говоря, Ши Ын даже не любит курочку, но он готов отдать свою долю Сухо, если это сделает того счастливым.       Он так увлекся шумом воды, что слишком поздно замечает приближающиеся шаги.       Ши Ын даже не успевает повернуться, как чья-то рука хватает его за шею и вжимает в керамическую стену у душа.       Треск.       Воздух с хрипом вырывается из лёгких, щеку обжигает резкая боль. Он задыхается, дезориентированный. Вода всё так же шумит, а в ушах стоит тревожный гул.       – Теперь не такой смелый, когда один, да? – До него доносится голос Ёнбина, злой и полный ненависти.       – Что ты... делаешь, Ёнбин? – задыхается он. Его пальцы скользят по мокрой плитке, не находя опоры, так как Ёнбин держит его, крепко вцепившись за его горло. — Пусти .

      Тихий, горький смех — едкий, полон яда — прорывается сквозь звон в голове. И тут же:       Глухой удар.       Рука на его горле отдёргивает его назад, а потом снова — со всей силой впечатывает головой в кафель.       Его тело дергается от удара и теперь он ощущает отчаянный стук своего сердца в ушах. Вкус крови заполняет его рот, острый и металлический, как ржавое железо и тогда он понимает, что попал в беду.       Серьезную беду.       Голый, промокший и один в самом укромном уголке школы, он не может ни отбиться, ни даже отвлечь их внимание. Единственный выход — бежать. Но едва он прикидывает путь к спасению, равнодушное бормотание за спиной заставляет замереть:       Ёнбин не один.       С ним как минимум были ещё четверо людей.       – Заткнись, сука – с ненавистью прошипел Ёнбин, схватив его правую руку и вывернув ее за спину. – Мне надоело слышать твоё нытьё. Клянусь Богом, если ты не заткнешься, я тебя убью.       Его хватают чужие руки.       Кто-то накидывает на его лицо мокрое полотенце. Ши Ын пытается сопротивляться — без толку. В следующую секунду его бьют прямо в живот, потом пинают под колени, и он валится на пол с глухим стуком.       Его загнали в угол.       — Я научу тебя держать язык за зубами раз и навсегда. – Где-то слышится гул, будто кто-то говорит, но Ши Ын слишком оглушен болью, чтобы вникать. Его хватают за волосы, а потом.       Вода.       Воды слишком много.       Ши Ын пытается вырваться, но это была тщетная попытка. Его держат крепко, погрузив голову в воду и заломив руки, в течение, как ему кажется, самых долгих минут в его жизни, прежде чем выдернуть обратно.       Дышать тяжело. Полотенце на лице — промокшее, плотное — душит не хуже воды. Влажный, горячий воздух ванной сменяется глухим, липким давлением. Ши Ын судорожно вдыхает — первый глоток воздуха кажется спасением. Но он не успевает насладиться им.       Полсекунды — и его снова погружают.       Он захлёбывается и пытается вырваться, но тяжесть чужих рук беспощадно тянет его обратно. Когда его наконец выдергивают на поверхность, он хнычет, а затем снова кашляет и задыхается, не в силах отдышаться как следует.       Где-то рядом смеётся Ёнбин.       — Что такое, всезнайка? Раньше рот не закрывал, а теперь слов не хватает ?       Ши Ын дёргается, корчась в попытке вырваться. Паника накрывает его с головой — густая, липкая, невыносимая. Полотенце застилает глаза, искажая свет, звуки становятся глухими, будто доносятся сквозь воду. Сердце колотится с такой силой, что кажется, вот-вот разорвётся. Он захлёбывается, тщетно пытаясь выплюнуть воду, но с каждым вдохом заглатывает всё больше. Грудная клетка надрывается в попытке втянуть хоть немного воздуха.       – Теперь уже не так весело, правда? Ёнбин дёргает полотенце, обмотанное вокруг его головы. Край впивается в горло, перехватывая и без того скудный воздух. — Представь, что чувствовал я, когда ты врезал мне по лицу этой чёртовой книгой.       Ши Ын дрожит, не в силах поверить, что всё это происходит.       Конечно, Ёнбин всё помнит.       – я хочу, чтобы ты испытал то же отчаяние, что и я.       И с этими словами он снова и снова окунает его голову под воду, лишая драгоценного кислорода.       