give me a reason to hate you

Наташа проснулась от оглушающего шума. Не тревожного — просто слишком громкого, резкого, как чужой голос в слишком раннем утре. Она с трудом приоткрыла глаза, вслушиваясь в ритм: музыка. Бас, что отдавался в груди. Кто-то смеялся. Кто-то, у кого не было ни чувства такта, ни понятия о нормальных утренних часах. Она вытянула руку — нащупывая рядом. Пусто. Одеяло сбито. Матрас холодный с одной стороны. Отсутствие Ванды внезапно ощущалось особенно сильно, как отсутствие звука в наушнике, когда ты только что слушал музыку. Проморгавшись, Наташа встала и натянула первое, что попалось под руку. Голова всё ещё была тяжёлой, как после долгого сна в неправильной позе. Она зевнула, и, не удосужившись ни подумать, ни осмыслить, куда именно идёт, вышла из комнаты. И вот теперь она стоит на пороге кухни. В башне Старка. На кухне. Что само по себе уже абсурд — у него вообще есть кухня? Сцена перед ней выглядела… не так, как она ожидала. Тони и Пьетро устроились у стойки с кружками кофе, пока из колонок лилась громкая музыка, в которой почти невозможно было различить слова — только бит. И, несмотря на весь шум, посреди кухни у плиты стояла Ванда. Спокойная. Сосредоточенная. Готовящая. Это зрелище само по себе казалось почти сюрреалистичным. Наташа медленно подошла ближе, останавливаясь позади. Она слегка наклонилась, чтобы заглянуть через плечо Ванды. Та не вздрогнула и не обернулась — как будто знала, что она здесь с самого начала. — Блинчики? — тихо спросила Наташа, слегка хрипло после сна. Ванда повернула голову к ней, не прекращая двигать лопаткой по сковороде. — Старк назвал это панкейками, — сказала она. — Но, по-моему, это блины. — Звучит как Старк, — фыркнула Наташа. Она наблюдала, как Ванда аккуратно переворачивает один из блинчиков, стараясь не прожечь. Движения были точные, хотя и немного неуверенные — словно она всё ещё не до конца доверяет кухонной плите, но очень старается показать, что умеет с ней справиться. — Ты часто готовишь? — спросила Наташа, наклонившись чуть ближе. — Нет. Раньше — иногда, — ответила Ванда, пожав плечами. — Но не для кого было. Теперь… — она замялась, — Иногда хочется. Иногда хочется. Простой ответ. Но в нём что-то зацепило Наташу: сама мысль о том, что у кого-то вроде Ванды есть желание делать что-то настолько… обыденное. Не разрушать, не читать мысли, не спорить с богами, а просто — готовить блины. Она впервые поймала себя на мысли, что ей приятно наблюдать за этим. И даже приятно — стоять рядом. — Давай я подрежу фрукты, — предложила Наташа. Ванда взглянула на неё. В глазах — немного удивления, немного мягкости. Затем она кивнула. — Только не ешь половину по пути. Наташа усмехнулась и двинулась к столу. Музыка всё ещё звучала, но уже не казалась такой оглушающей. Может быть, дело было не в децибелах, а в том, что ей вдруг стало спокойно. Или, может быть, в Ванде.

***

После завтрака Наташа зашла в лабораторию. Её шаги были почти неслышными — привычка, оставшаяся с тех времён, когда даже дыхание приходилось прятать. Она остановилась у порога, оглядела помещение. Пространство было залито мягким голубым светом: в центре парил объёмный голографический шар, вращаясь с медленной грацией. Внутри мерцали линии кода и тонкие, как волос, цепи энергии, переплетаясь и исчезая в глубине голограммы. Старк стоял у консоли, что-то быстро набирая, пальцы едва касались стеклянной поверхности. Он был погружён в процесс до такой степени, что, кажется, не заметил её появления. Бэннер, напротив, сидел чуть в стороне с планшетом в руках, уставившись в таблицы, явно не в восторге от того, что видел. — Как успехи? — спросила Наташа спокойно, но с оттенком скепсиса, который сложно было не уловить. Бэннер усмехнулся неровно, будто вопрос задел его за что-то слишком живое. — Не уверен, можно ли это вообще назвать успехом, — сказал он, оторвав взгляд от экрана. — Мы балансируем где-то между научным прорывом и полным безумием. — У тебя нет воображения, Брюс, — не оборачиваясь, вставил Тони. — Камень разума оснащён невероятным объёмом данных. Если использовать его правильно — подчёркиваю, правильно — можно создать нейросеть, способную самостоятельно обучаться и