Часть 13
11 мая 2025 г., 20:41
Наташа входит обратно в башню Старка, будто ныряет в другой мир — сверкающий светом зал, наполненный голосами, смехом и хрустом бокалов. Двери балкона закрываются за её спиной с мягким щелчком, но всё внутри неё гремит и звенит. Её ладони ещё помнят кожу Ванды. А губы — губы Ванды.
Она идёт медленно, как будто ноги отказываются слушаться. Шаг за шагом, мимо гостей, мимо дипломатической болтовни, в которой уже нет смысла. В голове хаос — не вокруг, а внутри. Поцелуй не был неожиданностью. Не совсем. Глубоко внутри она знала — всегда знала, — к чему всё ведёт. И всё же… всё равно это было как падение. Мягкое, тихое — но в бездну.
В зале по-прежнему звучит музыка, но её внимание вдруг прерывает металлический скрежет микрофона. Звук, будто кто-то резко отдёрнул прибор, пробирается по нервам. Люди замолкают. Наташа останавливается посреди зала. На небольшом возвышении — Пьетро. Его волосы в беспорядке, лицо взволнованное, взгляд быстрый, резкий. Он держит в руках микрофон и, судя по дыханию, прибежал сюда на пределе.
— ВНИМАНИЕ! — его голос пронзает воздух. — Скипетр пропал! Повторяю: скипетр пропал! — он кричит с яростью, задыхаясь.
Шепот. Паника ещё не началась, но её дыхание уже витает в воздухе.
— Всем, кто хочет выжить, покиньте здание. Немедленно. Остальным — наденьте костюмы. Это не учебная тревога.
Наташа замирает у самого входа в зал, едва перешагнув порог. Шум. Свет. Движение — и всё сразу. Только мгновение назад здесь звучал голос Тони, звучали аплодисменты, бокалы звенели от смеха, и Пеппер в ярком платье улыбалась своей немного усталой, но искренней улыбкой. Всё было почти… по-настоящему. Почти семейно. Почти безопасно.
Теперь — ни одного узнаваемого лица среди искажённых страхом. Паника накрывает зал, как цунами: нарастающая, неумолимая. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то хватает близких за руки и рвётся к лифту. Посуду сносит со столов, бокалы летят на пол, разлетаются на осколки. Звук стекла — как хор боли.
Несколько агентов Щ.И.Т.а — в тёмных костюмах, с гарнитурами, скрытыми за ухом — пробираются сквозь толпу. Их лица напряжённые, руки на кобурах, движения точны, как у людей, привыкших действовать в хаосе. Они сжимают коммуникаторы, и в коротких вспышках голоса слышны обрывки срочных переговоров:
— Повторяю, срочная эвакуация, сектор три.
— Сканеры не фиксируют источник всплеска энергии.
— Кто-то отключил центральную сигнализацию. Нам нужна команда на внутреннюю зачистку, немедленно.
Наташа на секунду замирает, вбирая в себя весь этот шум — но внутри у неё всё глохнет. Панорама перед глазами размазывается, словно искажённый кадр. Кажется, что её тело уже реагирует, просчитав следующие шаги — а разум всё ещё застрял на том балконе, где она почувствовала чужие губы на своих.
Мария Хилл уже на месте — оттесняет толпу, жёстко, как умеет только она.
— В лифты, быстро! Один ряд! Не оглядываться! — её голос как удар — звонкий, холодный, прямой.
Один из сенаторов, тот, что разговаривал с Наташей о поставках из Сеула, вдруг хватается за грудь, сгибаясь пополам, его лицо — пепельное, губы посинели. Помощница кричит, зовёт врача. Никто не слушает. Уже некогда.
Наташа сжимает пальцы в кулак. Всё рушится слишком быстро. Слишком организованно. Это не паника — это провал. Что-то пошло не по плану, или всё как раз идёт по чьему-то плану.
Наташа делает шаг вперёд, и в этот момент Пьетро исчезает — буквально: его фигура становится размытым пятном, исчезающим за пределами зала. Едва глаз успевает уловить его движение — и он уже нет. Лишь тонкое эхо его слов звенит в воздухе.
Она оборачивается, инстинктивно — Ванда. Её нет. Балкон, только что живой, наполненный прикосновениями, словами, дыханием — теперь пуст. Наташа бросается к стеклянным створкам, раздвигает их, почти вылетает наружу, и замирает.
Ветер. Горький, резкий, пахнет металлом, пылью и чем-то ещё — чем-то чужим.
Балкон пуст. Ни следа. Ни шагов. Ни едва заметного узора каблуков на камне. Только ветер, срывающий пряди с её лица. И — свет. Меняющийся, синеющий, гудящий.
Она поднимает взгляд — и видит его.
Разлом.
Как будто кто-то вспорол небо. Глубокая рана, пульсирующая сиянием. Внутри него — тени. Они растут, множатся, расползаются. Первые силуэты кажутся неясными: слишком тонкие, слишком вытянутые, с крыльями или клинками, она не может сразу понять. Потом — чётче. Пришельцы. Высокие, угловатые, их тела покрыты броней, и оружие в их руках светится тем же синим, что и сам портал.
Их много.
Они не просто спускаются — они вылетают, с резким скрежетом, с гулом. Как рой. Как будто вся эта сила ждала, пока портал откроется. Пока всё внутри башни — все чувства, слабости, разговоры — не развалятся до основания.
