give me a reason to hate you

Наташа просыпается прежде, чем сработал бы будильник — он ей, по правде говоря, никогда и не был нужен. В голове у неё всегда встроенные часы, безотказные, точные, почти жестокие. Они не позволяют спать дольше, чем следует. Не позволяют забываться. Она лежит какое-то время, прислушиваясь к дыханию рядом. Ровное, чуть глубокое, безмятежное. Ванда. Наташа поворачивает голову — и видит, что та спит на боку, поджав пальцы к подбородку, словно ребёнок. Никаких резких движений, никаких вздохов, ни намёка на беспокойство. Это необычно. Ванда слишком часто выглядит так, будто мир слишком громкий, слишком яркий, слишком грубый. Иногда она дрожит от перенапряжения, срывается на колкости или просто уходит, не сказав ни слова. И теперь — вот она.  Тихая. Спокойная. Словно совсем другой человек. Именно это и настораживает. Наташа ненадолго задерживает взгляд — то ли по привычке, то ли из паранойи, то ли… просто потому что привыкла оценивать людей в покое, когда у них нет щита. Но затем мягко, почти бесшумно, откидывает одеяло и встаёт. Босые ступни касаются холодного пола. Контраст помогает проснуться до конца. Она идёт в душ — короткий, ледяной, как всегда. Её тело не жалуется. Оно обучено не жаловаться. Тревога всё ещё щекочет под рёбрами. Она знает, как с ней бороться: бег, выстрелы, физическая усталость. Всё, что может заглушить мысли. Всякий раз, когда она остаётся наедине с тишиной, воспоминания наползают со всех сторон — образы, запахи, чьи-то руки, кровь. То, что не забывается. То, что — как бы она ни пыталась — Ванда, похоже, чувствует лучше, чем она сама. Наташа надевает майку, чёрные брюки, хватается за волосы, убирая их в хвост. Без лишних движений, без зеркала. Сегодня она собирается бежать. Может быть, до тех пор, пока эта странная тишина не перестанет звенеть в ушах.

***

Наташа бы никогда не назвала Тони Старка человеком, одержимым физической формой. Ожидать от него личный спортзал было примерно так же логично, как ожидать от него скромности или молчания. И всё же — зал оказался настоящим. Просторный, стерильный, сверкающий стеклом и металлом, с беговыми дорожками, тренажёрами и цифровыми экранами. Его размер и оснащение скорее напоминали тренировочный отсек ЩИТа, чем домашний спортзал. Даже это умел Тони — удивлять в тех местах, где его уже давно перестали ждать. Она не привыкла хвалить вслух, но всё же внутри себя признаёт: впечатляет. Тони, конечно, всё ещё придурок, но придурок с хорошим вкусом к оборудованию. Она запускает беговую дорожку, пальцами касаясь панели с отстранённым, машинальным вниманием. Гул двигателя едва различим. Зал кажется слишком тихим, как будто воздух здесь глушит любой лишний звук. Наташа начинает бежать — легко, почти лениво, давая телу проснуться. Плечи расслаблены, дыхание ровное. Движение вперёд будто бы притупляет мысли — но лишь на первый круг. Она знает себя. Через пять минут за физической рутиной поднимется всё то, что пытается забыть. В голове, как по команде, распахивается что-то — и оттуда медленно поднимаются воспоминания. Сначала — нечеткие, как смазанные кадры старой плёнки. Потом — резче, хрустальнее, точнее. Красная комната. Она всегда появляется внезапно. Сначала просто стены — бетон, пахнущий сыростью, звук шагов. Потом — лица. Без имён, без возраста. Кто-то кричит. Кто-то молчит. Кто-то держит за волосы и тянет назад, к полу, к учебной линии. Кто-то другой — чужой, сухой голос — говорит «ещё раз». Девочки в одинаковых одеждах. Ленточки. Бледные пальцы. Тусклый свет над койкой. Елена. Всегда рядом. Рядом — до тех пор, пока не стало поздно. Она не должна была её там оставлять. Но выбор не был настоящим выбором — просто один приказ громче другого. Они обе тогда не умели по-настоящему убегать. У Наташи всё ещё есть фотография. Две девочки, держатся за руки, смотрят в камеру с одинаковым выражением — ни радости, ни страха, просто готовность. Она носит это фото под подкладкой куртки. Смотрит на него в самые тихие минуты. Иногда — плачет. Тихо. Беззвучно. Первое убийство приходит как следом за этим кадром. Её рука. Его горло. Он был взрослым, сильным, он успел посмотреть на неё. Удивлённо. Потом — ничего. Только тяжесть тела. И запах. Запах крови, железа и пота, который невозможно спутать ни с чем. Его не забудешь, даже если потратишь полжизни, чтобы выжечь его из памяти. Ноги продолжают двигаться. Она бежит уже быстрее, словно уходит от этих образов, словно скорость даст забвение. Она не замечает точно, когда всё начинает меняться. Сначала — просто кажется, что воздух стал мягче. Теплее. Чище. Потом свет — он уже не резкий, холодный, а рассеянный, как будто сквозь листву. Под ногами не резина — трава. Мягкая, пружинящая, влажная от росы. Сначала она думает: галлюцинация. Может, перегрев. Может, воспоминание. Потом — нет. Лес. Слишком живой. Слишком яркий. Зелень давит на зрение, как перенасыщенный кадр. Стволы прямые, как колонны. Птицы — поют слишком ритмично. Всё слишком. Она понимает — это не её воспоминание. Это чужое вмешательство. Но зачем сопротивляться? Что это изменит? Она продолжает бежать. Скользит вдоль деревьев, ощущая, как внутри тела всё дрожит — от усталости или от тревоги, сказать невозможно. Плечи сводит. В висках пульсирует. И тут — движение впереди. Тень. Женская фигура. Алое пятно. Пальцы в карманах. Поза неестественно расслабленная, как будто она ждала здесь. Наташа резко тормозит. — Нереалистично, — произносит она вслух, глядя на фигуру. — Тебе стоит постараться лучше в следующий раз. Тон у неё почти снисходительный. Она устала бояться. Это игра. Или иллюзия. Или всё сразу. Ванда выходит из тени — её лицо спокойно, почти скучающее. — Пробежки не избавляют от тревоги, — говорит она, глядя прямо в глаза, словно знает, что в голове у Наташи происходило последние десять минут. Лес исчезает за один миг — как если бы кто-то стёр фон. Наташа моргает, возвращаясь в зал. Запахи исчезают. Свет снова холодный. А перед ней — Ванда. Стоит у стены, слегка склонив голову, с лукавой полуулыбкой, как будто она наблюдала за ней всё это время. — Мою тревогу вызываешь ты, — бросает она, всё ещё тяжело дыша. Ванда делает шаг ближе. — Я могу избавить тебя от неё, — говорит она негромко. И эта фраза звучит почти как обещание. Почти как угроза.

