Второй шанс

      Так и текли их дни в Дизмисте — медленно, тягуче, словно смола, вытекающая из трещин в прогнивших балках. Недели сложились в месяцы, отмеченные не сменой сезонов — здесь, в подбрюшье Скайзерна, где царили вечные сумерки, не освещаемые ни звёздами ни кристаллами.       Эграссель, словно садовник, возделывающий хрупкий росток на выжженной земле, пристально следил за каждым изменением. Состояние Джодаха стало чуть более стабильным. Ночные кошмары отступили, уступив место просто беспокойному сну. Взгляд, всегда готовый вспыхнуть немой яростью, теперь чаще затуманивался задумчивостью. Он уже не сидел часами на краю пропасти, а мог, увлечённый, чертить заострённым камнем сложные узоры на полу сторожки, слушая тихий, мерный голос эльфа, рассказывающего о звёздах, что он больше не видел.       Лололошка, оставаясь тенью на периферии этого хрупкого мира, отмечал прогресс с прохладной объективностью охотника. Мальчик учился контролировать всплески ярости.       Те тёмные, бурлящие потоки, что поднимались из глубин, теперь хоть изредка, но встречали внутреннюю плотину, выстроенную терпеливыми уроками Эграсселя. Он не стал святым, нет. В его глазах всё ещё жила та самая, испепеляющая злоба и мстительность обидчикам, но теперь она тлела, а не полыхала. Эграсселю удалось смягчить его, не дать полностью утонуть в негативе, отвести от самой крутой бездны.       Но всему приходит конец. Его... их миссия, определённая Смотрящим, была завершена. Пришло время уходить.

***

      Они чувствовали это заранее. Их "призрачные" формы, столь стабильные все эти месяцы, начали медленно, но неотвратимо терять свою плотность. Сначала это было едва уловимо — лёгкая дымка по краям силуэтов, будто их окутало утренним туманом. Но с каждым часом прозрачность становилась всё явственнее. Сквозь фигуру Лололошки уже можно было разглядеть грубые камни стены, а сияние Эграсселя блекло, словно угасающая звезда.       Конечно это всё было спланировано ими, ведь столь мощные Искры могли поддерживать эти формы сколько угодно.       Джодах, обладавший обострённым, почти животным восприятием, почуял неладное. Он стал тревожным, беспокойным, его взгляд то и дело выискивал их, словно боясь, что они растворятся в воздухе, едва он отвернётся.       И вот настал вечер, когда их формы стали совсем прозрачными, колеблющимися, как марево над раскалёнными камнями. Они стояли перед мальчиком в убогой сторожке, и Эграссель знал, что это последние минуты в этом мире. — Вы уходите, — тихо сказал Джодах. Это не был вопрос. В его голосе не было удивления, лишь горькая, давно ожидаемая констатация факта. Его детское личико, уже утратившее часть былой ожесточённости, снова стало замкнутым и колючим. — Всё в этом мире имеет свой конец, Джодах, — голос Эграсселя звучал прямо в воздухе, тихий и лишённый привычного тембра, но в нём была неподдельная нежность. — Даже эхо. Наше время здесь истекло. — Вы тоже меня бросите, — прошипел мальчик, и в его глазах на мгновение вспыхнул старый, знакомый огонёк ненависти. — Нет, — твёрдо возразил Эграссель. Его полупрозрачная рука потянулась к Джодаху, не дотрагиваясь, а просто останавливаясь в сантиметре от его плеча. — Мы не бросаем. Мы уходим, потому что должны. Но мы не бросаем. Мы были здесь. Мы слушали. И мы запомним. И ты запомни нас.       Джодах сжал губы, смотря в пол. Его худые плечи напряглись. — Что мне теперь делать? — это прозвучало не как жалоба, а как вызов. Вызов миру, судьбе, уходящим призракам.       Эграссель смотрел на него, и вся его эльфийская мудрость, весь груз прожитых лет искали простые, самые важные слова. Самые человечные слова. — Просто старайся быть хорошим, — произнёс он наконец, и эти слова, такие простые, прозвучали в убогой сторожке с силой древнего заклинания. — Всё остальное — не важно. Просто... каждый день, просыпаясь, старайся быть хоть чуточку лучше, чем вчера. И поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Даже если они этого не заслуживают. Особенно — если не заслуживают.       Джодах поднял на него взгляд. В его тёмных глазах бушевала буря — непонимание, сомнение, горечь. Но где-то в самой глубине, под толщей льда, тлела искра. Искра, которую Эграссель сумел разжечь своими словами и действиями. Своей заботой и чуткостью к этому маленькому существу, которое уже так много пережило. И которому ещё так многое предстояло.       В этот момент форма Лололошки, стоявшего в дверном проёме, дрогнула и стала едва заметной глазу. Эграссель почувствовал, как и его собственная сущность начала неудержимо расползаться. — Прощай, Джодах, — прошептал он в последний раз.       Их силуэты дрогнули, как отражение в воде, тронутой ветром, и рассыпались на миллионы мерцающих частиц. Не исчезли бесследно, а словно испарились, растворились в упругом, тяжёлом воздухе Дизмиста. Сторожка опустела. Остался лишь одинокий мальчик, сжавший кулаки так, что побелели костяшки, и тишина, вдруг ставшая оглушительной.       Джодах стоял неподвижно ещё долго, глядя в пустое место, где только что были его призраки. Его сердце, оттаявшее за эти месяцы, снова сжалось в ледяной ком. Но что-то изменилось. Горечь не переросла в ярость. Одиночество не стало приговором. Он повернулся и медленно подошёл к своей жалкой постели в этой холодной сторожке. Теперь ещё более холодной. Из-под груды тряпья он достал небольшую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте, на обложке которой не было ни названия, ни автора.

