Часть 2
27 апреля 2025 г., 08:16
Найти клуб оказалось проще, чем она ожидала. Он выглядел именно так, как в её кошмаре: безоконное здание, залитое тусклым красным светом, будто сама кровь текла по его стенам.
Сложно было объяснить Лоре по телефону, почему Клинт не выходит на связь. Слова цеплялись за язык, сплетаясь в неполные оправдания — но правда была слишком тяжёлой, чтобы её проговорить. Наташа пообещала, что разберётся, и отключила телефон прежде, чем собеседница успела задать лишние вопросы.
Перед входом её остановили.
Широкоплечий охранник, безэмоциональный, как автомат, выставил руку, загораживая путь.
— Ваш пропуск? — спросил он глухо.
Наташа молча сжала челюсть. Слишком уставшая, чтобы выносить это. Слишком злая, чтобы объяснять. Она медленно подняла на него взгляд, тяжёлый, колючий. Пальцы привычно потянулись к скрытому под курткой ножу.
И тогда — раздался голос.
— Пропусти её. Она со мной.
Наташа замерла на полудвижении.
Рядом стояла Ванда.
Тонкая, сдержанная, в обычной одежде, словно вся та нестерпимая алость — только плод воображения. Она смотрела на Наташу с мягкой, почти наивной улыбкой — так, как будто не душила её магией, не вбивала кошмары в разум, не заставляла снова переживать сцены, которые Наташа всю жизнь старалась забыть. Как будто не заставила её поверить в смерть лучшего друга.
Улыбка Ванды была слишком чистой для рук, запачканных тем, что она сделала.
Но Наташа… Наташа могла забыть об этом. На мгновение. Пока не узнает правду.
Охранник, не задавая вопросов, уступил дорогу. Легкий кивок Ванде был знаком уважения или страха — Наташа не знала, да и не собиралась выяснять.
Она молча прошла внутрь, ощущая, как след от чужого взгляда обжигает спину.
Слишком много воспоминаний, слишком много вопросов.
Рука Ванды ложится на её талию — медленно, будто между делом, как-то слишком буднично для жеста, от которого Наташу передёргивает. Она сдерживает порыв отшатнуться, вонзая зубы в внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как тонкая кожа там рвётся, отдаваясь металлическим привкусом крови.
Её мутит. От прикосновения. От запаха чужого парфюма, который слишком сладкий, слишком приторный для этого места. От самой Ванды.
Позвоночник выпрямляется в миг, мышцы напряжены, словно натянутые тросы, готовые в любой момент сорваться в действие. Ладони чуть дрожат от сдерживаемого желания сорвать эту руку, вывернуть, сломать кости, заставить Ванду запомнить, что значит трогать её без разрешения.
Но Наташа не двигается. Пока.
Ванда ведёт её в сторону — мимо столов, обитых потрескавшейся кожей, мимо стен, облупленных и насквозь пропитанных сигаретным дымом.
Останавливается у невзрачной двери.
Безымянная дверца скрипит, и внутри их встречает мрачная комната: ржавая мебель, тусклая лампочка под потолком, пыльный воздух с запахом сырости и старого железа. Здесь не было камер. Здесь не будет свидетелей.
Что она задумала?
Наташа машинально проверяет вес пистолета на талии, успокаивая себя сознанием, что сталь всё ещё там. Тяжёлая, надёжная, ждущая приказа.
Ванда садится первая, небрежно развалившись на диване, положив одну ногу на другую, раскинув руки вдоль спинки — словно хозяйка положения, словно это она управляет сценой.
Наташа занимает место напротив, сохраняя между ними максимальную дистанцию, насколько позволяют обшарпанные стены. Она сидит прямо, словно пружина, в её взгляде читается лишь холодный интерес.
— Перейдём сразу к делу? — её голос звучит отрывисто, без намёка на дружелюбие.
Ванда лениво кивает.
— Где Клинт Бартон?