***

Наташа не сразу поняла — это они с Вандой проснулись слишком рано или остальные просто решили выспаться дольше обычного. В тишине кухни Старковой башни это было трудно определить. Кофемашина гудела, наполняя воздух лёгким ароматом обжаренных зёрен, и Наташа рассеянно наблюдала, как Ванда копается в ящике со сладостями, будто это была ее утренняя медитация. Она давно заметила, что Ванда — редкая сладкоежка. Это открытие казалось почти трогательным: девочка, которая пережила Гидру, войны, потери, выбирает сахар как оружие против собственного прошлого. Печенье, мармелад, карамель — Наташа даже пару раз видела, как та ночью приносит на кухню чай и пару зефирок, будто это способ удержать реальность в нужных рамках. Ванда наконец вытащила что-то похожее на вафли и, открывая упаковку, пробормотала: — Если ты снова скажешь, что сахар убивает, я брошу в тебя кружкой. Наташа хмыкнула и сделала первый глоток крепкого чёрного кофе. Как по команде, в комнату вошёл Стив. Он выглядел собранным, но по-своему невыспавшимся — из тех, кто спит мало и плохо, но никогда не признается. — Во сколько вы поднялись? — спросил он, не здороваюсь, сразу к делу. — В пять, — сухо ответила Ванда, не оборачиваясь. — Потому что чей-то будильник решил, что мир должен взорваться прямо у меня в голове. И, что удивительно, кто-то не потрудился его отключить, прежде чем уйти. Наташа закатила глаза и медленно поставила кружку на стол. — Ты не спала? — спросил он у Наташи с лёгкой осторожностью. — Я просто рано встаю, — ответила она, не поднимая взгляда. Фраза звучала почти как автоматический ответ, но Стив знал, что в её случае это правда. В её жизни не было роскоши — просыпаться «когда хочется». Бессонница была скорее нормой, чем симптомом. Он не стал спрашивать, от чего именно она проснулась — от сна или от чего-то другого. Такие вопросы здесь не задавались. Ванда, устроившись напротив, неспешно крошила вафлю на блюдце и бросила взгляд на Наташу: — Я думала, тебе снятся сны, от которых просыпаешься в поту. Или уже нет? Стив озадаченно посмотрел на Ванду, но Наташа лишь медленно приподняла бровь. — А тебе снятся? Ванда чуть усмехнулась, будто её и не касался вопрос. — Иногда. Сегодня — нет. Хотя я точно помню, что на мгновение снова была в Соковии. Или где-то в похожем месте. Она замолчала, отломила ещё кусочек вафли и задумчиво пожевала. Наташа смотрела на свою кружку, будто там были ответы на то, что ни она, ни Ванда не говорили вслух. Будильники, сахар, сны — всё это было частью утреннего ритуала, призванного не дать воспоминаниям захлестнуть первым же часом нового дня.