Приглушённые звуки, надрывное дыхание… и агония от нехватки воздуха. Ши Ын чувствует, как с каждым погружением его мир сужается.       Голоса вокруг превращаются в глухой, далёкий рёв. Судорожный кашель рвётся из груди, но быстро сменяется беззвучной мольбой — тщетной, глухой, захлебнувшейся в мокром полотенце, что плотно сжимает его лицо, не давая вымолвить ни слова. Ши Ын способен лишь хрипеть и булькать, издавая нечленораздельные звуки, на которые ему отвечают только смехом и очередными погружениями.       Погружения повторяются снова и снова, каждое — дольше, чем предыдущее. До тех пор, пока он не замирает, больше не пытаясь сопротивляться, зависая где-то на грани между потерей сознания и животным ужасом, что вот-вот задохнётся. Его пальцы разжимаются. Тело становится вялым, оседая в руках, что до сих пор удерживают его над водой.       И впервые Ши Ын хочет спросить:       Почему?       Почему он так его ненавидит?       Неужели он действительно сделал что-то настолько ужасное, чтобы заслужить это?       Ши Ын никогда не провоцировал Ёнбина.       Никогда не стоял у него на пути.       Никогда ничего не отнимал.       Он просто существовал — тихо, отдельно, в своём пузыре.       Так почему же этого оказалось достаточно, чтобы вызывать такую ненависть?       — Ёнбин.       Голос. Знакомый. Тэхун.       – Тебе не кажется, что этого достаточно? – Ёнбин, услышав это, со злобой опускает голову. – А тебе какое дело, идиот? – до слуха Ши Ына смутно доносятся искаженные звуки их голосов под водой, – Разве ты не был одним из тех, кто хотел отомстить за его глупость?       Небольшое передвижение. Парни начинают сомневаться в правильности происходящего.         – Да, но он даже не сопротивляется, посмотри на него... такими темпами ты его убьешь.       У Ши Ына не хватает мощи чтобы остановить его, Ёнбин хватает его за голову и с презрением швыряет о стену. Его голова, всё ещё завернутая в полотенце, с громким ударом сталкивается с керамической плиткой, как раз в момент, когда старший, не давая ему прийти в себя, бьет его ногой в живот.       Каждая часть его тела болит, пульсируя огнём.       – И что с того, если он умрёт? — пинок – Пусть умрёт – пинок. – Это наилучший исход для него. Он здесь никому не нужен.       Прилетает ещё один удар.       Он даже не сопротивляется, когда Ёнбин срывает с его лица полотенце – Ши Ын уверен, что вместе с ним срывается и клок его волос. Он надрывно кашляет и выбрасывает из желудка несуществующий завтрак, представляющий собой смесь воды и горькой желчи.       Он моргает, пытаясь перевести дыхание. Маленькие черно-белые точки заполняют зрение, его одноклассники - не более чем расплывчатые фигуры, едва заметные тени в поле его зрения.       Он замечает, что они отошли от душевой кабины, где он мылся, и с некоторым усилием различает рядом с собой емкость с водой, которую они использовали.        Ёнбин грубо хватает его за челюсть, и впервые Ши Ын видит это расплывшееся лицо, искаженное яростью.       – Никто и не заметит, если ты сдохнешь.       Каждая часть его тела ужасно болит, и ноет.       – И что с того, если он умрёт? — пинок –Пусть умрёт – пинок.       Открытая ненависть почему-то ранит сильнее, чем физическая боль.       Слезы замыливают и без того нечеткое зрение Ши Ына, его нижняя губа слегка подрагивает, когда он пытается сформулировать вопрос. Ёнбин, кажется, не замечает, что младший едва сдерживает слёзы – он весь промок и раскраснелся. В его нынешнем состоянии это уже не имеет значения.       Его голос звучит слабо и надломленно, когда он наконец произносит: – Почему... ты так меня ненавидишь?       Ёнбин насмехается, фыркает, тряся его за плечи.       – Ты действительно хочешь знать, почему? – Он смеётся.       – Твое лицо меня бесит. Ненавижу этот дурацкий взгляд, эти чертовы щенячьи глазки. Каждый раз, когда ты так смотришь на меня, ты будто просишь, чтобы тебя ударили. – Рука, сжимающая горло, впивается в кожу с такой силой, что кажется, будто она пытается вырвать её из тела. Мышцы совершенно не слушаются, а горло режет боль, рвотный рефлекс яростно гложет изнутри, лишая его возможности дышать спокойно.       