give me a reason to hate you

Наташа просыпается — но уже в тот миг, когда её глаза начинают открываться, что-то подсказывает ей: она не там, где должна быть. Тревога поднимается из глубины тела ещё до того, как к ней возвращается сознание. Под затылком — не подушка, а что-то холодное, металлическое. Воздух — сухой, резкий, пахнущий как-то слишком знакомо. Она дышит поверхностно, медленно, будто надеясь не потревожить само пространство вокруг. И лишь когда пытается повернуться на бок, осознаёт: не может. Руки не двигаются. Что-то сковывает её запястья. Металл. Её сердце мгновенно бьётся быстрее, и только теперь она решается полностью открыть глаза. Над ней — серая, безжизненная потолочная плитка, разделённая ржавыми линиями. Свет — ровный, тусклый, неестественный, будто исходит не от ламп, а от самой комнаты. Она поворачивает голову. Белые простыни. Хромированные трубы. Бледный линолеум. Наручники. Цепь, уходящая к стальной решётке в стене. И в ту же секунду ей не нужно ничего объяснять. Красная комната. Она не вспоминает это место — она ощущает его каждой клеткой тела. Вязкое, клаустрофобичное присутствие. Оно не отпустило её. Оно никогда её не отпустит. Даже здесь — даже в снах. Она прикусывает щёку изнутри, чувствуя вкус крови. Сон. Она знает, что это сон. Сознаёт. Но знание не делает его менее реальным. Стены сужаются, свет становится чуть ярче, обнажая холодную стерильность. Всё кажется слишком знакомым, слишком точным. Почти как тогда. Где-то за стенкой кто-то проходит. Мягкие, приглушённые шаги. Они не слышны — они ощущаются. Как в детстве, когда она лежала, не смея пошевелиться, боясь быть замеченной. Боясь, что в дверь войдут — и всё начнётся заново. Она тянется, дёргает наручники. Резкий рваный звук — звяканье металла и сухой хруст кости. Запястье ломается. Не полностью — трещина, может, вывих, но боль резкая, вгрызающаяся в мышцы, пробуждающая. Тело кричит — но именно это возвращает ей часть контроля. Адреналин. Она поворачивается, поднимается, ноги дрожат, но она не даст себе упасть. Не в этой комнате. Не снова. Наташа делает шаг вперёд. Потом второй. Она знает, что это не настоящая Красная комната — настоящая была другой. Но страх настоящий. Всё — настоящий. Она ощущает ужас так же, как тогда. Чувствует — нет, не холод, а пустоту. Пустоту, где когда-то было что-то человеческое. Сон. Это всего лишь сон. Но даже мысль об этом — не спасение. Скорее напоминание о том, что она не может проснуться. Она подходит к двери. Она открыта. Почему? Это ловушка? Нет. Инстинкт говорит — бежать. Она делает рывок. Стук босых ног по полу, эхо за спиной. Она выбегает в коридор — и в следующий миг теряет опору. Воздух исчезает из лёгких. Пол под ней исчезает. Она падает. Но не вниз — не в пропасть, не в смерть. В город. Она приземляется резко, слишком резко — ноги подкашиваются, колени вгрызаются в жёсткую крышу, оставляя ощущение боли, но не давая времени на паузу. Воздух вокруг наполнен запахом гари и пороха. Раздаются выстрелы — глухие, приглушённые, как будто отдалённые, как будто сквозь стекло. И всё равно они узнаваемы. Звуки войны. Паника. Команды на венгерском. Сирена где-то внизу. Будапешт. Сердце сжимается, и она не знает — это просто совпадение или сон действительно хочет забрать её туда, где всё началось. Она встаёт. Голова пульсирует от резкой смены обстановки, но ноги двигаются, как по накатанной — так, как учили. Она бежит. Инстинкты сильнее рассудка, сильнее сомнений. Бежать — вот что нужно. Вот что привычно. Всё остальное — потом. Она перепрыгивает с одного здания на другое — дыхание сбивается, грудь сдавливает от напряжения, но тело слушается. Оно давно знает, как выживать. Пули проносятся мимо, как воспоминания. Мимо головы, мимо плеча. Всё вокруг будто сливается в один расплывчатый ритм, и только цель впереди. Здание. Выше остальных. Серое, стеклянное. Она не перепрыгнет его. Это ясно. Слишком высоко. Слишком далеко. Но