Часть 6
4 мая 2025 г., 18:39
Наташа входит в палату бесшумно, словно боится нарушить хрупкое равновесие тишины, которая тут установилась. Комната полутёмная, задернуты жалюзи, на прикроватной тумбочке — стеклянный стакан с недопитой водой и свернутый в комок больничный плед. Её предупредили, что он без сознания, но на деле Клинт сидит на краю кровати, опершись локтями о колени и прижав ладони ко лбу. Движения медленные, дыхание шумное. Он выглядит так, будто старел слишком быстро последние несколько дней — выжжен изнутри.
Он не смотрит на неё, даже когда она приближается. И всё равно говорит первым.
— Я рассказал ему всё о ЩИТе.
Голос хриплый, будто давно не говорил или говорил слишком много.
Наташа останавливается. Слова звучат как признание, приговор и мольба одновременно. Она медленно приближается и осторожно произносит:
— Ты был не в себе.
В этом нет осуждения. Только факт. Только попытка дать опору.
Он отводит ладони, поднимает глаза — и их взгляды встречаются. В его глазах она видит ту самую бездну, которая появляется у каждого, кто понял, что кто-то вторгся в его разум и нашёл там что-то, чего он сам не хотел бы видеть.
— Не пытайся меня оправдать, — говорит он тихо, почти равнодушно, и от этого становится только хуже.
Наташа поджимает губы. У неё есть, что ему сказать. Она знает, какие слова могли бы смягчить, увести его от этой внутренней коррозии, унять вину, предложить другой взгляд. Но он не хочет этого. Он не готов.
Вместо слов она просто присаживается рядом, так, чтобы не касаться — но быть рядом. Достаточно близко, чтобы он знал: она здесь.
Он делает вдох, будто собирается продолжить, но выдыхает с натянутой усмешкой:
— Это был ужасный опыт.
Он говорит почти легко, как будто шутит. Но ни в голосе, ни в лице нет лёгкости. Только обломки.
Она кивает. Не потому что соглашается — а потому что признаёт: да, это было адом. И он выбрался.
Клинт откидывается назад, уставившись в потолок. Солнечные полосы прорываются сквозь жалюзи, расчерчивая его лицо. Он кажется старше. Одиноким.
Главное — он жив. Он здесь. Они вернули скипетр. Остался только тессеракт. Всё ещё может быть в порядке. Возможно.
Но сейчас — не об этом. Сейчас — просто сидеть рядом. И быть для него тишиной, в которой можно начать возвращаться к себе.
***
— Думаю, вам стоит остаться здесь, — произносит Старк, осматривая комнату с лёгкой гримасой. — Подготовиться. Или хотя бы… собраться с мыслями, не знаю. К слову, Коулсон мёртв. Последние слова даются ему тяжело — это слышно. Будто он всё ещё надеется, что информация окажется ошибкой. Что кто-то опровергнет её. Что Фьюри вдруг войдёт в комнату и скажет, что всё под контролем. Но этого не происходит. Коулсон. Имя отзывается глухо, как удар под рёбра. Он работал в ЩИТе дольше Наташи. Он знал больше, чем говорил. Он всегда был… не просто солдатом. Ценил порядок, верил в людей. Был до невозможности вежлив — и до глупости предан идее. Особенно Роджерсу. Он был фанатом, каким-то наивным, но честным. Наташа знает, что Фьюри солгал о карточках, пропитанных кровью. Знает, что это манипуляция. Но это не отменяет того, что Коулсон действительно погиб. И что кто-то должен за это ответить. — Не у всех из вас есть куда возвращаться, — продолжает Тони, уже чуть увереннее. — Я это понимаю. Да и мы с Брюсом… — он кивает в сторону пустого лабораторного угла, — мы должны изучить скипетр. Понять, с чем имеем дело, — он бросает взгляд на Ванду, — А потом ты сможешь его уничтожить. В комнате сразу становится напряжённее. Тор, стоящий у окна, поворачивается медленно, с тем выражением, которое говорит о сдерживаемом гневе: — Она не будет его уничтожать. — Почему? — не