Больно и жжет так, словно кто-то втыкает в его кожу иголки.        Ши Ын хочет что-то сказать — что угодно, но Чончан нарушает тишину первым.       – Ёнбин мы здесь уже десять минут, — говорит он смело… или глупо, учитывая вспыльчивый характер его друга, — отступая в сторону и оглядываясь по сторонам. — Нам лучше уйти, пока нас не обнаружили…       Хлёст! – раздается в тишине.       Ёнбин в гневе роняет Ши Ына, и с размаху бьёт Чончана по лицу. Удар пришёлся сильным, до того что гудит голова.       – Сдохнуть хочешь, а? — Чончан даже не дёргается, только опускает голову и судорожно мотает ею. — Хватит нести этот унылый бред, придурок. Парни на шухере.       Никто из его друзей не выглядит по-настоящему убеждённым — но так уж вышло: ни Чончан, ни Тэхун не отличаются ни умом, ни храбростью. Они просто пользуются своим грозным видом и статусом, чтобы держаться рядом с тем, кто в данный момент кажется «самым сильным».       Ши Ын давно это понял: сами по себе они не представляют реальной угрозы. Дрожащие пальцы, неуверенность во взгляде — они слабы. Ими легко манипулировать.       Но в руках Ёнбина, жаждущего власти, всё становится иначе.       Они не хулиганы — совсем нет. Они просто пытаются найти своё место в обществе, их тянет к ложному чувству величия, которое оно им даёт. Они готовы на всё, чтобы стать частью этого. Чтобы завоевать иллюзию «уважения», которое на самом деле ничего не стоит. Они живут в выстроенной фантазии, которая в итоге тащит их в пропасть.       Ши Ын почти уверен, как только всё это закончится, реальность сожрёт их без остатка.       — Чёрт, просто добей его уже или что там, чтобы мы могли пойти на занятия — бурчит он. Ши Ын слишком поздно осознаёт, что допустил ошибку, потеряв бдительность, — в следующую секунду ему придётся снова отчаянно сопротивляется.       — Некоторым из нас вообще-то учиться надо, чтобы в колледж поступить.       Ёнбин криво ухмыляется с издёвкой.       — Как будто ты вообще умом вышел, чтобы туда поступать, — в голосе звучит откровенное презрение. Ши Ын сразу понимает: для Ёнбина они никогда не были на одном уровне, даже если готовы были вытворять что угодно ради его одобрения. — Скажу своему дяде, когда он выйдет из тюрьмы, пусть научит тебя толкать товар. Потом ещё спасибо скажешь.       Тэхун молча перемещается за спину и прижимает Ши Ына к полу, — как будто делает это на автомате. И это «на автомате» пугает больше всего.       Ши Ыну это, на странный манер, напоминает самого себя.       — Да какая разница.       В лице Ёнбина что-то меняется, его взгляд становится другим — в нём мелькает хищный интерес, от которого Ши Ыну становится не по себе.       – Держите его ноги раскрытыми. У меня появилась идея.       Чончан неохотно повиновался, на его лице читается немой вопрос: «зачем он вообще это делает?»       Чего Ёнбин добивается?       Что он хочет этим доказать?       – Разве того, что уже было, недостаточно? – несмотря на внутренний конфликт, он крепко удерживает Ши Ына в таком уязвимом положении.       – Что ты собираешься сделать? –спрашивает Чончан.       Раздается тихий голос, в котором звучит едва заметный страх.       – Сломать его, - отвечает Ёнбин. В его глазах нет ни капли сострадания, когда он касается края пояса, приближаясь к нему, и все, о чем может думать Ши Ын, это о том, как сильно он хотел бы не оказаться здесь. — Эта горделивая сука не затихнет, пока ты не сломишь его окончательно.       Ши Ын задыхается и панически дергается и пытаясь вырваться из цепких рук нападавших.       – Нет! Нет!       Он не мог понять, что происходит — слова и побои должны были быть худшим, что с ним могло случится. Но в нём пробуждается дикая тревога, будто каждый инстинкт кричит о необходимости убежать. Паника охватывает его разум, заставляя искать хоть какую-то возможность вырваться и убежать.       