Наташа отступает назад, взгляд застывший.
Это совпадение?
Она пытается вытянуть логические цепочки, как выдёргивает нить из спутанных волос.
Скипетр пропал. Ванда исчезла. Пьетро предупредил, но не остановил. И теперь — портал. Эти существа. Кто-то всё это знал заранее. Кто-то вёл к этому.
Её пальцы тянутся к запястью — автоматическое движение. Щелчок — коммуникатор активен. Под пластиной активируется защита. Вторая рука — к бедру. Пистолет — извлекается без усилия, как будто он уже был в её руке.
Но мысль всё равно остаётся.
Может, они и правда чудовища? — говорит одна часть её. Ванда знала. Она смотрела в глаза и всё равно…
А другая часть — упрямая, мрачная, но верная — почти с упрямством любовника — повторяет:
Нет. Она не враг. Не злодейка. Она не выглядит как та, кто хочет уничтожить. Она говорит о предназначении. О правде. Она ищет…
Правду?
Ты видела, Наташа. Видела, как она колебалась. Как тряслась внутри. Это не злодейство. Это вера.
Наташа почти слышит голос Клинта:
«Враги не целуют, Нат. Они стреляют.»
А она целует. Целует и исчезает.
Но тогда кто всё-таки враг?
Сзади снова раздаются звуки выстрелов. Кто-то из гостей — охрана или скрытые агенты — уже открыл ответный огонь. Один из пришельцев врывается в окно, и его стрекочущий рев сотрясает зал. Наташа разворачивается, как будто всё тело знает, что делать. Её рука уже сжимает пистолет. Лезвия в ботинках на месте. Тело в движении — привычном, почти отрешённом.
Воздух в помещении уже пропитан паникой. Крики, беготня, стекло под ногами, шаги, толпы. Гости, агенты, охрана. Гул сигналов связи и треск раздающихся приказов. Она уже почти внутри, когда слышит голос Стива — громкий, сжатый, как удар по броне.
— Все — по позициям!
Стив выныривает из толпы, как камень, резко пробивающий водоворот: его взгляд холоден, сосредоточен, и ничто не отвлекает его от цели.
— Тор! — голос Кэпа пробивает воздух. — С крыши прикрывай подступы, держи дальние периметры! Халк — фасад, центр, если они пойдут через главный вход. Не давай им пройти через людей!
— Понял, — откликается Тор, кивая, молот в руке уже светится электричеством, волосы развеваются, и он, обернувшись, взмывает вверх, разрезая воздух всплеском молнии.
— Клинт! — Стив поворачивает голову, — Периметр. Стреляй по всем, кто не из наших. Тони! — резкий разворот. — Мы должны вернуть скипетр. Любыми средствами. Всё остальное — потом.
Слова звучат быстро, но в них нет паники. Это порядок в хаосе. Это боевой режим.
Наташа стоит рядом, и Стив поворачивается к ней. Его взгляд — твёрдый, внимательный, но она чувствует, что он видит всё: её дыхание, глаза, то, как она держит руку ближе к бедру, будто отвыкла от вечернего платья.
— Нат, тебе нужно переодеться, — спокойно говорит он. — Сейчас ты беззащитна. Мы не можем тебя потерять.
Она кивает, глядя в глаза, и только на секунду её взгляд дрожит.
— Сделаю это быстро.
Стив коротко кивает, и в этот момент за их спинами, точно по таймеру, появляется размытое пятно движения. Пьетро. Он не просто появляется — он влетает, будто уже десять раз обежал этаж и вернулся.
Он резко тормозит в паре метров, и на мгновение время словно замирает. Волосы в беспорядке, рубашка распахнута, а взгляд неотрывно сосредоточен на происходящем. В руках у него груда снаряжения: щит Стива, костюм Наташи, лук и колчан Клинта.
— Вот это… вам, — выдыхает он, вручая всё сразу, как будто разносчик заказов. — Надеюсь, я всё правильно понял, а то я не очень в теме этих… ваших сценических костюмов.
— Отлично сработано, — отвечает Стив, перехватывая щит. — Теперь — нам нужна твоя скорость.
— Моя скорость всегда при мне, — Пьетро вскидывает бровь.
— Предупреди людей внизу. Всем покинуть улицы, уйти в укрытие. Мы не знаем, сколько их. И что они умеют.
— То есть… бежать и орать?
— Быстро и эффективно, — жёстко говорит Стив.
Пьетро улыбается, но в глазах появляется серьёзность. Он кивает, делает шаг назад — и исчезает, оставляя за собой едва различимый след движения.
Наташа уже оборачивается — костюм в руках. Ткань холодная, знакомая, как вторая кожа. Внутри всё сжимается, но тело знает, что делать. Она идёт быстрым шагом, точно знает маршрут до оборудования, запоминает каждый коридор, каждый поворот. Мышцы работают автоматически, шаг — твёрдый, будто она в броне, хотя всё ещё в вечернем платье.