принимать решения. Интеллект, который будет управлять моими костюмами не хуже меня самого. А может и лучше. Он говорил быстро, с огнём в голосе, не без самодовольства. Он верил в свою идею, и это было заметно. Наташа скрестила руки на груди, сделала шаг ближе, вглядываясь в голубое свечение шара. Всё это напоминало ей нечто древнее и опасное. Что-то, что люди придумали, чтобы доказать себе, что могут быть как боги. — Интеллект для костюмов, — медленно повторила она, почти как бы для себя, но достаточно громко, чтобы её услышали. — И ты думаешь, что Камень разума подойдёт на эту роль? — А почему нет? — Тони наконец повернулся. — Мы же не собираемся устраивать апокалипсис. Это просто технология. Ресурс. Ресурс. Слово, звучащее слишком легко для такой силы. — Ты, похоже, считаешь, что можешь обращаться с Камнем, как с отверткой, — сказала Наташа, не отводя взгляда от голограммы. — Просто ещё один инструмент в твоих руках. Бэннер повернул к ней голову. В его лице было что-то вроде извиняющегося напряжения. — У тебя на лице написано, что ты сомневаешься в правильности наших действий. Наташа чуть прищурилась. — Так ты тоже умеешь читать мысли? — её голос был тихим, но резким, как удар ножа. Она сама не ожидала, как раздражённо это прозвучит. Брюс моргнул, нахмурился. — Что?.. Нет, конечно. Прости. Просто… ты выглядишь обеспокоенной. Она ничего не ответила. Только смотрела на голограмму, как будто там, в этих мерцающих спиралях, было зашифровано нечто большее, чем они могли осознать. Зазвонил телефон. Звонок был короткий, почти вежливый, но в лаборатории он прозвучал, как выстрел. — Это Пеппер, — сказал Старк, глянув на экран. Его голос мгновенно стал мягче, почти домашним. Он взял трубку, и, прикрыв телефон плечом, вышел из лаборатории, бросив через плечо: — Постарайтесь не взорвать мир, пока я разговариваю. Дверь за ним закрылась. Наташа осталась в тишине, слушая, как гудит аппаратура, и глядя на вращающийся шар. Ей показалось, что он смотрит на неё в ответ. Или, может быть, это уже она начала видеть угрозу там, где её ещё не было. А может быть, она просто больше никому не верила. — Значит, чтение мыслей, да? — Брюс не отрывается от планшета, но тон его выдает: он слушал, он анализировал. — Я не представляю, как много всего таится в этой ведьме. Но… она действительно читает твои мысли, верно? Наташа не сразу отвечает. Медленно идёт к ближайшему стулу, садится. Её движения спокойны, но напряжение проскальзывает в каждом жесте, в том, как она сжимает пальцы в кулак прежде, чем положить ладони на колени.  Она не видит в этом ничего особенного.  Сила Ванды — непостоянная, неуправляемая, скорее, спонтанная. И в этом настоящая угроза. Она не выбирает, чьи мысли читать. Не всегда. Иногда кажется, что Ванда сама не знает, где заканчивается её сознание и начинается чужое. Но в этой работе — если её вообще можно назвать работой — подобная особенность может быть даже полезна. Удобна. Особенно если ты не боишься быть прозрачной. — Это не так драматично, как ты думаешь, — спокойно сказала она. — Она не всегда контролирует свои силы. Это и есть настоящая проблема, а не чтение мыслей. Чтение… на самом деле, если честно, иногда это даже удобно. Для такого рода работы, как у меня. Быстрое понимание, отсутствие лишних слов. — И ты считаешь это нормальным? — спросил он, наклонив голову. — Я не считаю, что в нас есть хоть что-то нормальное, — пожала плечами Наташа. — Но я её не виню. Он слегка улыбается. Почти мягко. Почти снисходительно. — Это любовь, агент Романофф? Она смотрит на него спокойно. Выдерживает паузу. — Любовь для детей. А это — инструмент. Качество, которое может быть полезным. Всё остальное не имеет значения. Брюс, кажется, не верит. Или просто читает между строк. Наташа привыкла к этому взгляду — внимательному, но не осуждающему. И всё равно от него хочется отгородиться. Нет, это не любовь. Не в том смысле, который они все привыкли вкладывать в это слово. Это нечто другое. Что-то пугающее своей неуловимостью, своей зыбкостью. Ванда — непредсказуемая, сильная, слишком эмоциональная. И при этом почти бесстыдно искренняя. Иногда Наташа ловит себя на том, что завидует ей. — И ты доверяешь ей? — спрашивает Брюс. Вопрос простой. Слишком прямой. — Доверие — это тоже инструмент, — отвечает Наташа. — Которым ты позволяешь ей пользоваться? Он попадает в цель. Метко. Слишком. Она моргает. Один раз. Затем отводит взгляд. Это выбило её из равновесия. Не внешне — она всё ещё сидела неподвижно, ни один мускул не дрогнул. Но что-то внутри дернулось.  