Ёнбин приближается к нему, его злобная улыбка становилась все шире, когда он наблюдал за отчаянной борьбой Ши Ына. Тем временем Чончан и Тэхун, кажется, начинают немного понимать, к чему всё ведёт, и их хватка слегка ослабевает.       Ши Ын осознает, что это его шанс. Несмотря на то, что его застали врасплох, колебания дружков Ёнбина может сыграть ему на руку – если только он успеет им воспользоваться.       – Ёнбин, я думаю, это лишнее, — пытается вмешаться Чончан. – Почему бы просто не надавать ему по лицу и оставить тут?       – Заткнись, — прорычал Ёнбин. — Если ты не замолкнешь, я заставлю всех забыть, кто ты.       Чончан вздрагивает и опускает голову, продолжает удерживать бёдра Ши Ына. Но выражение Тэхуна говорит громче любых слов — это уже не просто колебания.       В его глазах — откровенное отвращение.       – Хватит… Мы ведь не для этого.       Ши Ын дёргается, проверяя, насколько крепко его держат — хватка Тэхуна всего лишь на плечах, словно тот уверен, что у Ши Ына уже не осталось сил сопротивляться. Он зажат, но не слишком плотно. У него есть шанс.       Ёнбин сверлит Тэхуна взглядом. Глаза налиты яростью.       — Что, теперь сомневаешься? — с ядом бросает он, застёжка на его штанах расстёгнута и мерзкая выпуклость делает его намерения до отвращения явными. — Мы кто, говоришь?       — Ты ведь и сам знаешь... — Тэхун неуверенно машет рукой, и на миг Ши Ыну кажется, что Ёнбин сейчас ударит его.       Но вместо удара в его глазах вспыхивает раздражение, а ухмылка исчезает.       — Трус, — шипит он, злобно, его глаза ярко сверкают от ярости. — Ты даже не способен отомстить своими руками.       Кажется, слова задевают. Хватка Тэхуна на руках Ши Ына становится крепче — всего на мгновение. — Я не трус, — рычит он, но эта демонстрация силы быстро сходит на нет. Волк, превратившийся в щенка перед гиеной. — Я просто… я не могу.       Именно в этот момент Ши Ын решает действовать — он со всей силы врезает локтем в живот Тэхуна, вырывая руку и заставляя того отшатнуться. С Чончаном всё проще: Ши Ын врезает ему ногой в лицо, а когда тот пытается схватить его снова — врезает коленом в рёбра, скользя в сторону по мокрому полу.       Его ноги дрожат, но адреналин и животный инстинкт выживания берут верх. Он тяжело дышит, едва держась на ногах, по лицу стекают капли.

***

      Его попытка уйти быстро терпит крах.       Силы быстро покидают его — дыхание сбивается, в лёгких не хватает воздуха. Резкое движение — и вот Ши Ын уже прижат к полу, лицом в мокрую плитку. Унижение от того, как он стоит на четвереньках на грязном кафеле школьной душевой, жжёт кожу не меньше, чем физическая боль.       Ёнбин медленно приближается, пока Ши Ын отчаянно вырывается из цепкой хватки Чончана и Тэхуна. Их раздражение только растёт — они наваливаются сильнее, вдавливая его плечи в холодную плитку.       И тут что-то охватывает его запястья — верёвка.       Они связывают ему руки.  – Пожалуйста... прекратите это. Я не...       Рука Ёнбина тянется к его боку, сжимает кожу, скользя по ней.       Ши Ын ненавидит его всей душой.       — Для парня ты слишком податлив, — говорит он, почти с восхищением. – Посмотрим — насколько тебя хватит.       Осознание того, что с ним собираются сделать, обрушивается на него, как несущийся на полной скорости поезд. Когда Ёнбин одной рукой раздвигает его половинки, на миг потухшее стремление вырваться вновь охватывает его, теперь — с отчаянием и лютой решимостью.         – Ёнбин, пожалуйста, нет... — пытается проговорить он. В горле образуется тугой узел, грозящий задушить его. — Я никому ничего не скажу. Пожалуйста, пожалуйста...       Не обращая никакого внимания на его мольбы, Ёнбин безжалостно заталкивается в тугое отверстие.       Весь воздух из его легких вышибло одним толчком.        Больно. Больно. Больно.       