***
Когда она, уже в костюме и полностью собранная, выбегает наружу, её настигает грохот — будто само небо рушится. Бой охватил улицу: Халк с яростной точностью разбивает бронированные тела врагов, Тор с ревом молота прорезает небо и сбрасывает всполохи молний, Клинт, стоя на высоте, выпускает стрелу за стрелой, прикрывая тех, кто внизу. Тони проносится над головами, вычерчивая огненную дугу в воздухе, преследуя тех, кто пилотирует тяжёлые летающие машины. Пьетро мелькает между завалами, унося прохожих с линии огня, а Стив — в самом центре — отражает атаки, действуя быстро, точно, без секунды на раздумье. Но Ванды нет. Наташа замирает на мгновение. Она ищет её глазами в толпе, среди ярких вспышек и силуэтов в броне, но её нигде нет. Это почти физически ощущается — отсутствие. Пространство, где должна быть Ванда, просто пусто. И вдруг она видит, как на Стива устремляются сразу несколько противников. Он держится — как всегда, — но их слишком много. Наташа выдыхает — коротко, резко — и без колебаний бросается к нему, прорезая улицу, как стрела. Её движения точны, в каждом — решимость. Она не позволит ещё одному исчезнуть. Она врывается в бой, как кинжал в плоть. Первого противника она сбивает с ног, скользя по мокрому асфальту и вынося его подколенные сухожилия ударом ноги. Второму врезает в солнечное сплетение, отталкиваясь от земли и обрушивая локоть с такой силой, что его корпус звенит, будто пустой контейнер. — Ты опоздала, — бросает Стив, блокируя удар массивной лапы и отшвыривая врага щитом. — А ты слишком спешил без меня, — парирует Наташа, ловко уводя его от атаки сбоку и метко бросая нож в шею очередному врагу. Она продолжает сражаться — холодно, точно, механически. Её движения отточены, как у хищника: бросок — удар — разворот — новая цель. Но что-то начинает свербеть в затылке, как будто неотложная мысль прорывается сквозь грохот и хаос. Взрыв вдалеке вспыхивает синевой, и она замирает на мгновение, отшвырнув врага прикладом. Сквозь дым и искры она замечает странную линию — свет, тонкий и вибрирующий, будто пульс самой войны. Он поднимается вверх от крыши одного из соседних зданий и исчезает в низких облаках. Но Наташа уже знает, что это не просто энергия. Это сигнал. Призыв. Источник. Всё внутри неё сжимается. Горечь подкатывает к горлу. Она моргает, стряхивая с лица кровь и пепел. Если бы она всмотрелась. Если бы остановилась хоть на секунду. Всё могло быть иначе. Ванда могла быть… Нет. Не сейчас. Она резко разжимает пальцы, выдергивает оружие из мёртвой руки ближайшего противника — тяжелое, чужое, но достаточно надёжное — и продолжает пробиваться вперёд, уже с новым отчаянным фокусом в глазах. Ей нужно наверх. Или хотя бы ближе. Ей нужно понять, кто там. Что там. И где Ванда. — Ого, — раздаётся голос Клинта, — Даже их игрушки тебе к лицу. — Завидуй молча, — бросает она, вонзая клинок в туловище следующего нападающего и одним движением разворачиваясь к следующему. Наташа снова поднимает взгляд к небу. Оно уже не голубое — оно чёрное от дыма, расчерчено вспышками огня и прорезано визгом пролетающих вражеских существ. Эти летающие машины — живые или механические, она до сих пор не уверена — снуют над улицей, сбрасывают бойцов, будто капли яда. Один из них пролетает так низко, что она чувствует горячий порыв воздуха, смешанный с гарью и пеплом. Нельзя просто сбить их. Ни стрелой, ни выстрелом, ни даже ракетой — слишком быстро, слишком резко маневрируют. Один выстрел — и ты промахнулся. Но ведь… Она щурится, снова смотрит вверх. На долю секунды всё исчезает: шум, крики, выстрелы — и остаётся только мысль. Она соединяет то, что видела с балкона, то, как синяя линия света уходила вверх, и тот силуэт на крыше — мужчина, которого она тогда не заметила. Не обратила внимания. Ошибка. Её ошибка. Именно туда ведёт энергия. Именно оттуда всё началось. Она почти чувствует, как тянется этот свет — как нить, как вена, наполненная чуждой силой. И сердце подсказывает ей: скипетр там. У него. Она резко поворачивает голову и ловит взгляд Стива. Он отбросил последнего врага, корпус всё ещё напряжён, грудь ходит тяжело от дыхания. Он на полсекунды замирает, будто готов отдать приказ. Но Наташа уже знает, что сказать первой. — Подкинешь? — спрашивает она коротко, даже не подбегая, просто стоя на месте. Стив моргает. — Что? — Мне нужно попасть туда, — она указывает вверх, на пролетающее существо, — я думаю, скипетр на крыше. Я видела там кого-то. Раньше. Это важно. Стив не спрашивает лишнего. Он просто делает шаг вперёд, перехватывает щит с руки в другое плечо, чтобы не мешал движению. Наташа уже пятится, чтобы разбежаться. Воздух густой, как расплавленный металл. Пахнет гарью, расплавленным пластиком и кровью. Её чёрный костюм облегает тело, рукоять дубинки всё ещё тёплая от последнего удара. Она глубоко вдыхает. И считает. — Пять… — шепчет она. — Шесть… семь… И бежит. Каждый шаг — точно