Ванда на миг задерживает дыхание — едва заметно, но Наташа замечает всё.
Тонкие губы прижимаются друг к другу, взгляд скользит в сторону. Она будто бы избегает её глаз… но нет. Ванда слишком хорошо играет.
И всё-таки — когда она поворачивается обратно, улыбка на её лице кажется фальшивой, нарисованной для сцены.
— Там же, где и мой брат, — говорит она с лёгкой насмешкой. — Разве Фьюри тебе не сообщил?
Скулы Наташи напрягаются. Она ловит себя на том, что пальцы сжимают подлокотник дивана с такой силой, что костяшки белеют.
— Я задаю вопросы, — говорит она глухо.
— На которые я не обязана отвечать, — мягко парирует Ванда, — Мы ведь не на допросе, правда?
Она улыбается шире, словно наслаждается происходящим.
Наташа чувствует, как раздражение поднимается по её позвоночнику, цепкой липкой змеёй. Она подавляет желание выстрелить ей между глаз.
Вместо этого она опускает голову, стирая ладонью уставшее лицо, заставляя себя дышать ровнее. Воздух в комнате кажется густым, липким. Разговор будет долгим. И отвратительным.
— То, что я видела, — произносит Наташа, поднимая глаза, — это твоих рук дело?
Ванда приподнимает брови.
— А что именно ты видела? — её тон слишком невинный, чтобы быть искренним.
— Много чего, — отрезает Наташа, — Смерть Клинта. Красную Комнату. Сон… с твоим участием.
Она убирает руку от лица, проводя ею по горлу, пытаясь стряхнуть липкое чувство. Тошнота подступает к горлу, предательская и чужая. Наташе почти никогда не бывает плохо — её тело закалено годами подготовки, её психика — натренирована до автоматизма. Но сейчас… Всё тело будто сопротивляется происходящему.
— Приятный был сон? — спрашивает Ванда, с ухмылкой склонив голову на бок.
Наташа улыбается криво, холодно.
— Жаль, что я не успела перерезать тебе глотку хотя бы во сне, — бросает она.
Ванда изображает обиду: надувает губы, словно маленькая девочка, потерявшая конфету. Театрально взмахивает рукой.
Всё в глазах Наташи начинает расплываться. В ушах звенит. Воздух дрожит.
В голове, как чужой голос, разносится мысль:
«Они повсюду. Наблюдают. За тобой. За мной. За Фьюри.»
Наташа резко моргает.
— Откуда ты знаешь о Фьюри? — спрашивает она резко, вцепившись взглядом в Ванду.
Ванда отмахивается, будто Наташа — назойливая муха.
— Сбой в системе, — бормочет Ванда, явно не обращая внимания на её слова.
— Что ты сказала? — Наташа наклоняется вперёд, сжимая подлокотник кресла до скрипа.
Ванда не удостаивает её ответом. Вместо этого она встаёт. Медленно, с ленивой, вызывающей грацией поправляет складки своего до абсурда короткого платья, словно невзначай оголяя ещё больше чуждой этой обстановке бледной кожи. Каждое её движение — издёвка. Презрительная демонстрация власти.
Она неторопливо подходит к Наташе, не сводя с неё взгляда. Держится слишком близко, будто нарочно стирая все границы приличия.
Когда Наташа отодвигается, холодным, чётким жестом отчерчивая дистанцию, Ванда только ухмыляется и, чуть склонившись, словно намеренно пересекает эту невидимую черту. Тепло её тела волной ударяет в лицо, обжигая кожу через тонкую ткань кожаной куртки. Слишком близко. Слишком нагло.
Чудачка.
Слово мелькает в голове Наташи, едкое, как плевок.
Ванда усмехается, будто услышала. Нет — точно услышала.