Страх охватывает его сознание, словно туман, заставляя каждую клетку его тела сжаться от ужаса. Он чувствует, как сердце бьется в груди, отдаваясь тяжёлым, неровным пульсом, а дыхание становится прерывистым, почти невозможным.       Каждое его движение приносит боль. Он ощущает, как его тело наполняется чем-то чуждым, нарушая его собственные границы. Это не просто физическое насилие — это глубокое унижение, разрывающее его изнутри. Мысли мутнеют, и он лишь ощущает бесконечное отчаяние, желание вырваться, но это кажется невозможным.       В него вторгаются безжалостно, словно пытаясь вытеснить все органы. Каждый грубый толчок, сопровождается мерзкими и неприятный шлёпками. Он слышит, как тело предаёт его, издавая те самые звуки, от которых становится хуже — стыдно, грязно, невыносимо.       Ши Ын плачет — не сдержанно, а с надрывом, захлёбываясь в рыданиях, будто из него вырывают не только голос, но и душу. Влажный кафель под щекой холоден, как сама реальность, в которую он не хочет верить. Ощущение, что его используют и доминируют над ним, невыносимо, живот сводит болью, а принудительное трение жжет между ног.       Резким движением, в него снова вторгаются, уже под новым углом. Его трахают безжалостно, наращивая темп, так что каждый толчок раздаётся эхом в пустой душевой и отдаваясь в ушах.       Каждый вдох — настоящая мука.       – Пожалуйста...перестань... прошу...– жалобно тянет он. Каждый его вдох пропитан отчаянием. – Я не... Я больше не выдержу...       Ёнбин на мгновение останавливается, давая Ши Ыну почувствовать тяжесть, нависающую над ним, и силу его дыхания — скрытую угрозу.       – Больше не хочешь? — смеется он, шепча ему на ухо. — Не думаю, что ты в положении что-то требовать, шлюха.       Он истекает кровью, тёплая жидкость скользит по его дрожащим бёдрам, следуя в такт неустанным толчкам мучителя.       Все, что ему остается, — это беззвучно умолять о том, чтобы это наконец закончилось.       Ёнбин, похоже получает удовольствие от его страданий, двигаясь всё более нещадно, тяжело дышит склонившись к его уху. Ши Ын пытается сосредоточиться на чём угодно: на шершавой поверхности керамики, холоде пола, что ощущается на его щеках, на каплях пота, скатывающихся по спине — только не на вторжении, которое прямо сейчас разрушает его внутренности.       Ёнбин с силой раздвигает его бедра, проталкиваясь внутрь до упора – грубо, намеренно, так чтобы это оставило след в его душе. Всхлипывания Ши Ына сливаются с непристойными звуками, которые исходят от их тел. Он чувствует, как каждый толчок пронизывает тело, вырывая из него стоны боли. Чончан и Тэхун всё ещё удерживают его, не давая возможности вырваться.       – Ты уже показал, что хотел, хватит! – голос Тэхуна звучит глухо, почти сдавленно, словно он сам не верит, что решился это сказать.       Ёнбин его не слышит.       Он слишком сосредоточен на Ши Ыне. Его взгляд скользит по более хрупкому телу, которое, теряет стойкость, уступая перед его силой.       – По-моему, ему это нравится, - усмехается ЧонЧан, наслаждаясь зрелищем, разворачивающимся перед его глазами, – смотрите, как его жалкий член сочится на пол.       Ши Ын не знает, так ли это на самом деле, но его всхлипывания прерывают стоны.       Его мозг посылает ему противоречивые сигналы: нижняя часть тела горит от боли, но при этом ощущается онемевшей, как будто её и нет. Всё, что он чувствует — это фантомная боль. Каждый вдох причиняет адскую боль, а живот сводит судорогой, словно каждое нервное окончание обожжено.       Он срывается на крик, задыхается в собственных рыданиях — и всё же где-то в глубине души теплится надежда: может, кто-то услышит. Кто-то вмешается. Положит конец этому кошмару. Горячие слёзы снова скользят по его щекам, но горло сдавлено так, что даже мольба не может сорваться с губ.       Его тело сотрясается от боли, но гораздо больнее то, как унижение разливается по его телу. Всхлипы и сдавленные стоны смешиваются с отвратительными шлепками, словно он теряет себя в этом.       — Чёрт, ты туже любой девки, с которыми я спал. Ни одна из них так не сжималась. Даже не верится, что ты парень.       