остановиться — значит умереть. Поэтому она ускоряется. Бежит быстрее, сильнее. Она уже не думает. Она просто делает. Она разгоняется. Ветер рвёт волосы. Шум крови в ушах. И в последний момент, перед тем как прыгнуть, она видит стекло. Не своё отражение. А стол. Длинный. Холодный, металлический, со следами ржавчины. И вокруг — девочки. Маленькие. В одинаковых серых одеждах. Они собирают пистолеты. Молча. Слаженно. Каждая из них знает, как обращаться с оружием. Они делают это как дышат. Руки двигаются быстро. Кто-то ставит таймер. Одна из них — с ярко-рыжими волосами. Наташа останавливается. Её дыхание сбивается, ноги замирают на краю. Мир вокруг дрожит. Это не просто сон. Это воспоминание. Она знает эту девочку. Она знает, сколько из них не выжили. Здание рушится под её ногами. Она кричит — или ей кажется, что кричит — но звука нет. Она падает снова. — Наташа?.. — голос доносится словно сквозь толщу воды. Мягкий, осторожный. Почти нежный. Наташа медленно поднимает взгляд. Перед ней — лицо. Чужое? Нет. Знакомое до боли. До автоматизма. Слишком юное, слишком правильное. Как в памяти. Как на старой фотографии. Елена. Она трясёт её за плечи. Пальцы цепкие, крепкие, но движения какие-то неуверенные, будто сама боится прикоснуться. — Наташа, ты слышишь меня?.. Ты должна проснуться. Но голос не принадлежит Елене. Он старше. Он странный. Он звучит, как эхо. Как будто кто-то примеряет знакомое имя к чужому рту. Сердце сжимается. В горле тяжело. Внутри поднимается дрожь — невидимая, бесшумная. Но она не плачет. Она никогда не плачет. — Жива ли я? — спрашивает Елена уже иначе. Теперь это она. Маленькая. Настоящая. С разбитыми коленками и глазами, полными слишком взрослой тоски. — Я не знаю, — шепчет Наташа. Или думает. Или просто надеется, что это всё не по-настоящему. Мир снова двигается, как в лихорадке. Всё пульсирует. Всё дышит рядом. Следующее, что происходит — это удар. Мягкий, но меткий. Слишком реальный, чтобы быть фантазией. Её девятилетняя сестра, с лицом, полным страха и злости, бьёт её по щеке. Тело Наташи подаётся назад, сознание ускользает так, будто выдернули ковер из-под ног. И в ту секунду, когда мир гаснет, она слышит шепот. Слишком знакомый. Ты не проснулась. Ты просто сменила кошмар. Она снова прикована к кровати. Ремни врезаются в кожу, металлические застёжки холодят запястья. Боль возвращается почти мгновенно, потому что рука уже повреждена — каждое движение даётся с мучительным хрустом, и всё же она дёргается, как безумная, как раненое животное в клетке. — Ванда! — кричит она, хрипло, сорванно. — Ванда, забери меня отсюда! Никакого ответа. Только глухой звон в ушах и биение собственного сердца — как пули, одна за другой. Она выгибается, надеясь, что её голос дотянется до кого-то, кого-то живого, кого-то настоящего. Тень появляется у подножия кровати. Высокая, слишком вытянутая, будто её силуэт нарисован на неправильно настроенном экране. Лицо в полумраке. Алые глаза светятся в темноте — неестественным, мертвенным светом. И под этими глазами — широкая, безумная улыбка, такая же пугающая, как детские рисунки на стенах тюрьмы. Она застывает. Тень не двигается. Но смотрит прямо в неё. Смотрит, как хищник, которому больше не нужно охотиться — добыча уже в капкане. Смерть, в этот момент, кажется Наташе избавлением. Она кричит, захлёбываясь воздухом. Пытается повернуться, вырваться. Ногами пинает воздух, целясь в эту проклятую тень. Громкие крики переходят в истеричный плач — не слёзы, а что-то, что вырывается изнутри, как рвота после яда. Кто-то закрывает ей уши. Плотно. Ладонями. Но не для того, чтобы защитить — чтобы заглушить. Чтобы оставить её наедине с этим. Тень не шевелится. Не издаёт ни звука. Только смотрит. И тут глаза начинают меняться. Алый гаснет, превращаясь в глубокий зелёный. Не человеческий. Оленьи. Тёплые, испуганные. Ванда. Это её глаза. Это её лицо. Слишком реальное, чтобы быть частью этого кошмара. Но и слишком