— Чудачка? — её голос сладковато-обиженный, наполненный наигранной нежностью. — Я ведь стараюсь быть милой, а ты…
Наташа хмурится, не в силах скрыть раздражение. Она опускает взгляд — короткий инстинктивный жест, за которым обычно следовало убийственное движение. Но сейчас её тело застывает. Внутри начинает медленно закручиваться пружина ярости — не бурей, нет, — густой, вязкой ненавистью, стекающей по позвоночнику ледяными каплями.
Она открывает рот, чтобы бросить резкость, чтобы разорвать эту липкую тишину острой фразой — и осекается.
Что-то не так.
Щелчок внутри сознания. Ощущение грязных пальцев, вгрызающихся в мысли.
И только тогда приходит осознание.
Ванда читает её мысли.
Не угадывает. Не догадывается. Читает — легко, небрежно, с той пугающей простотой, с какой кто-то чужой мог бы перелистывать страницы забытого дневника, выискивая самые болезненные места.
Наташа невольно замирает.
Тишина вокруг становится тяжёлой, почти осязаемой. Казалось, воздух застывает в ожидании.
Сколько уже украдено?
Все её воспоминания о Клинте — доверчивые, редкие моменты, которые она хранила глубже, чем любую тайну.
Все её разговоры с Фьюри — те, что казались безопасными в мыслях, но теперь, вероятно, были вскрыты, обнажены. Все её страхи. Её планы. Её уязвимости — всё, что она годами прятала за хладнокровной маской.
Всё теперь валялось на грязной ладони чужой власти.
Наташа ощущает, как внутри что-то рвётся. Как одна за другой трещат тонкие, измотанные нити самоконтроля. Как ломается её внутренняя целостность, превращая её в марионетку — жалкую, предсказуемую, с обнажёнными нервами.
Марионетка с порванными нитями, дёргающаяся в пустоте.
И Ванда.
Она стояла перед ней — нет, над ней — холодная, тихая, с этой противной тенью улыбки на губах, наслаждаясь зрелищем.
— Я лишь слегка подправила твоё сознание, — произносит Ванда, опуская голос до интимного шёпота, — Иначе как бы мне удалось привести тебя сюда, без лишних вопросов?
Наташа стискивает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя на коже болезненные полумесяцы. Боль помогает держать себя в руках.
— К слову, — Ванда медленно проводит пальцем по воздуху вдоль линии её щеки, не касаясь, но угрожающе близко, — Всё, что я вижу в твоей голове… сущий ад.
Наташа резко дёргается, не выдержав. Тело само хочет оторвать эту руку, выбить из Ванды всю фальшивую нежность.
— Ты копалась в моей голове? — хрипло, почти с шёпотом спрашивает она.
Ванда улыбается, разваливаясь на диване, словно после особенно удачного спектакля.
— И продолжаю это делать, — отвечает она, небрежно, как будто речь идёт о чём-то обыденном, вроде чтения меню в кафе.
Она выглядит настолько довольной, что в груди у Наташи вспыхивает ещё одна вспышка ярости — тяжёлая, сковывающая дыхание. Но убить её сейчас означало бы подарить Ванде триумф. И потерять Клинта.
Ванда наслаждалась каждой секундой её внутреннего надрыва. Как паук, растягивающий удовольствие перед тем, как всадить жало.
Мерзкая. Отвратительная.
Эта сцена — её работа. Наташу заманили ложью. Заставили поверить в смерть единственного человека, которому она безоговорочно доверяла.
Извратили её боль, превратили воспоминания в оружие против неё самой.
Наташа опускает голову, борясь с собой, заставляя ярость сжаться в плотный чёрный комок в груди.
И тут Ванда, словно почуяв момент, тихо говорит:
— Я… — заминается, опуская взгляд, на мгновение теряя привычную маску, — Я просто не знала, как ещё до тебя достучаться. Мне… сложно говорить с людьми. Сложно быть… нормальной.
Именно сейчас Наташа улыбается. И это не её обычная улыбка. Это что-то опасное, искривлённое болью и презрением.