Его лицо пылает — не только от жгучего стыда, но и от боли, пронзающей его с каждым безжалостным толчком. Он лишь мечтает, чтобы всё это скорее закончилось, чтобы можно было исчезнуть, сжаться в клубок и беззвучно рыдать, не чувствуя чужого прикосновения на своей коже.       Когда его мучитель наконец достигает пика, вбивается в него особенно глубоко — и в этот момент всё замирает. Горячая жидкость наполняет его до предела, после чего стекает по телу, как напоминание о том, что в нём сломано, разорвано, и уже нет пути назад.       Его резко переворачивают на спину. Веревки, что раньше связывали его руки, вонзаются в кровоточащие запястья, и он задыхается, хрипло кашляя.       Ёнбин проводит пальцами по залитому животу Ши Ына, собирая густую беловатую жидкость: — Ты только глянь… Кто бы мог подумать, что тебе настолько понравится, — его голос капает ядом, в нём нет ни грамма сочувствия, только злое удовлетворение.         Только тогда он понимает, что это такое.       Сперма.        Он кончил, пока его...       — Знаешь, как трудно кончить без рук? – говорит он с насмешливым, ледяным тоном. — Будто, ты был создан чтобы быть игрушкой для утех .       Ёнбин достаёт смартфон.       Телефон с громким щелчком фиксирует его в этом моменте, вспышка оглушает, заставляя его почувствовать себя ещё более уязвимым.       – Тише, расслабься, всё только начинается.

***

      Сухо резонно стучит резиновым мячиком по доске, вяло облокачиваясь на стол Ши Ына. Судя по всему, профессор Мин и его лучший друг договорились опоздать, потому что никто из них не появляется после обычного десятиминутного перерыва. Да и одноклассники, словно в ответ на этот хаос, исчезают на других занятиях или болтают в соседних уголках, пока он томится в одиночестве.       Но когда проходит полчаса, а Ши Ын всё не появляется, в его груди начинает нарастать тревога, подкрадывающаяся с каждым тиканьем.       Он выбегает в полупостой коридор. Зная, что Ши Ын не любит принимать душ на глазах у других, он решил подождать.       Но теперь его охватывает беспокойство.       Будто случилось, что-то плохое.       Засунув руки в карманы, он ускоряет шаг, направляясь к уборной, и, свернув за угол, случайно задевает чье-то плечо.       — Извини, чувак, — невнятно бормочет он, быстро похлопывая того по плечу, — виноват.       Сухо даже не останавливается, чтобы посмотреть, кто это, и продолжает идти мимо парня, с которым столкнулся. Тот, какой-то тип в кепке, молча кивает, не обращая на него внимания. Мало ли, всегда найдется какой-то чудак. Он подходит к двери в душевую, с легкостью распахивает её, опираясь запястьем на раму, и осматривает помещение.       Он чувствует в помещении тепло, как будто кто-то недавно воспользовался душем.       Он заходит внутрь, проходит мимо раздевалки и гардеробной, но все выглядит чистым и обычным.       — Ши Ын-а?       Ответа не последовало.       Его кроссовки скрипят по мокрым плиткам, когда он проходит мимо кабинок, но ничего не находит.       Слуху доносится еле слышный звук работающего душа.       Сухо идет к источнику звука, не понимая, почему его сердце бьется так быстро. Чёрт, это всего лишь школа Бёксан. Кучка ботанов и богатых маменькиных сыночков. Никто не станет делать что-то настолько глупое — особенно с таким, как Ши Ын.       По крайней мере, он хочет в это верить.       Никого нет.       Он выключает душ с коротким ругательством и приседает, погружаясь в раздумья.       Проводит рукой по волосам от досады и тут замечает кое-что.       Два пятна на полу.       Свет выключен, зрение после ночей за рулем не то, что раньше, поэтому он трогает их пальцами.       Липкое, тёплое, вязкое.       Кровь.       Он фокусирует взгляд, различая такие же пятна по всему помещению. Сухо встает, осматривает место. В последней кабинке валяется рубашка, отброшенная на пол.       Он поднимает её и нюхает.       Ши Ын. Это точно его рубашка.       Но, где тогда он сам?