"Книга Тысячи Демонов".

      Он никому никогда не показывал её, даже Эграсселю. Никогда. Его одержимость знанием, жажда силы, которая могла бы защитить его в этом жестоком мире, не прошла. Она просто ушла вглубь, затаилась, словно спящий зверь.       Теперь будущее юного Ави зависит от ритуала. — Осталось лишь найти демонов... а потом я... А что же мне делать потом?

***

      А в это время, в другом, абсолютно ином месте мультивселенной, совершился переход. Это не было плавным скольжением или резким рывком — для Эграсселя это ощущалось как мгновенное и полное стирание одной реальности и проявление другой. Один миг — он ещё чувствовал под ногами шероховатый, холодный камень Дизмиста, вдыхал его едкий, спёртый воздух, видел перед собой застывшую, напряжённую фигуру Джодаха. Следующий миг — всё это исчезло, будто перечёркнутое гигантской рукой.       Его сознание, ещё не успев перестроиться, зафиксировало полное отсутствие всего. Отсутствие звука. Не тишину, где слышно биение собственного сердца, а абсолютную, давящую глухоту, в которой не существовало даже понятия "звук". Отсутствие воздуха. Его лёгкие инстинктивно сделали вдох, но не встретили сопротивления — ни запаха, ни вкуса, ни самой материи. Лишь чистое, стерильное ничто.       Затем его зрение, отказывавшееся сначала фокусироваться, восприняло окружающее. Они стояли на чём-то твёрдом и прозрачном, будто на гигантской пластине идеального стекла, под которым простиралась бесконечная, неподвижная пустота. Не тьма, не чернота, а именно пустота — отсутствие света, цвета, формы и глубины. Это было похоже на взгляд в забвение, в то место, куда не долетают даже отголоски мироздания. В этом не-пространстве не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Лишь статичная, безвременная пустота, от которой закладывало уши и слезились глаза.       Его собственная сущность, ещё секунду назад бывшая эфемерным призраком, снова обрела плотность и вес. Внутреннее сияние, приглушённое месяцами жизни в облике духа, вспыхнуло с новой силой, отбрасывая призрачные блики на призрачную же "поверхность" под ногами. Золотые крылья за спиной оставались, впрочем, они и не мешали как призрачное тело.       Рядом, уже обретший свою обычную, плотную форму, стоял Лололошка. Его сине-голубые крылья, полностью восстановленные, мерцали в этом лишённом света месте странным, самодостаточным сиянием. Его поза была привычно собранной, но в глазах читалась усталость от бесконечных переходов и та самая, знакомая Эграсселю, решимость идти до конца.       И тогда его взгляд, скользнув по Ло, уловил движение впереди. В центре этой неестественной платформы, словно пятно на чистом холсте, сидела фигура. Она была скована цепями, но это были не обычные железные оковы. Тяжёлые, испещрённые мерцающими рунами звенья, отливавшие ядовито-зелёным, казалось, были выкованы из самой тьмы. Они не просто сковывали тело — они впивались в плоть неосязаемыми когтями, сжимая не только запястья и лодыжки, но и саму магическую сущность пленника. От цепей исходило низкочастотное, почти тактильное гудение — звук пожираемой воли.       Сам пленник был жалким и отталкивающим одновременно. Его когда-то дорогая одежда висела лохмотьями, волосы спутались в грязные космы. Голова была бессильно опущена на грудь. Но даже в этом состоянии унижения от него исходила волна немой и что-ли детской ярости и обиды. Казалось, сама пустота вокруг сгущалась и темнела от его присутствия.       Эграссель, всё ещё пытаясь освоиться в этой давящей тишине небытия, смотрел на это существо. Он чувствовал исходящую от него магию — не тёплую, живительную силу Искры, а нечто холодное, колючее, дырявящее реальность. Ту самую пустотную магию, о которой с таким отвращением рассказывал Ло. Он видел перед собой не просто злодея, а тикающую бомбу, которая могла рвануть в любой момент и поглотить в своей ненависти всё.       Он медленно перевёл взгляд на Лололошку, стоявшего рядом с каменным, невозмутимым лицом, и тихо, почти шёпотом, нарушая оглушительную тишину, спросил: — Это тот, про кого ты рассказывал?       Его голос прозвучал странно приглушённо, будто пустота воровала у него часть звука, не давая ему разлететься.       Лололошка коротко кивнул, не отводя холодного взгляда от Эбардо. — Он самый. Наше новое "сокровище". Готовься, солнышко, — он горько усмехнулся, — похоже, твоё ангельское терпение закончится прямо сейчас.