— И ты решила сломать меня? — её голос срывается, хрипит. — Показать мне смерть моего лучшего друга, чтобы я обратила на тебя внимание?
Ванда пожимает плечами, легко, как будто речь идёт о споре в продуктовом магазине.
— Я искала твою слабость, — говорит она тихо. Взгляд становится на секунду серьезным. — Их оказалось меньше, чем я думала. Даже у человека с таким… тяжёлым прошлым, как у тебя.
***
Наташа вела машину, чуть сильнее обычного сжимая руль. Мягкий гул двигателя, ритмичное постукивание поворотников — всё вокруг казалось слишком обычным для того, что происходило. На заднем сиденье её автомобиля, аккуратно пристёгнутая ремнями безопасности и с наручниками на запястьях, сидела Ванда. Не сопротивлялась. Не пыталась вырваться. И это казалось Наташе гораздо более тревожным, чем если бы она взбрыкнула и устроила драку. Между ними была договорённость. Временный союз, продиктованный необходимостью. Им нужно было двигаться в одном направлении, работать против общего врага. Но доверие — совсем другое дело. Наташа не собиралась терять бдительность. Особенно с кем-то вроде Ванды. До этого момента Ванда была сложной. Колючей. Той, кто при каждом удобном случае пыталась вырваться, поставить под сомнение любое слово. И теперь — вот так, молча, без лишних движений, позволить себя связать? Это было… неправильно. Раньше Ванда не проявляла и капли уступчивости. Раньше она была другой. Колючей. Дикой. Непредсказуемой в своих действиях настолько, что её невозможно было предугадать. Она не подчинялась ни уговорам, ни угрозам. Ни слабости, ни страх не цепляли её. И теперь это молчаливое подчинение? Эта подчёркнутая покорность? Нет. Это была не слабость. Это была расставленная ловушка, только Наташа ещё не понимала, где именно захлопнется капкан. В машине долго царила тишина, натянутая, как леска под водой. Наташа ловила себя на том, что почти слышит биение своего сердца в висках. И всё-таки именно Ванда первой нарушила молчание: — Я видела в фильмах, что обычно связывают послушных… — она чуть наклоняет голову вбок, словно обдумывая свою следующую реплику, — Значит, ты доминантная женщина, Наташа? Наташа чуть сильнее вжала педаль газа. Тёплая волна раздражения прошла по телу. Какого чёрта? Почему именно сейчас? Почему эти слова звучат так… неуместно? — Какие фильмы ты смотрела, чтобы знать об этом? — спросила она, не оборачиваясь. На миг в зеркале заднего вида она ловит отражение Ванды — глаза полуприкрыты, губы изогнуты в тонкой ухмылке. — В Гидре нам мало позволяли. Но иногда мы сбегали, — Ванда говорила почти равнодушно, как будто описывала чужую жизнь. — Прятались у магазинов. Иногда включали витрины. Иногда ловили обрывки рекламы, сцен из фильмов. Я видела… кое-что. Наташа сжала зубы. Она всегда знала, что у Ванды было тяжёлое прошлое, знала об экспериментах, об изоляции, об ужасах, которые творили в Гидре. Но видеть перед собой человека — живого, улыбающегося, слишком юного для всех пережитых кошмаров — было совсем другим. Молчание повисло между ними. Ванда смотрела в окно, а Наташа думала: что ещё она о ней не знает? Как много всего не рассказано, не понято? — Сколько тебе лет, Ванда? — спросила она после долгой паузы. — Двадцать один, если верить моим документам, — ответила Ванда и слегка пожала плечами, от чего наручники неприятно звякнули. — Хотя, если честно, я не очень хорошо помню, что было после тринадцати. Наташа краем глаза посмотрела в зеркало заднего вида. Лицо Ванды оставалось спокойным, но что-то в её голосе дрогнуло. Как будто те годы были стёрты из памяти