рассчитан. Пыль под ботинками, мелкий гравий хрустит. Её ноги быстро приближаются к Стиву, и он, поняв момент, подаёт корпус вперёд. Когда она ставит ногу на его сцепленные ладони, он делает мощный рывок, будто запускает ракету. Она летит. Не красиво, не по-геройски. Это рывок тела вверх, сквозь воздух, сквозь крик и грохот. Она чувствует, как срывается с земли, как сердце выскакивает в горло. И в следующий момент — существо. Она тянется вперёд, с силой вцепляется в его бронированный бок, скользит, пальцы находят выступ. Оно взвизгивает, дёргается, пытается стряхнуть её, но она уже подтянулась, закинула ногу, оседлала его спину. Теперь она летит. Направляет его, будто дрожащую, пульсирующую стрелу. Стив внизу провожает её взглядом. Его пальцы уже снова на ремнях, щит надёжно встал за плечи. — Она не знает, что делает, — тихо говорит он, будто самому себе. Где-то в стороне Пьетро выкрикивает что-то саркастичное, но ветер заглушает слова. Всё, что остаётся — Наташа, летящая к цели, к крыше, где ждёт скипетр. И, возможно, ответы.***
Она приземляется на крышу жёстко — гравий скользит под подошвами, тело с трудом удерживает равновесие, колени сгибаются, и она делает шаг вперёд, компенсируя импульс полёта. Легкие горят от воздуха, пропитанного гарью, и сердце отбивает пульс в висках. Но она уже поднимает взгляд — потому что чувствует: она не одна. В первую секунду она видит только свет — синий, пульсирующий, как дыхание неизвестной машины. А затем — фигуры. Знакомое лицо. Даже два. Ванда стоит в нескольких шагах от источника света, скипетр крепко сжат в её руке. Волосы растрёпаны, глаза сияют. И рядом на полу, без сознания, распластан Эрик Селвиг. Его очки сбились, губы что-то беззвучно шепчут, тело напряжено, будто он борется даже в отключке. — Где ты была всё это время? — вырывается из Наташи прежде, чем она успевает остановить себя. Но это не вопрос. Это обвинение, выкрик. Это всё, что копилось с тех пор, как Ванда исчезла. Это тревога, бешеная паника, мысли, что она попала под удар, что её убили, что она снова предала. И всё это в одном: где ты была? Ванда смотрит на неё. Тихо. Грустно. Усмехается, будто эта сцена повторяется в бесконечном цикле. — После того как ты отшила меня? — говорит она, чуть склонив голову. Голос мягкий. Почти ласковый. Почти ядовитый. — Я поднялась на крышу. Увидела мужчину, который… творил всё это. Он управлял конструкцией. Я решила, что ты будешь слишком занята, чтобы заметить. — Я не… — начинает Наташа, но глотает слова. Что она скажет? Что жалеет? Что передумала? Что боялась? Нет смысла. Она знает, что Ванда уже увидела всё — в её лице, в движениях, в голосе. Наташа умеет контролировать тело. Но мысли? Её ты не контролируешь. Ванда уже идёт к источнику света, медленно, уверенно. Лёд по спине Наташи. — Эти божества… — говорит Ванда, не оборачиваясь. — Они живут тысячелетия, но умнее не становятся. Те же ошибки, те же желания. Та же жажда власти. — Что ты делаешь? — голос Наташи резкий. Но она не двигается. Она хочет подойти, вырвать скипетр, остановить её — но ноги не идут. Не от страха. От понимания: она не выиграет. Ни сейчас, ни в следующей жизни. Ванда — не просто ведьма. Она — нечто другое. И Наташа это знает. — Ты бы не проиграла, — говорит Ванда, не поворачиваясь. Прямо в точку. Мысли снова не её. Мысли снова читает кто-то другой. Наташа сжимает пальцы в кулаки. — Я закрою портал, — говорит Ванда. Голос звучит отрешённо, как будто она говорит не с Наташей, а с самой Вселенной. — А с оставшимися… вы разберётесь. Ты, Стив. Остальные. Потом я уничтожу камень. И у нас всё будет хорошо. Слова звучат, как обещание. Как что-то, сказанное когда-то в другой жизни, в другой комнате, на другой войне. Но Наташа знает: ничего хорошего не будет. Ничего никогда не будет просто так. Она хочет сказать это. Хочет крикнуть ты не можешь просто исчезнуть, потом вернуться и говорить о нас. Но только дышит — коротко, тяжело. И снова — словно отклик: — Тогда не думай, — шепчет Ванда. И прикасается скипетром к энергетическому узлу. Вспышка света. Воздух вибрирует, как струна. Портал начинает затягиваться — медленно, но уверенно. Свет внутри структуры начинает менять ритм — становится менее хаотичным, более собранным. Что-то меняется. Наташа только смотрит. Шаг делает сам собой — ближе к Ванде. Но не вмешивается. И только потом, почти машинально, выдыхает: — А где Локи? Тишина. И Ванда улыбается. Но ответа не даёт. Она не успевает. Тор обрушивается на Ванду сверху, словно молния собственной плоти. Его удар поднимает её в воздух, силой отбрасывая назад. Гроза взрывается над их головами — вспышки молний режут небо, где-то далеко гремит тяжёлый раскат. Алая магия вспыхивает в ответ, вырываясь из ладоней Ванды, будто огонь в вакууме: хаотично, изломанно. Наташа застывает. Всё происходит одновременно — портал затягивается сам в себя, синий свет сжимается в точку и исчезает, оставляя