отрывая взгляда, спрашивает Старк. — Боишься, что он был важен в каком-то твоём космическом пророчестве? — Это Камень Бесконечности, — отрезает Тор. — Он не просто артефакт. Он — часть порядка Вселенной. Космический принцип. Их нельзя просто «уничтожить», как ты уничтожаешь файлы на сервере. Ванда хмурится, её глаза сверкают — не от способностей, а от обиды: — Ты говоришь о «порядке»? Это говорит бог, который прибыл на Землю с молниями и угрозами? Ты действительно думаешь, что этот порядок работает? Тор подходит ближе, и в его голосе впервые слышится что-то похожее на усталость: — Асгард может защитить Тессеракт. Я заберу его. Но Камень Разума… пусть остаётся у вас. Возможно, вы сделаете с ним то, на что не способен никто из нас. Но уничтожить — значит вмешаться в ткань будущего. В то, что ещё не свершилось. Я не позволю вам играть в богов, даже если вы уверены, что поступаете во благо. Ванда тихо смеётся, отводя взгляд: — Бог, запрещающий другим быть богами. Как трогательно. Старк хлопает в ладони один раз — резко, намеренно: — Отлично. Классный спор, философский. Но давайте сделаем шаг назад, — он делает вдох, почти театрально, но без привычного сарказма, — Я выделю каждому комнату. Успокоимся. Потом — Локи, Тессеракт, Скипетр, судьба человечества. По очереди. Он выходит первым. За ним — Брюс, с видом человека, который хотел бы быть где угодно, только не здесь. Тор бросает короткий взгляд на Ванду — и уходит молча. Наташа остаётся в комнате ещё на секунду. Она смотрит на Ванду. Девушка не глупа. Совсем не так наивна, как казалось сначала. Она говорит резко, но по делу. Её страх — настоящий. Возможно, она понимает этот Камень лучше всех здесь. И всё же Наташа ей пока не доверяет. — Какая глупость, Наташа, — раздражённо произносит Ванда. — Я показала тебе всё. А ты всё ещё мне не веришь? Разумеется, она читает её мысли. Наташа даже не удивляется. Не злится. Это уже почти привычно — как факт. Как неприятная погода. — Не всё, — спокойно отвечает Наташа. — Ты показала то, что нужно было. Это даже не обвинение — скорее, напоминание. Факт. Но Ванду это выводит из равновесия. — Боже, вы все здесь параноики. — Голос поднимается, звучит не просто обиженно — почти отчаянно. — Я спасла Клинта. Я остановила падение вашей летающей крепости. Если бы не я, половина команды погибла бы ещё в первом акте этой войны. И всё равно… никто не может мне просто поверить? Она смотрит на Наташу, как будто ища не признания — одобрения. Подтверждения. Сигнала, что ей хватит быть на грани. — Неужели нельзя дать хоть каплю доверия? — почти выкрикивает она. Пауза повисает в воздухе. Напряжение — почти физическое, плотное. — Успокойся, Вандс, — вмешивается Пьетро, тихо, но достаточно твёрдо, чтобы его услышали. Ванда резко оборачивается на брата, но ничего не говорит. Взгляд молнии — и тут же исчезает. Она смотрит на Наташу ещё секунду — долго, пристально, будто жаждет хоть одной трещины в её броне. Но Наташа не дрогнет. Не сейчас. Ванда срывается с места и уходит — в том же направлении, куда ушли Старк и Брюс. И, кажется, в этот момент Наташа впервые видит, как сильно ей приходится сдерживаться. Как глубоко у неё всё горит. Комната снова становится тихой. Пьетро ещё мгновение стоит в дверях, потом качает головой и уходит следом. Наташа остаётся одна. Мысленно она возвращается к тому, что Ванда показала — те обрывки, те вспышки. Не всё было ложью. Но и правдой это назвать сложно. Она не доверяет — не потому, что не хочет. А потому, что слишком хорошо знает, что бывает, когда расслабляешься раньше времени.***