***

Чуть позже, лениво, будто не спеша признавая друг друга в новой реальности, к кухонному столу начали стекаться и остальные. Формально — «Мстители». Хотя Наташа всё чаще сомневалась в этом названии. Когда-то это слово значило нечто весомое, почти идеологическое: восстановление справедливости, сила, направленная на защиту. Сейчас оно звучало как воспоминание о былом, попытка склеить трещины из всего, что ещё не рассыпалось. Они завтракали вместе. Кто-то молча, кто-то с ленивыми шутками, кто-то — отчаянно стараясь сохранить видимость нормальности. Почти как семья. Слово, к которому Наташа относилась с настороженностью, как к оружию, проверяя — не заряжено ли. Ванда сидела рядом, её локоть едва касался её плеча. На удивление — без попытки привлечь внимание, без театральности. Просто тепло чужого тела рядом, и запах чего-то до смешного приторного. Ванда жевала что-то, обернутое в сахарную оболочку, и с ленивым вздохом чуть сильнее облокотилась на Наташу, будто это был их утренний ритуал. Наташа сделала глоток чёрного кофе и почти не сморщилась. От запаха сладкого мутило, но она не двинулась. Не сделала замечания. Не дёрнулась. Этого было достаточно, чтобы понять — она привыкла. Позже всех, конечно, в комнату влетел Тони. Шумный, словно по инерции. Его рубашка была не застёгнута до конца, волосы выглядели так, будто он поспорил с феном и проиграл, и он был в своём идеальном ритме: на грани сарказма и контроля. — Итак! — объявил он, театрально хлопнув в ладони. — У меня две новости. Первая — Пеппер снова доказывает, почему я не заслуживаю её. Вторая — мы устраиваем вечеринку. Он сделал паузу, будто ожидал овации, но встретил только усталую тишину и один приглушённый стон Брюса, который отчаянно пытался натянуть на лицо что-то, отдалённо напоминающее энтузиазм. У него получалось плохо. — Это не просто вечеринка, — продолжил Тони, не теряя хватки, — Это, цитирую, «мероприятие в знак прогресса, сплочённости и культурного обмена». Перевожу на человеческий: Пеппер уговорила меня не делать из башни военную базу, и теперь здесь будет шампанское. Стив оторвался от своего идеально сбалансированного, но абсолютно безвкусного завтрака и пробурчал что-то о миссии. Его брови хмурились, как и всегда, когда он не мог определиться — сердиться ли на происходящее или просто пережить его. — Нам бы не помешало немного серьёзности, — произнёс он, уже громче, но снова — в пустоту. Его никто не слушал. Не потому что не уважали. Просто устали. От бесконечного чувства «на грани», от контроля, от тяжести их собственных голов. Даже Ванда, которая в другой день могла бы ответить язвительно, сейчас только уткнулась носом в плечо Наташи и зевнула. Наташа наблюдала за этой сценой, как наблюдала бы за игрой теней на полу. Небольшое движение мира, которому она позволила идти своим ходом. Пусть играют. Её день ещё только начинался.