позади только вибрацию в воздухе. Локи нигде не видно. Ванда и Тор кружат друг против друга, как два яростных элемента — молния и пламя. Никакого слова. Никакого предупреждения. Только бой. И как бы Наташа ни хотела, чтобы это решилось иначе… внутри — глухое, тяжёлое желание: чтобы Ванда проиграла. Чтобы она исчезла. Чтобы умерла — может быть, быстро, может быть, почти без боли. Так Наташа никого не предаст. Ни её доверие. Ни себя. Словно это был бы выход. Она видит, как Тор толкает молот вперёд — не в голову, не в живот, в грудь, с намерением остановить, сбить с толку, выбить воздух. Но скипетр в руке Ванды искрится, и её ладонь поднимается — магия ловит удар в сантиметре от тела. И она не хмурится. Не кричит. Она… улыбается. Даже смеётся. Тихо, коротко, с наслаждением. Как будто всё идёт по её плану. Как будто боль и ярость — не более чем театральный шторм, на фоне чего-то большего. И в этот момент Наташа чувствует, как что-то врезается ей в спину. Не магия. Не удар. Холодная, уверенная сила. Рука. Движение. — Мы, божества, глупы, значит? — шепчет голос у самого уха. Локи. Наташа инстинктивно разворачивается, но рядом уже никого нет. Ни Эрика, ни Локи. Только короткий след движения, прерываемый ветром и гулом неба. Он был здесь всё это время. Прятался. Ждал. Мысль не успевает оформиться — Локи, как из ниоткуда, снова материализуется сбоку. Его лицо близко, слишком близко. И прежде чем она успевает даже дёрнуться, он толкает её вперёд — с силой, с яростью, с решимостью. Она летит. Через край крыши. Через край всего. Скорость почти приятная — как последний полёт. И в этом безумии падения, в скрученном теле, в воздухе, разрывающем грудь, Наташа думает: так, может быть, даже лучше. Если она разобьётся — не будет боли. Не будет предательства. Не будет Ванды, чьё доверие она всё равно бы не удержала. И на долю секунды — в этом мраке, в воздухе, полном пепла и неона, — ей даже спокойно. Она не разбивается. Её тело уже почти касается земли — и вдруг всё замирает. Пространство рвётся в одну расплывчатую вспышку серебра, и она чувствует, как сильные руки подхватывают её на лету. Падение становится полётом. Кожа обжигает ветер, но руки крепкие, надёжные. Они приземляются жёстко, но точно — на бетонный балкон. Балкон Тауэр Старка. Всё знакомо: стекло в трещинах, металлический поручень, куски черепицы, обугленные, как её дыхание. Она кашляет, кровь на губах. Боль в животе тупая, пульсирующая, как вспоминаемое предательство. — Держись, — слышит она голос. Пьетро. Он смотрит на неё сверху вниз — лицо в царапинах, глаза испуганные, но не теряющие ясности. Наташа смотрит на него. Он что-то ещё говорит. Что-то о Ванде, о любви, о выборе — но звук уходит, как в воду. Слова тонут в крови и шуме в ушах. Всё плывёт. Она слышит только обрывки. …не хотела, чтобы ты… …всё это только ради… …у тебя есть выбор… Но выбор уже сделал кто-то другой. Не она. Пьетро на секунду замирает, его рука прижимает её к себе, как будто пытается не только остановить кровь — но и время. Но боль не останавливается. Она реальна. Так же как и любовь. Она падает на колени. Пьетро всё ещё придерживает её за плечи, но руки его дрожат — не от усталости, а от осознания. Он смотрит вперёд, как и она, но Наташа знает: никто не видит этого так ясно, как она. Потому что она уже видела это. И снова видит. Колени в стекле и пепле. Руки слабеют. Она едва дышит, живот пульсирует болью, мир теряет резкость, но сознание упрямо держит её на плаву — и именно это страшнее всего. Потому что она видит. Город горит. Не просто горит — рушится, трещит по швам, как сломанная реальность. Башни, улицы, обломки машин — всё охвачено багровым светом и паникой. Где-то вдалеке кричат люди. Где-то ближе — раздаётся гул, как будто земля под ногами живёт своей жизнью и скоро лопнет. А в самом центре — они. Ванда. Тор. И скипетр, пульсирующий в её руке, будто живой. И вдруг Наташа вспоминает: тот сон. Видение. Ей показали бой между Вандой и Локи, да. Но, может быть, она поняла всё неправильно. Может быть, она тогда просто не захотела понять. Может, это с самого начала была Ванда и Тор. Может, она не хотела видеть её врагом. Но теперь… Какая разница? Над улицей пронзительно разносится смех. Смех Ванды. Не злорадный. Не безумный. Что-то другое. Слишком человеческое, чтобы быть просто безумием. В этом смехе — всё: восторг, боль, гнев, освобождение. Наташа чувствует, как внутри неё что-то рвётся от этого звука. Как будто Ванда наконец нашла то, что так долго искала. Даже если это — конец. Скипетр вспыхивает. Наташа прищуривается, силясь понять, но становится слишком светло. Камень… не выдерживает. Он взрывается. Не грохотом — вспышкой. Без звука. Осколки разлетаются, как стеклянные капли: сотни, тысячи. Они проникают в воздух, в бетон, в воду, в кожу. Мир словно наполняется сверкающей пылью. Город становится сосудом для чего-то невозможного. И Ванда — в центре