Комнат не хватило. Наташа не знает, что именно раздражает её сильнее: то, что она вообще согласилась остаться… или то, что теперь ей придётся провести ночь в одной комнате с Вандой. Возможно, и не одну. Ванда. Сложная, необъяснимая. Полностью противоположная всему, к чему Наташа привыкла. Она спасает людей, утверждая при этом, что никого не собиралась спасать. Говорит жёстко, но действует с неожиданной мягкостью. Знает вещи, которые не укладываются в логике, и совершенно не понимает самых простых человеческих норм — те, что впитываются с детства. Например, что кому-то может быть некомфортно спать в одной комнате с полураздетой ведьмой, которая читает твои мысли, прежде чем ты их осознаешь. Личные границы, как и пижама, — вещь, которую Ванда считает опциональной. — Я не собираюсь надевать пижаму только потому, что тебе неудобно смотреть на моё голое тело, — спокойно заявляет она, стоя посреди комнаты в нижнем белье и явно не смущаясь. — Твоё стеснение — не моя проблема. Наташа молча смотрит на неё. Один вдох. Второй. Это даже не шок — скорее, ощущение, будто ты уже пережил этот момент во сне, и теперь он повторяется в реальности. Она странная, — почти машинально проскальзывает в голове. Ванда вздрагивает — и тут же резко: — Я не странная! Хватит думать обо мне так! — Я не говорила, что ты странная, — спокойно отвечает Наташа, уже зная, как это звучит — и насколько бесполезно отрицать. — Но ты подумала об этом. Я услышала. — Вот именно. Если бы ты не лазила в моей голове, у нас бы, возможно, всё получилось нормально, — отвечает она и садится на край кровати, потирая виски. Устала. От всего. Ванда молчит, но в ней что-то меняется. Наташа это чувствует — как сдвиг в воздухе. Она наблюдает, как та сжимает челюсть, оглядывается — будто в поисках хоть кого-то, кто встал бы на её сторону — и в итоге просто вздыхает. — Надень пижаму, Ванда, — тихо говорит Наташа. — Не потому что я не хочу видеть тебя голой. А потому что сон — это хоть какое-то пространство, где нам стоит чувствовать себя в безопасности. И одежда — часть этого. Молчание. Несколько секунд. Потом Ванда без слов идёт к стопке вещей. Резкие движения, почти обиженные. Наташа смотрит в потолок. Не для того, чтобы избежать взгляда — просто чтобы на мгновение не существовать. Ночь будет длинной. — Ты меня душишь, — хрипло выдавливает Наташа, корчась под чужой хваткой. Она корчится в тесном пространстве узкой кровати, придавленная телом Ванды. Вроде бы ничего угрожающего: просто рука перекинута через грудь, бедро прижалось к бедру, дыхание бьёт в шею. Но хватка крепкая. Слишком. Будто её пытаются удержать от падения — только падает тут Наташа, и совсем не вниз. Абсурдность ситуации зашкаливает: как человек с такой тонкой, почти хрупкой фигурой может сжимать так, будто пытается выжать из тебя последние силы? Как можно вообще обнимать с такой силой? — Я слышала, некоторым это нравится, — бормочет Ванда, голос слипшийся от сонливости. — Думала, ты из таких, Наташа. Губы Наташи чуть приоткрываются, и на долю секунды она замирает, не зная, смеяться ли, злиться, или просто сдаться. Щёки Наташи мгновенно вспыхивают. Это нелепо. Она не из тех, кто краснеет — по крайней мере, не от слов, не от прикосновений, и уж точно не от намёков. Её сложно смутить, она слишком давно живёт с маской спокойствия. Но сейчас — тепло, почти жар, поднимается к вискам, как будто что-то внутри даёт сбой. — Я не из таких, — тихо и раздражённо отвечает она. — Особенно когда речь идёт о физическом удушении, а не о… фетишах. — М-м, ясно, — тянет Ванда, явно не собираясь отпускать. — Тогда ты просто не тем вечером пришла в мою постель. Наташа зажмуривается. Пробует отодвинуться, но рука Ванды держит крепко, будто на