вместе с чем-то важным. Может быть, вместе с ней самой. Бедный ребёнок. — Да. В Соковии бедные жили бок о бок с голодными. Особенно в моём районе. Наташа резко выпрямилась, отрываясь от своих мыслей. Она прекрасно знала, что это значит. Ванда снова читала её. Листала её разум, как чужую, потрёпанную книгу. — Ты снова читаешь мои мысли? — спросила она, стараясь говорить спокойно, но раздражение прорывалось наружу. Ванда снова улыбнулась, глядя на дорогу за окном: — Ты не запрещала. Так легко. Так нагло. Как будто вторгаться в чужое сознание было её правом. Наташа крепче сжала руль, пытаясь заглушить растущую внутри ярость. Общая цель. Помни о цели. Иначе она сейчас развернёт машину, вытащит Ванду из салона и оставит её на обочине.***
— Она позволила тебе связать себя? — спросил Фьюри, в упор глядя на Наташу поверх стола. Его голос был ровным, но в нём сквозило недоверие. Он не отрывал взгляда от девушки, сидящей напротив — худощавой, юной, с распущенными каштановыми волосами, тихо поглаживающей ремень наручников на своих запястьях. Ванда смотрела на них широко раскрытыми глазами, невинными, будто детскими. Она выглядела так, словно не понимала, где находится и зачем. Ребёнок, мелькнуло в голове у Наташи. Сломанный ребёнок. — Она хочет найти своего брата, — сказала Наташа спокойно. — И у нас почти общая цель: предотвратить дальнейшие смерти, собрать команду и вытащить Бартона. Она говорила уверенно, но внутри оставалась напряжённой. Потому что её “доверие” к Ванде… было призрачным. Наташа, если бы честно призналась себе, не доверила бы Ванде даже свою старую зажигалку, не то что свою жизнь. Разве что жизнь Пьетро, её брата — и то лишь потому, что для Ванды он был всем. Фьюри долго молчал, сжав губы в тонкую линию. Его глаза, острые, уставшие, опытные, метались между Наташей и Вандой. Наконец он коротко кивнул, и, не говоря больше ни слова, обошёл стол и сел напротив Ванды, медленно и нарочито, как человек, который знает цену каждому движению. Наташа осталась стоять чуть поодаль, в тени, прижавшись к стене. Её рука инстинктивно легла на бедро — там, где обычно находился скрытый нож. Просто чтобы чувствовать сталь под пальцами. Просто чтобы напомнить себе: ни на секунду нельзя терять осторожности. Ванда подняла глаза и одарила Фьюри вежливой, почти наигранной улыбкой. — Здравствуйте, мистер Фьюри, — произнесла она с вкрадчивой мягкостью, будто произнося заученную реплику на чужом языке. И всё было бы слишком красиво — если бы не последовавшие за этим минуты. Разговор быстро перешёл на повышенные тона. Фьюри давил, Ванда отвечала коротко, упрямо, с каждым вопросом всё больше раздражаясь. Она сидела как пружина, готовая в любую секунду распрямиться. Когда Фьюри намекнул, что ей нельзя доверять, Ванда больше не сдержалась. Волна силы сорвалась из неё, ударив в стены комнаты: стол отлетел в сторону, стулья опрокинулись, зеркала наблюдения зазвенели в рамах. Наташа метнулась вперёд на автомате, уже доставая нож, но остановилась. Фьюри тоже не дёрнулся. Он сидел спокойно посреди этой разрушенной комнаты, глядя на Ванду так, будто всё происходящее — лишь очередная неизбежная сцена в длинной пьесе. Ванда тяжело дышала. Её волосы прилипли ко лбу, пальцы дрожали от напряжения. И всё же, спустя несколько долгих секунд, она заговорила. Уже тише, осипшим голосом, в котором сквозила странная, тревожная решимость: — Я не собираюсь работать с вашими Мстителями, — сказала она, не сводя взгляда с Наташи. — Мне всё равно, кто из них погибнет… Если придётся выбирать — я спасу только её.