этого. Она поворачивает голову. Видит Наташу. На лице больше нет счастья. Лишь пустота. Тонкая линия крови стекает по её губе. Потом — она медленно, как сломанная кукла, — падает. И мир, казалось бы, останавливается. Наташа реагирует прежде, чем осознаёт. Она вскрикивает — почти беззвучно, голос срывается. И бросается вперёд. Живот вспарывает болью, в глазах темнеет, но это больше не важно. Она не думает. Не может. Потому что это она. Ванда. Всё остальное — сгоревшие улицы, рушащиеся башни, собственная кровь — исчезает. Остаётся только её тело, падающее в белом сиянии искр, как будто время решило замедлиться на прощание. Наташа выхватывает из кобуры на бедре тонкий, складной гарпун. Он остался с одной из прошлых миссий — в запасе, на случай невозможного. Она целится почти на автомате, в ветру и свете, в хаосе. Один шанс. Один выстрел. Выстрел. Щелчок. Гарпун зацепляется за перекладину на обломанном фасаде соседнего здания. Наташа прыгает — грудь сдавливает от боли, но пальцы хватают Ванду за плечо, резко, без права на ошибку. Они вместе падают вниз — и резкий рывок останавливает их. Трос натянут, вцеплен в металл. Наташа повисает на нём, обхватив Ванду одной рукой. Та безвольна, тяжёлая, и волосы развеваются, смешиваясь с пеплом и светом. Город под ними — будто умер. Слишком яркий. Слишком тихий. Слишком далёкий. Они висят высоко — две фигуры над кромкой разрушенного мира. — Ты… ты всегда выбираешь худший момент, — шепчет Наташа, и только она слышит свой голос. Ванда не отвечает. Не двигается. Наташа касается лбом её лба, выдыхает неровно, глаза жжёт. — Я не позволю тебе умереть. Даже если ты этого хочешь. Даже если я этого хочу, — шепчет она. Они висят над пустотой, цепляясь за трос и друг за друга. И весь мир — теперь только этот рывок, эта боль, и чужое сердце, которое всё ещё стучит где-то рядом.***
Наташа почти не помнит, как очутилась здесь. Всё происходило так быстро, так жестоко, а теперь — всё будто застыло. Она сидит в плохо освещённой палате, и белый свет потолочных ламп режет глаза, но выключать его нельзя — врачи заходят каждые полчаса, проверяют оборудование, смотрят на Ванду, иногда бросают быстрый взгляд на неё. Не спрашивают, не предлагают уйти. Просто принимают её присутствие как факт. Она не знает, сколько времени прошло. Часы сломались ещё в бою, а телефон остался где-то в городе, под завалами или в чьих-то чужих руках. Иногда ей кажется, что прошла неделя. Иногда — что пара часов. Но она никуда не уходит. Пьёт воду, делает уколы, вздрагивает от боли в животе. Но остаётся. Здесь. Саму её собрали — буквально по кускам. Порванные мышцы, пробитый бок, сотрясение. Хирург, кажется, вслух сказал, что любой другой человек уже умер бы. Наташа не отреагировала. Она уже знала, что в какой-то момент организм сработает сам — привычка к выживанию, прошитая в неё в Красной комнате. Сыворотка. Адская, безликая штука, которую кололи в каждую из них, превращая тела в оружие. И вот — выжила. Очередной раз. Хоть какое-то «спасибо» прошлому. Она проводит ладонью по лицу — поцарапанному, с тонкой повязкой на щеке. Смотрит на Ванду. Та почти не двигается. Аппарат показывает сердечный ритм. Стабильный. Губы чуть разомкнуты, руки по бокам. Под простынёй, но Наташа знает, какие шрамы скрыты на теле. Сама видела, как она падала.Как кровь стекала по виску. Как её глаза застыли на мгновение, как будто она уже ушла. Предназначение. Она вспоминает, как Ванда говорила об этом. Как верила в него — будто это якорь. Но если всё это и было её путём… то он привёл их сюда. К этой палате. К этим шрамам. Её пальцы сжаты. На запястье — повязка. Где-то под ней прячется синяк от укола. Она думает о наручниках. О тех, что когда-то держала в руке, разглядывая как вариант. Не как средство защиты. Как необходимость. Иногда, за эти долгие часы, она представляет, как щёлкает замок. Как холодный металл ложится на запястья Ванды. И снова думает: Нет. Она не заслуживает этого. Она ведь просто… не справилась. Её перетянуло. Слишком много боли, слишком много силы, слишком мало выбора. И тут Наташа ловит себя на мысли. А был ли у неё — выбор? Выбор есть всегда, правда? Так ей говорили. Так она сама повторяла другим. Но сейчас, глядя на лицо Ванды, такое бледное и неподвижное, она впервые не может быть уверена. Тор — молчит. С тех пор, как они перенесли тело Локи, он почти не разговаривает. Он не простит. Ни Ванде, ни, возможно, Наташе. Он не сможет — не сейчас. Локи связан, крепче, чем когда-либо. Тессеракт уже в Асгарде. Селвиг жив, но потерян. Пьетро уехал. Обещал вернуться. Он сказал Наташе — «если ты останешься здесь, она проснётся». И она осталась. И вот они. Наташа и Ванда. Две женщины. Две грани одной истины. Одна сделала всё, чтобы выполнить свое предназначение. Другая… она не уверена. Наташа чувствует, как боль в боку пульсирует. Не даёт уснуть. Но и не даёт забыться. Она не может отвести взгляд от