автомате. Она почти слышит, как в голове у Ванды проворачиваются десятки мыслей, — и все они непрошеные. — Ванда, — устало говорит она, — отпусти меня. — Нет, — упрямо звучит в ответ. И голос, и тело, и весь этот момент — всё тяготит Наташу. Усталость свинцовая, а сны сегодня в любом случае не придут. Не с этой девушкой в постели. Не с этим прикосновением. Она делает тяжёлый, медленный вдох, считывая собственное раздражение, досаду, и всё же… что-то совсем другое. Что-то тревожное. Опасное. Что-то, что живёт где-то глубоко внутри груди и просыпается именно в такие моменты. — Тогда я сплю на полу, — говорит она, откидывая одеяло. — Нет, — повторяет Ванда. Её рука чуть сильнее прижимает Наташу к себе. — Серьёзно, — шипит Наташа. — Чего ты вообще хочешь? — Спать в обнимку, — тихо, почти с мольбой. — В фильмах так делают. Это должно быть… утешающе. Тёпло. Ты чувствуешь, что рядом кто-то живой, и ты не один. Разве это плохо? Фильмы. Конечно. Наташа вспоминает, как однажды — почти машинально — включила Ванде романтическую комедию, чтобы та отвлеклась. И вот результат. Отлично. Следующий раз включу ей криминальную драму о серийном убийце, думает Наташа. Может, ей понравится идея спать в одиночке с замком на двери. Но это уже не имеет значения. Потому что внутри неё настигает нечто более пугающее, чем удушье или ирония — мысль о будущем. В котором почему-то снова появляется Ванда. Словно так и должно быть. Она сглатывает. — Повернись, — тихо говорит она. — Что? — Ванда чуть отстраняется, явно не понимая. — Повернись ко мне спиной. Я буду обнимать. Так будет… удобнее. Её голос спокоен. Даже чересчур. И звучит он так, будто она просто предлагает логичное решение — никакой привязанности, никакой сентиментальности. Только контроль. Только безопасность. Ванда медленно разворачивается. Наташа тянется вперёд, укладывает руку на её талию. Осторожно. Не слишком близко. Достаточно, чтобы чувствовать пульс под кожей. Этого достаточно, чтобы ощущать, что она рядом. Что всё под контролем. Что можно не бояться. — Спокойной ночи, — слышится вполголоса. — Спокойной, — отвечает Наташа. И ложится рядом. Не касаясь слишком тесно. Не расслабляясь. Просто… оставаясь. Сон не приходит. Но по крайней мере теперь она может дышать. — Ты знаешь, я бы не позволила кому-то причинить тебе боль, — тихо говорит Ванда, и голос её почти растворяется в полумраке комнаты. Это не просто слова. Наташа это знает. Она уже успела разглядеть некоторые стороны этой странной, непредсказуемой девушки. И одна из них — пугающе чёткая: Ванда никогда не говорит просто так. Обещания для неё не пустой звук. Если она что-то говорит — она это сделает. Даже если придётся нарушить чужие границы, сдвинуть законы физики или сжечь мир дотла. Наташа почти уважает это. Или боится. — Я знаю, — отвечает она негромко, стараясь не выдать, насколько внимательно вслушивается в каждую интонацию. — Значит, тебе не стоит меня бояться, — добавляет Ванда, всё тем же ровным голосом, почти невинно. Как будто всё так просто. Наташа делает вдох. В жизни Ванды многое действительно устроено проще, чем должно быть. Чёрное — чёрное, белое — белое, враг — враг. А страх? Страх — это просто нерациональная эмоция, которую можно игнорировать, если достаточно захотеть. — Я и не боюсь, — говорит Наташа, стараясь вложить в голос спокойствие. Но на деле это звучит как попытка. Как жест вежливости. Как полуправда. Ванда не отвечает. Затаилась, свернувшись под одеялом. Наташа смотрит на её затылок, на непослушные пряди, чуть сдвинутые с лица. И вдруг ловит себя на мысли: о чём она сейчас думает? Хотя, вероятно, правильнее было бы спросить: сколько мыслей крутится