чужое, чтобы быть настоящим. Ванда открывает рот, будто хочет что-то сказать, но ничего не выходит. Только беззвучное движение губ. Она выглядит испуганной. Не за себя. За Наташу. А Наташа падает. Снова. На этот раз падение — как провал в ничто. Без опоры, без воздуха, без времени. Она не кричит. Ей нечем. Она падает. Падает в пустоту, в вязкую черноту, где не существует ни времени, ни звука, ни пространства — только тяжесть внутри груди, как будто что-то пытается вырваться наружу и закричать, но не может. Наташа не знает, сколько времени проходит. Секунды? Минуты? Вечность? Это не важно. Всё, что имеет значение, — она не может остановиться. И вот в конце этого бесконечного падения — не облегчение, не пробуждение, а удар. Резкий, чудовищный, как будто позвоночник ломается о бетон. Она пролетает сквозь стекло, сквозь бетонную стену, оставляя в ней трещины, как паутину, и с глухим хрустом в спине встаёт. Каким-то чудом — на ноги. Колени подкашиваются. В руке — пистолет. Она даже не помнит, откуда он. Перед ней — Елена. Младшая. Сидит на коленях, не прячась. Не защищаясь. Смотрит прямо на неё — не с обвинением, а с прощением. Таким искренним, болезненно тёплым, что Наташе хочется кричать. Как будто её действительно можно простить за то, что она в себе ненавидит сильнее всего. За бегство. От боли. От памяти. От привязанностей. От Елены. От Красной комнаты. За то, что она всегда спасает кого-то другого, но не себя. Где-то в углу комнаты, будто издалека, доносится голос экзаменатора. Приказ. Давление. Программа. Убей. Убей цель. Но Наташа не может. Не может направить оружие на сестру. Даже в этом кошмаре. Даже если всё это — иллюзия. Даже если всё это — её вина. Она хочет выбросить пистолет. Но рука не слушается. Пальцы словно срослись с металлом. Она пытается сделать шаг, закричать, позвать… что угодно. И тут всё рушится. Один глухой выстрел. И тело Елены — безжизненное, упавшее набок. Простреленная голова. Кровь. Мягкая, всё ещё добрая улыбка. Глаза открыты. Смотрят прямо на неё. Наташа падает на колени. Воздух исчезает. Внутри — что-то ломается. Становится тише. А потом всё исчезает. Она падает снова — и приземляется в другом месте. На этот раз — это комната. Мебель чужая. Воздух стоит, пыльный и тягучий. Слабое дрожание пола будто предупреждает, что здесь небезопасно. Она поворачивает голову, едва может пошевелиться. Под кроватью — глаза. Два взгляда. Знакомых. Близнецы. Пьетро и Ванда. Ещё дети. Прячутся под кроватью, но смотрят не умоляюще. Не прося помощи. Их глаза наполнены страхом, но обращены не к ней, а внутрь неё. И один из них шепчет: Помоги себе. Слова как будто прорастают в сознании — не зов, не просьба, а истина. Но тело не слушается. Рука почти обуглена, ноги будто прибиты к полу. Она пытается встать. Сделать хоть что-нибудь. Защитить. Схватить. Закрыть их собой, хотя бы на секунду. Но слишком поздно. Взрыв. Оглушающий. Яркий. Сжигающий всё на своём пути. Она чувствует, как пламя врезается в кожу, как будто вся она — живое пламя. Она хочет кричать, но не может. Не может, потому что… Мир меняется снова. И она оказывается в другом месте. Нью-Йорк. Наташа открывает глаза, и первое, что ощущает, — это боль. Она повсюду. В ребрах, в плече, в скуле, в груди. Будто каждую кость вырвали, вернули обратно и забыли правильно собрать. Она едва дышит. Её подташнивает. Но сознание не отключается — и именно это самое страшное. Потому что она видит. Город горит. Башни, улицы, небо — всё охвачено дикой, неуправляемой паникой. А в самом центре — они. Ванда. Локи. Скипетр. Алая магия пульсирует в воздухе, как сердце, стучащее слишком быстро. С каждой волной энергии что-то ломается, рушится — здания, машины, разумы. Ванда тянет руки к скипетру, выкрикивая слова, которые Наташа не может разобрать. Локи смеется, золотой рогатый силуэт дерзко машет посохом, но лицо его меняется — на нём страх. Это не бой. Это война, которую никто не должен был