Ванды. Может, если бы она тогда сказала ей… Если бы обняла. Если бы просто… осталась. Но она убежала. Как всегда. И теперь сидит здесь. И не знает, какой ответ правильный. Выбор — это правда? Или просто красивая фраза, за которую удобно прятаться? Какая, в конце концов, разница? Наташа сидит в кресле, которое скрипит каждый раз, когда она меняет позу. Скрип раздражает, но хуже — швы на животе, отдающие глухой, тупой болью. Она смотрит на Ванду, и даже не замечает, как время течёт. Кажется, что с момента, когда они повисли вдвоём на страховочном крюке у обломков башни Старка, прошла вечность. А может, всего ночь. Комната полутёмная. Мониторы слабо мигают, и на лице Ванды то и дело пляшут тени. Аппараты фиксируют дыхание, давление, пульс. Наташа уже знает их наизусть. И всё же сердце бьётся чуть быстрее, когда глаза Ванды дёргаются под веками. Когда пальцы вздрагивают. Потом — движение губ. — Не думала, что первым, кого я увижу после конца света, будешь ты. Где кофе? Голос с хрипотцой, как будто пролитый через уголь. Но живой. Наташа чуть выдыхает и подаётся вперёд, осторожно, будто боясь спугнуть. — Прости, ты не заказывала. — Тогда иди на кухню. Мне, может, больно, но я не мертва. Наташа медленно улыбается. — Какое чудо. — Не чудо. Просто упрямство, — Ванда медленно приподнимает голову с подушки. Лицо бледное, глаза блестят. — Ну и твоя привычка появляться в нужный момент. Наташа встает и осторожно подходит к кровати, помогая Ванде немного приподняться. Складывает подушку под её спину, поддерживая её голову. Касается плеча — лёгким, едва заметным прикосновением, чтобы не напугать, чтобы не выдать собственную дрожь. — Я думала, ты не очнёшься, — говорит Наташа. Голос не дрожит, но в нём тяжесть. Усталость. — Я тоже. Было бы удобно. Всё закончилось, я исчезла. Никто бы не сажал меня в тюрьму. Наташа замирает, взгляд её притягивает к Ванде. Но та отводит взгляд, и в воздухе повисает молчание. Оно легкое, как пыльца, но одновременно ядовитое, словно может проникнуть в каждую мысль. Наташа не уверена, знает ли Ванда о том, что она пытается скрыть. Ей даже страшно думать об этом, но она не может игнорировать мысли, которые шевелятся в её голове. Ванда не глупа, верно? Она может быть наивной в чем-то, иногда поступать импульсивно, следуя своим чувствам, но точно не глупа. — Ты голодная? — спрашивает Наташа после паузы. — Ещё нет. Но мне нравится, что ты спрашиваешь, — Ванда смотрит на нее, — Будто мы подруги. — А мы не подруги? Этот вопрос звучит легко, но Наташа чувствует, как он оставляет тяжёлый след в воздухе, как будто сам вопрос имеет большее значение, чем она может себе представить. Это не случайный вопрос. Ванда вложила в него что-то глубокое, что-то важное, и Наташа, как бы невзначай, делает вид, что не заметила, как слово вонзилось в неё, оставив в сознании ощущение тяжести. Ванда всегда умела задавать такие вопросы, которые заставляют сомневаться. Наташа отводит взгляд, стараясь скрыть своё беспокойство, и садится обратно. Кресло под ней снова скрипит, нарушая тишину в комнате. Звук этот привычный, почти успокаивающий, но в этот раз он лишь добавляет ещё больше напряжения. — Мы обе ещё живы, — говорит Наташа. — Уже неплохо. — И это твой стандарт теперь? — После разрушенного города, бога обмана и пробуждённого камня? Да. Ванда хмыкает, и этот звук едва заметен, но полон какого-то едкого сожаления. Она отворачивается, и взгляд её, будто автоматически, устремляется к потолку. Глаза начинают скользить по белому покрытию, но вдруг цепляются за маленькую трещину на штукатурке. Она следит за ней несколько секунд, не мигая, как будто эта трещина может дать ответы на вопросы, которые мучают её. — Здесь пахнет стерильно. Как будто всё чистое, кроме нас, — Ванда произносит тихо, с еле заметной улыбкой. Словно запах и правда что-то значит. Словно он способен выдать их с головой. — Я просила не пшикать на тебя ничего, — отзывается Наташа, не глядя, будто занята чем-то другим, — Сказала, что ты ведьма и сама справишься. — Лестно, — Ванда отвечает легко, чуть приподнимает бровь, — Почти как признание в любви. Молчание. Долгое, неподвижное. Наташа поворачивает к ней голову и смотрит. Не в упор — глубже. Признание в любви? Она и сама не знает, что именно это. Не уверена, есть ли для этого подходящее слово. Она не жертвовала ради Ванды чем-то великим, не бросалась в пламя. И всё же — каждая мысль в последние дни, каждый шаг, каждое слово — были о ней. О том, как Ванда держится. Как дышит. Как спит. А Ванда… Наташа знает: она бы сделала всё. Ради неё. Не моргнув. Без условий. Это не равновесие. Это не любовь, по крайней мере не та, что Наташа привыкла понимать. Это долг? Ответственность? Что-то, что въелось под кожу и теперь не даёт уйти. Ванда медленно поворачивает голову, взгляд её встречается с Наташиным. И только сейчас Наташа замечает, насколько уставшими стали эти глаза. Не просто от боли или