в её голове? Скорее всего — слишком много. Или ни одной. С Вандой и то, и другое одинаково вероятно. Наташа уже почти решает, что та заснула. Может, и к лучшему. Тишина — лучшее решение для их хрупкого, едва наметившегося равновесия. Но вдруг: — Как твой живот? — спрашивает Ванда, без предупреждения. — Ты поранилась, когда падала в лаборатории. Тони не дал мне тебя исцелить. Наташа удивляется. Ванда умеет исцелять? Почему это звучит… почти утешающе? — С каких это пор вы с Тони настолько близки, что ты называешь его по имени? — спрашивает Наташа, пытаясь сделать голос насмешливым, лёгким. Хотя живот действительно болит. Сильно. Наташа чувствует это в каждом неловком повороте, в каждом вдохе, когда диафрагма словно упирается в невидимую преграду. Боль тупая, расползающаяся, будто синяк внутри тела, который не видно, но который не даёт забыть, что ты живая. Она привыкла не обращать на это внимания. Просто не пускать ощущение дальше. Не признавать его. Как будто если ты не назовёшь это болью — оно перестанет быть ею. Так было всегда. Она научилась этому раньше, чем научилась держать оружие. Игнорировать тело. Игнорировать потребности. Игнорировать сигналы, которые оно шлёт: мне больно, мне страшно, мне холодно, я устала. Это было… неважно. Потому что вдовы не чувствуют. Они не жалуются, не корчатся от боли, не показывают слабости. Не вздрагивают. Не плачут. Даже если что-то ломается внутри — это остаётся внутри. Заперто. — Ты потеряла мужа? — вдруг звучит из темноты. — Что? — Ты называешь себя вдовой, — спокойно поясняет Ванда. Слишком спокойно. Наташа сжимает челюсть. Рефлекторно, почти болезненно — как будто это может удержать от слов или от чувств. Она знала, что Ванда читает её мысли. С самого начала знала. Но каждый раз, когда это происходит, внутри что-то царапает. Не больно, не трагично, но навязчиво. Как заноза под кожей — крохотная, но раздражающая. Невозможно забыть, что она там. Невозможно перестать думать об этом. — Господи, просто… перестань читать мои мысли, — устало говорит Наташа. Это даже не просьба. Это почти мольба. Она опускает лоб на спину Ванды. Не потому что хочет быть ближе. Просто потому что устала. И ещё — потому что если уж она не может контролировать свои мысли, то хотя бы будет контролировать тело. Этот маленький жест — её. Неотчуждаемый. Ванда вздрагивает. Но не от страха. От смеха. Он лёгкий, тихий, почти сдержанный — но Наташа чувствует его кожей. Сквозь тонкую ткань. Он словно пробегает по спине Ванды током и отзывается в ней самой. Невольно. Заразительно. Наташа хмурится ещё сильнее. Что, чёрт возьми, смешного? Её мир рушится, её терпение на грани, она сдерживает эмоции как может — а Ванда смеётся? — Ты думаешь слишком громко, — мягко говорит Ванда. — Как я могу думать слишком громко? — хмурится Наташа. — Даже если бы я не читала твои мысли… — голос Ванды становится чуть тише, будто интимнее, — …Я бы всё равно поняла. Когда ты злишься. Когда ты расстроена. Когда тебе больно. Или одиноко. Наташа почти усмехается. Не смогла бы. И не потому, что Ванда не внимательная. А потому что Наташа выросла в Красной комнате. Там их учили быть пустыми. Быть оружием. Не чувствовать. Не показывать. Даже себе. Это не просто привычка. Это — рефлекс. Иногда она и сама не знает, что чувствует, пока не начнёт ломаться. На твоём месте я бы себя боялась, хочет сказать она, но не успевает. Ванда снова дрожит — от смеха. Проклятая. — Ты правда думаешь, что я странная, — говорит Ванда сквозь смешок. — И опасная. — Угадала. — Но ты всё равно осталась. — Потому что глупая, — отвечает Наташа и закрывает глаза. Всё просто. И в то же время — пугающе сложно.
