Второй шанс

      Лололошка проснулся от луча солнца, упрямо пробившегося сквозь щель в шторах и упавшего прямо на лицо. Воздух в комнате был теплым, пропитанным запахом их кожи, пота, секса и... чем-то неуловимо спокойным, что оставалось после бури. Он лежал на спине, рука Эграсселя все еще была беспечно перекинута через его грудь, а голова эльфа покоилась на его плече.       Лололошка не шевелился, боясь нарушить эту хрупкую идиллию. Он просто смотрел. Смотрел на знакомые черты лица, на изгиб губ, на легкую тень под глазами, которой раньше не было. И в этой тишине утра, под мерный стук сердца Эграсселя у его виска, в голове зазвучали вопросы, тихие, но неотступные.       Ты изменился.       Мысль пришла не как обвинение, а как констатация факта. Очевидного и внезапно ставшего таким важным.       Когда же это произошло?       Он перебирал в памяти последние дни. Стремительные, как падение со скалы. Решение Эграсселя убить отца — жестокое, бесповоротное, но исполненное с ледяной решимостью, которой Ло никогда в нем не видел. Его неожиданные боевые навыки, эти золотые нити, рвущие плоть зараженных. Способность без колебаний разорвать Лукия на части... и улыбнуться после.       Или это я изменился за всё это время?       Лололошка задумался. Он знал себя — импульсивного, иногда жестокого в битве, но всегда... открытого. Его чувства к Эграсселю были как горная река — бурные, ясные, не знающие подводных камней лжи или недосказанности. Нет, он не чувствовал в себе перемен. Его любовь, его ярость, его преданность — все осталось прежним, лишь отточенное временем и испытаниями.       Нет, не думаю... тут что-то иное.       Взгляд его скользнул к спящему лицу Эграсселя. К этим морщинкам у глаз, которые, казалось, углубились за последние дни.       Наверное ты стал другим, когда стоял перед дверьми с копьём.       Он ясно вспомнил тот вечер. Эграссель на ступенях поместья, золотое копье в руках, закат, окрашивающий мир в багрянец. Но не цвет запомнился. Запомнился взгляд. Пустой и одновременно переполненный чем-то ужасающим. Не ненавистью к отцу — Ло видел ненависть. Не гневом — гнев он тоже знал. Это было что-то глубже. Отчаяние? Нет. Это была... уверенность. Уверенность человека, идущего на эшафот, уже видевшего топор палача. Уверенность в неизбежности и правильности самого страшного выбора.       Твой взгляд. Ты как будто пережил что-то ужасное. Как будто увидел далёкое будущее. Иначе откуда эта уверенность в таких радикальных решениях?       Откуда эта решимость, не оставлявшая места сомнениям? Откуда знание, что Тадмавриэля нельзя спасти, что Лукия нельзя оставить в живых? Знание, которое шло вразрез со всем, чем был Эграссель раньше — с его верой в диалог, в поиск решений, в святость жизни, пусть даже искаженной? Это было не озарение. Это было знание очевидца.       Но потом был взгляд на него, Лололошку. Тот самый, который сейчас заставлял его сердце сжиматься от нежности и тревоги одновременно. Взгляд, полный такой бездонной нежности, такой щемящей радости воссоединения, словно они были разлучены не дни или недели, а... целые жизни. Словно Эграссель потерял его и вдруг обрел.       Но взгляд, которым ты смотришь на меня. Эта нежность и... глаза, которыми смотрят после долгой разлуки. Но я же не так долго отсутствовал...       Он был рядом. Всегда, насколько позволяли их странствия и обязанности Первых. Что-то было не так. Что-то огромное и страшное стояло за плечами его эльфа, отбрасывая тень, которую Ло лишь смутно ощущал.       Что же означает это горько-сладкое чувство в моей груди?       Оно было здесь и сейчас. Тяжелое, теплое комом под сердцем. Горькое — от осознания, что Эграссель несет какой-то невысказанный, немыслимый груз в одиночку. Сладкое — от его любви, от его прикосновений, от самого факта, что он здесь, дышит рядом, его рука лежит на его груди. Что он хочет отправиться вместе в далёкие приключения, ждущие их впереди.       Я не сомневаюсь, что ты любишь меня — это я знаю точно. Но не хочу, чтобы ты страдал... а ведь и рассказать не можешь, да?       Он вспомнил тот леденящий момент в доме, когда Эграссель собрался что-то сказать важное, и вдруг... тот холод. Могильный, всепроникающий холод, заставивший Лололошку замереть, а Эграсселя — побледнеть и замолчать. Холод смерти, пришедшей в их дом не за душой, а за правдой, которую нельзя было произнести. Эграссель не мог рассказать. Под страхом чего-то худшего, чем смерть.       Тот холод, который я ощутил на мгновение, после того как ты хотел сказать мне что-то важное... могильный холод, будто сама смерть посетила наш дом. Я не хочу, чтобы этот холод забрал тебя у меня.       Лололошка осторожно прижался губами к макушке спящего Эграсселя, вдыхая его запах — солнечный, с легкой горчинкой магии и чего-то неуловимо своего.       И это всё, что имеет значение сейчас.       Слова, правда, причины — все это могло подождать. Могло остаться тайной, унесенной в ту временную петлю, о существовании которой Лололошка теперь почти не сомневался. Неважно, что Эграссель видел, что пережил в том другом «завтра». Важно, что он здесь. Что он любит его. Что он вернулся к нему, пусть и с тенью в глазах и шрамами на душе.       Лололошка осторожно освободился из объятий, стараясь не разбудить эльфа. Он встал с кровати, босыми ногами ощущая прохладу деревянного пола. Одевался тихо, на ощупь, его взгляд все время возвращался к спящей фигуре. Он не требовал ответов. Он просто был рядом. Готовый принять его любым — нежным или жестоким, светлым или несущим в себе отголоски тьмы. Готовый быть его щитом от любого холода, даже от холода самой Смерти...              Потому что в этом горько-сладком клубке чувств, в этой тревоге и этой безграничной любви, заключалась простая истина: Эграссель был его. Его солнцем, его бурей, его завтра и его вчера. И ничто — ни прошлое, ни будущее, ни запреты высших сил – не могло это изменить. Он будет рядом. Дышать с ним в унисон. И этого было достаточно. Пока.