перенапряжения — от чего-то гораздо большего. От бессилия. От времени. От надежды, которая слишком долго держалась на честном слове. И в этих глазах — тишина. Принятие. Как будто Ванда знает всё, но не требует ничего. — Ты правда не собираешься? — голос Ванды звучит спокойно, почти лениво, но в этой лености — натянутость, как в струне, готовой лопнуть. Наташа моргает, не сразу понимая. — Что? — Надеть их. Наручники. Они ведь у тебя, — уточняет Ванда, не глядя на неё, словно это не вопрос, а констатация. Наташа сжимает губы. Рука сама собой скользит к внутреннему карману куртки, туда, где спрятаны подавляющие устройства. Металл прохладный даже сквозь ткань. Слишком реальный. Конечно, Ванда знает. Она ведьма. Она читает не только мысли — дыхание, паузы, направление взгляда. Ванда всегда знала, когда ей лгут, — Наташа просто забыла, каково это — быть настолько прозрачной перед кем-то. — Я не хотела говорить об этом сразу, — произносит она медленно, почти шёпотом. — Хотела дать тебе… несколько минут. Просто быть. Без планов. Без приказов. Без угроз. Ванда усмехается, но в её улыбке нет тепла. — И ты думаешь, это сработало? Ты правда веришь, что можешь разделить своё участие — на “до” и “после”? Забавно. Ты, пока я была без сознания, пыталась играть в заботу? Притворяться? Наташа делает шаг назад, будто слова ранят. Она открывает рот, чтобы возразить, но Ванда уже смотрит на неё, как будто всё поняла заранее. — Я и заботилась, — спокойно говорит Наташа. — Если бы не заботилась, тебя бы уже не было здесь. Ни этой комнаты, ни этих минут. Я осталась. — Ты осталась, — повторяет Ванда, кивнув, — Но только до тех пор, пока не вспомнила, что должна выбрать сторону. Эти слова звучат не с обидой, а с усталостью. Без обвинения — как признание очевидного. Как выдох. Наташа встаёт. Проходит к окну. Там, за стеклом, всё ещё мигают огни — остатки штаба, медики, барьеры. На улице ночь, но спать никто не собирается. Она не отвечает сразу. Потому что если ответить честно — всё разрушится. А если солгать, Ванда всё равно поймёт. — Тони хотел действовать быстро, — тихо говорит Наташа, облокотившись на край окна. За стеклом ночь. Световые пятна горят размыто, будто город сам всё ещё не очнулся от того, что произошло. — Он связался с Советом в тот же вечер. Уже выбрали место: подземный комплекс, старая база. Там нет окон. Нет выхода. Нет людей. Только бетон, камеры и контроль. Она поворачивает голову, и её голос звучит спокойнее, чем ей хотелось бы. Почти отрешённо. — Я не согласилась. Не потому что… — она замолкает, подбирая слова. — Не потому что ты мне дорога. Хотя ты дорога. Просто… никто не знал, через что ты прошла. Никто даже не пытался понять. Ванда, полулёжа на кровати, слушает её молча. Только глаза медленно следят за каждой эмоцией на лице Наташи. Как будто она не просто слышит — считывает. — Даже ты, — продолжает Наташа. — Мне кажется, ты больше всех пыталась не понимать. Чтобы не сойти с ума. Медленно, почти лениво, Ванда отводит взгляд и фокусируется на потолке. На тусклом свете ночника. На трещине в штукатурке. — Возможно, — говорит она спустя долгую паузу. — Возможно, теперь я знаю немного больше. О себе. О боли. О том, на что способна. И на что больше не хочу быть способна. Она делает вдох, будто набирается смелости, и резко переводит взгляд на Наташу: — Но это ведь ничего не меняет, правда? Я всё ещё опасна. Даже если раскаиваюсь. Даже если устаю от себя. Даже если… — голос её чуть дрожит, — Даже если хочу остановиться. Наташа опускает глаза. Молчит. — Я умею чувствовать, — тихо продолжает Ванда. — Ты держишься, но ты устала. Не от меня — от решений. От того, что снова должна быть последней, кто выбирает. Или первой, кто виноват. Всё это слишком похоже на то, как ты жила раньше. В тени чьих-то приказов. Наташа медленно выпрямляется. Кладёт ладонь на край тумбочки. Там, в глубине кармана куртки — то, чего ей совсем не хочется касаться. — Тогда скажи мне сама, — отвечает она. — Что мне с тобой делать? Ванда смотрит на неё. Глаза блестят. Но она не улыбается. — Сделай то, что даст тебе покой. Если ты боишься — защити себя. Если злишься — накажи. Если… — она чуть усмехается, горько, — Если всё ещё заботишься, то, возможно, это твой способ остаться рядом. Пусть даже через контроль. Наташа приближается к кровати. В её руках что-то мелькает — металлическое, чёрное. Она кладёт это на тумбочку, медленно, как будто вес этих наручников гораздо больше, чем просто металл. Ванда не отводит взгляда. Только кивает, чуть заметно, и говорит мягко: — Надень их. Если это поможет. Это ведь самый надёжный способ. Тогда ты всегда будешь знать, где меня найти. И, может быть… — она замирает, глаза становятся глубже, тише, — Может быть, я сама хочу, чтобы ты знала. Наташа не отвечает. Просто стоит рядом. Долго. Медленно тянется рукой. И в воздухе, между двумя женщинами, — ни страха, ни угрозы. Только тишина. И выбор.