Она мало кому доверяет. Даже Клинт, даже после всего, что между ними было, теперь вызывает у неё сомнение. Не потому что злилась — а потому что не была уверена, можно ли снова ему доверять. Фьюри исчезает без предупреждения. Локи пропал.  В команде, собранной из уцелевших, доверие казалось скорее блажью, чем необходимостью. А теперь Ванда. Девочка с силой, которую никто не понимает. Которая с самого начала воспринималась как угроза. С болью, которую никто не может измерить. С глазами, в которых не отражается ни страх, ни ярость, ни жалость.  Как оружие, которое само не знает, на кого нацелено.  Наташа не доверяет ей. Не доверяет никому. Иногда — даже себе. — Похоже, ты не поняла, о чём я, — говорит Брюс. — Она читает твои мысли. Постоянно. Ты ей позволяешь. Это — форма согласия. Или доверия. Разве нет? Она долго молчит. За спиной гудит техника, где-то в соседнем помещении что-то жужжит, капает, щёлкает. Пространство лаборатории — стерильное, белое, как операционная. Здесь не должно быть чувств. — Я не позволяю, — говорит она наконец. — Я просто… не мешаю. — Почти то же самое. Он не давит. Но говорит так, будто хочет, чтобы она подумала об этом позже, в тишине. Когда будет поздно притворяться. Наташа отворачивается. В голове всё гудит. Голос Брюса, слова Ванды, пустота между всем этим. Доверие — слишком хрупкое. Слишком опасное. Особенно, когда его навязывают. Старк вернулся спустя несколько минут. Телефон он уже убрал, но на лице оставалось лёгкое раздражение. Не такое, которое сопровождает серьёзные проблемы. Скорее — типичное, повседневное. Кто-то что-то забыл, кто-то что-то не сделал, и теперь «гений, миллиардер, плейбой и филантроп» вынужден устраивать очередной пожарный разбор. — Всё нормально? — спрашивает Наташа, не оборачиваясь. Она всё ещё сидит, скрестив ноги, спина прямая, взгляд устремлён в пустую точку на голографическом экране. — Относительно, — отвечает Тони, подойдя ближе. — Летучее совещание по поводу фонда. Я же говорил: поставьте на автоплатёж. Никто не слушает. — Может, ты просто любишь, когда всё от тебя зависит? Он усмехается, и Наташа слышит, как он что-то настраивает. Пальцы пробегают по экрану. Свет голубого шара пульсирует, меняется. — Конечно. Кто ещё, если не я? Ты же видела, что случилось в Нью-Йорке. Нас бросили. Фьюри исчез. ЩИТ сгнил изнутри. Ты хочешь доверять какому-нибудь новому бюрократу? Или надеешься, что Тор всё решит своим молотом? — Я вообще ни на что не надеюсь, — тихо говорит Наташа. Он на секунду замирает. Потом снова продолжает набирать данные. — Потому ты и здесь, да? Потому ты не ушла после всего. Не ушла, даже когда Локи влез в голову Бартону. Даже когда Коулсон… Он не заканчивает. Не надо. — Мы ведь даже не знаем, где теперь Локи, — произносит она. — Кто он теперь. Что он может. — Именно. Поэтому я создаю это. Тони машет рукой в сторону голограммы. — Искусственный интеллект, — уточняет Наташа. — Защитный механизм, — поправляет он. — Костюмы — это только оболочка. Я хочу, чтобы у нас был мозг, понимаешь? Что-то, что будет быстрее нас, хладнокровнее, точнее. Без всяких вспышек эмоций. Без предательств, без… боли. Только расчёт. Чистая логика. Она смотрит на него внимательно. Долго. Потом, мягко: — И ты правда думаешь, что что-то, рождённое из камня Разума, будет лишено эмоций? Он улыбается, не отрываясь от экрана. — Я думаю, если мы не попробуем, то очень скоро некому будет вообще думать. В голосе нет бравады. Только усталость. И отчаянная попытка контролировать хоть что-то. Наташа встаёт. Проходит мимо него, не прикасаясь, но задерживается рядом. — Контроль — это иллюзия, Тони. — Иллюзия может спасти тебе жизнь, — отвечает он. — А может убить. Смотря, кто ей управляет. Она кивает. Словно соглашается. Но в глазах — тревога. И понимание, что эта голограмма перед ними может быть не просто оружием, но началом конца.