***

Оставшаяся часть дня прошла так же, как и все предыдущие — в бесконечных попытках выловить след, едва различимую тень, намёк на присутствие Локи. И как и всегда — пусто. Будто мир просто… проглотил его. Ни камер, ни спутников, ни зацепок. Только размытые следы, бессвязные догадки и странная, вязкая тишина. Теперь Наташа лежала в темноте, прислушиваясь к равномерному биению собственного сердца, глядя в потолок, который уже выучила наизусть. Её тело было неподвижным, как натянутая струна. Словно она боялась, что малейшее движение запустит что-то — мысль, ощущение, сон — и она больше не сможет это остановить. Она слышала, как Ванда дышит за её спиной. Спокойно, убаюкивающе. Ванда всегда засыпала быстро. А может — делала вид. Иногда Наташа не могла понять, где заканчивается реальность, а где начинается иллюзия. Что тревожило её больше всего — это не сами мысли, а ощущение, что её мысли больше не принадлежат только ей. Как, например, Ванда может знать, что она просыпается в поту, если та всегда засыпает раньше неё и просыпается позже? Или, как минимум, делает вид. Или… не делает. Наташа закрывает глаза, но даже во тьме видит контуры её лица. И в какой-то момент, в полной тишине, раздаётся голос: — Думаю, если просканировать память каждого человека на Земле, — говорит Ванда где-то в полутьме, — мы сможем найти его. Кто-то наверняка видел его. Хоть краем глаза. Хоть случайно. Наташа поворачивает голову, всматриваясь в её силуэт. — И сколько это займёт? — спрашивает она спокойно. — Ну… — Ванда зевает, и это звучит почти как шутка. — Если уделять по пять минут на каждого — а это минимально, если углубляться — и умножить это на, скажем, восемь миллиардов… — Прекрати, — говорит Наташа с лёгким, утомлённым смехом. В нём нет радости — только усталость и тихое удивление. Эта девочка всё ещё верит в масштаб, в скорость, в силу. Наташа почти завидует. — У нас есть свои методы, — продолжает она мягко. — Локи — не тот, кто способен долго затаиться. Он любит, когда его замечают. Я уверяю тебя: он появится. В нужное время. Или в самое неподходящее. Ванда долго молчит. Потом тихо, будто вполголоса, добавляет: — А что если будет слишком поздно? Я всё ещё должна уничтожить Камень Разума. До… наступления конца света. Наташа поворачивается полностью, её локоть касается одеяла, между ними — всего несколько сантиметров. — Тор тебе не позволит, — говорит она. Не угрожающе. Просто факт. Не Тору доверять такую жертву. — У меня уговор с Тони, а не с Тором, — бормочет Ванда, зарываясь лицом в подушку. И в этом голосе слышится упрямство, как у ребёнка, который слишком быстро повзрослел. И тень чего-то большего — тревоги, страха, который она старается не показывать. Наташа долго смотрит на неё, прежде чем снова перевернуться на спину. Завтра они снова будут охотиться за тем, кто, быть может, сам за ними наблюдает. Завтра она снова проснётся раньше всех. Если только не проспит. Если Ванда не изменит её сны. Если она вообще проснётся. Молчание затягивается, но не давит. Просто становится фоном. Наташа уже почти проваливается в полудрёму, когда слышит тихий голос рядом: — А что тебе снится, когда ты засыпаешь? Она открывает глаза и снова смотрит в потолок. Не потому что вопрос сложный. Просто не ожидала. Вопрос звучит почти случайно. Почти. — Мне почти ничего не снится, — отвечает она. — Или, по крайней мере, я этого не помню. — Это потому что ты не хочешь помнить, — говорит Ванда слишком уверенно. Наташа поворачивает к ней голову. У Ванды на лице всё то же спокойствие. Или маска. Она продолжает говорить, будто вслух рассуждает: — Я думаю, сны — это не то, что мы придумываем. Это то, что вытеснили. Что боимся увидеть наяву. И поэтому мозг пихает это в тень. Наташа молчит. Она не уверена, нравится ли ей, что Ванда умеет говорить такими словами. Или наоборот. — Иногда ты двигаешься во сне, — добавляет Ванда, и Наташа чувствует, как напрягается её плечо. — Не следи за мной, — говорит она слишком резко. — Я не слежу, — Ванда поворачивается к ней лицом, упираясь подбородком в подушку. — Я просто замечаю. Ты стискиваешь кулаки. Иногда бормочешь что-то. Наташа закрывает глаза и пытается не думать об этом. Но Ванда продолжает. — Это мило. — Что? — Ну… то, как ты выглядишь, когда тебе снятся плохие сны. Ты становишься… не такой собранной. Живой. Наташа чуть приподнимается на локте. Её глаза блестят в темноте, и взгляд — острый. — Это самый странный комплимент, который я когда-либо слышала, — говорит она. Ванда улыбается. — Я не очень хороша в общение с людьми. Обычно, когда я говорю то, что думаю, они… пугаются. — Пугаются чего? — Меня. Или того, что им нравится то, чего они не ожидали. В комнате снова становится тихо. Только дыхание и гул где-то в трубах. — Иногда я думаю, — тихо добавляет Ванда, — если бы ты позволила мне войти в твой сон… ты бы тоже испугалась. Наташа не отвечает. Её щёки действительно горят. Но не от страха. От того, что она не знает, что именно её задело — слова или тон. Или то, что ей вдруг захотелось согласиться. Вместо ответа она просто ложится обратно, поворачивается к стене и натягивает на себя одеяло почти до подбородка. — Спокойной ночи, — говорит она глухо. — Спокойной, — шепчет Ванда. Но сон приходит к Наташе нескоро.