начинать. Из синего портала — открытого прямо в небе — вырываются чудовищные твари. Механические, крылатые, с неестественно длинными конечностями. Мир замирает, потом кричит. И тогда Ванда… Смеётся. И в этом смехе — всё. Восторг. Боль. Безумие. Что-то ломается внутри неё, но в этот момент она выглядит абсолютно счастливой. Как будто нашла то, чего так долго искала — даже если этим “чем-то” окажется конец всего. Алая магия вспыхивает ярче, чем когда-либо. Она становится похожа на ядерный разлом — волны энергии бьют по воздуху, по земле, по людям. Камень, спрятанный в скипетре, начинает дрожать, и с каждым ударом — трещины. Наташа не может отвести взгляда. Она даже не знает, кого винить. Локи? Он слишком спокоен. Ванда? Её лицо не выражает зла. Только отчаяние. И тогда… Камень разлетается. Осколки — сотни, тысячи — мириады искр, как пыль космоса, впитываются в город, в небо, в людей. Один из них — особенно яркий — летит прямо к ней, и Наташа чувствует, как дыхание застревает в горле. Ванда поворачивает голову. Она видит её. Глаза Ванды сияют, но в них что-то меняется. Она двигается. Слишком быстро. Слишком резко. Воздух вокруг неё дрожит, и Наташа уже не видит ничего, кроме пары глаз. Зеленые. Глубокие. Такой же разрез, как у Ванды, но… это не она. Лицо другое. Молодое. Лёгкое. Безумное. Пепельные волосы развеваются, как в замедленном кадре, и голос, будто врезаясь ей прямо в череп, выкрикивает: — Ты упрятала её за решетку? Это не вопрос. Это обвинение. Это приговор. Наташа отшатывается, но не успевает. Мир снова распадается. Теперь — тишина. Только приглушённый гул кровотока в ушах, слишком громкое биение сердца и ощущение, будто тело вот-вот откажется ей подчиняться. Наташа открывает глаза — с трудом, в полуслепом напряжении. Зрачки не сразу фокусируются. Потолок над ней — знакомый. Комната — её. Постель — мягкая, не удерживающая память о кошмарах. И всё же… что-то не так. На её коленях сидит Ванда. Пальцы вцепились в её плечи, слишком крепко, слишком резко, как будто только это удерживает её здесь, в настоящем. Глаза широко раскрыты, полны тревоги и… страха. — Наташа… — выдыхает она почти неслышно. Голос хриплый, надломленный. Как у человека, которого разбудили криком из самого страшного сна. Но крик не её. Наташа, не думая, резко тянется под подушку. Холод металла почти обжигает кожу, но это даёт ей опору. За одну секунду — разворот. Она оказывается сверху, Ванда прижата к кровати. Пистолет — у виска. Палец на спусковом крючке. Всё происходит автоматически. Инстинкт. Привычка. Страх. Но Ванда… не двигается. Не сопротивляется. И даже не боится. Смотрит на неё — тихо, как будто понимает всё. Как будто готова. — Кошмар? — спрашивает она так спокойно, что Наташу пробирает дрожь. Дыхание у неё сбито. Грудь ходит ходуном. Пальцы дрожат, но пистолет всё ещё направлен на Ванду. — Ты… — она сглатывает, язык едва ворочается. — Ты вмешалась? Ванда смотрит на неё. Ни одного движения. Только голос — такой мягкий, будто её не собираются убить, а целуют в лоб. — Ты кричала во сне. Я пыталась тебя разбудить. Это слишком просто. Слишком… человечески. Слишком по-настоящему. Как человек, способный одним движением стереть реальность, может выглядеть так невинно? Так испуганно? Как тот, кто может уничтожить целые города, может смотреть на Наташу с такой нежностью, будто боится её сломать прикосновением? — Ты в порядке? — спрашивает Ванда почти шёпотом. Наташа не отвечает. Она просто смотрит на неё. Долго. Слишком долго. Пока в горле не встает ком, а в глазах не начинают жечь слёзы. Она сжимает губы, превращая их в тонкую, упрямую линию, как будто может этой линией удержать всё внутри. И потом… просто падает на Ванду. Без оружия. Без контроля. Без защиты. Та крепко обнимает её, не задавая больше ни одного вопроса. Только ладонь, мягко скользящая по спутанным рыжим волосам, и тепло дыхания у уха. Тишина. А где-то внутри — боль ещё бьется. Но не так громко.