give me a reason to hate you

Наташа медленно поправляет угол одеяла, укрывая маленькую девочку до подбородка. Ткань мягкая, чуть шуршащая, пахнущая чем-то свежим — стиральным порошком, лавандой и теплом. Она старается не прикасаться к девочке напрямую: слишком хорошо знает, как чувствительные прикосновения могут вдруг показаться чужими, резкими, неуместными. Особенно тем, кто привык жить настороженно. Тем, кто не всегда верит в то, что тепло можно чувствовать без боли. Но всё равно её рука задерживается рядом — почти касается маленького плеча, как будто охраняет. Как будто пообещала себе быть рядом, даже если дочь этого сейчас не замечает. Наташа уже тянется к светильнику — тот самый ночник в виде лисы, который девочка выбрала сама. Мягкое оранжевое свечение делает комнату похожей на сказку. Но прежде чем она успевает выключить его, в тишине раздаётся тихий голос: — Мам? Наташа поворачивается. Голос тихий, с лёгкой хрипотцой после долгого дня — но в нём что-то цепляется за сердце. Не зов, не просьба. Не каприз. Что-то другое. — Да, солнышко? — отзывается Наташа, мягко, почти шёпотом, присаживаясь рядом на край кровати. Девочка медленно ворочается в кровати, поворачивая голову. Лицо у неё серьёзное, как будто она долго носила в себе этот вопрос. И теперь решилась. — Ты всё ещё любишь меня? Наташа не отвечает сразу. Она чуть хмурится — не от раздражения, нет. От боли. От удивления. От нежности, которая поднимается в ней волной. — Откуда у тебя такие мысли? — тихо спрашивает она, стараясь не звучать испуганно. — Что-то случилось? Девочка на секунду отводит взгляд. Маленькие пальцы нервно теребят край подушки. — Я не знаю… Просто… Когда родятся близнецы… ты и мамочка будете с ними всё время. Им же нужно будет много внимания, они же будут совсем крошечные… — голос её чуть дрожит. — А я уже большая. Наверное. И вы будете… — она замирает, щёчки розовеют. — Ну… их же будет двое. А я — одна. Это… нечестно? Наташа выдыхает. Она почти физически ощущает, как в ней сжимается что-то старое — то, что всегда казалось ей своим: страх быть заменённой, отодвинутой, ненужной. Но смотреть на свою дочь с этими блестящими, внимательными глазами — невыносимо. Потому что она не просто дочь. Она первая. Самая первая. Та, ради которой Наташа вообще узнала, что такое быть не просто живой, а нужной. — О, ###, — она говорит её имя так, будто гладит. — Дорогая моя. Посмотри на меня. Девочка поворачивается. Медленно. Осторожно. — Ни я, ни мамочка никогда не полюбим кого-то больше, чем тебя. Понимаешь? Любовь — она не как пирог. Её не становится меньше, если ты делишь её с кем-то. Наоборот — её больше, когда она настоящая. Она делает паузу, наклоняется ближе: — Близнецы, когда родятся, принесут с собой только одно: ещё больше людей, которые будут любить тебя. Тебе не придётся делить нас — ты получишь больше семьи. Ты останешься нашей дочкой. Первой. Уникальной. И очень, очень любимой. Она не отвечает. Но взгляд у неё уже не тревожный. Скорее задумчивый. Губы дрогнули — будто она собирается что-то сказать, но передумала. Наташа осторожно подносит ладонь к её щеке. Но девочка тут же чуть выворачивает голову в сторону, как кошка, которой мешает лишнее движение. Боится. — Это щекочет, — шепчет Наташа и морщит носик, чтобы успокоить свою дочь, — Я осторожно. Просто… хочу, чтобы ты почувствовала. Девочка кивает после короткой паузы. Медленно, с выражением недоверчивого одобрения. Как будто говорит: ладно, попробуй, но я слежу. Наташа снова тянется. Её пальцы едва касаются мягкой кожи, и в этот момент девочка, не открывая глаз, вдруг улыбается. Не широко. Тихо. Почти незаметно. Она открывает глаза и смотрит на Наташу с таким доверием, что у той на секунду перехватывает дыхание. — Что это было? — спрашивает девочка, искренне. Наташа отвечает не сразу. Её голос мягок, как прикосновение: — Это любовь, милая. Девочка замирает. Её глаза снова закрываются, и на лице появляется лёгкая, тёплая улыбка — та, которую Наташа когда-то видела в зеркале у самой себя. Очень давно. И в этом моменте — безмолвном, хрупком, — Наташа чувствует не просто покой. Она чувствует, как что-то в ней срастается. Навсегда.

***

Наташа просыпается резко, как будто кто-то выдернул её из сна за шиворот. Тень сновидения ещё держит её — пальцами за лодыжки, невидимо, но ощутимо. В груди тяжело, как после долгого бега. Она машинально тянется к виску, будто пытается стряхнуть остатки сна. Пальцы — прохладные, чужие. Она с трудом дышит. В комнате темно. Углы кажутся глубже, чем должны быть. Звук — только её дыхание и еле слышное тикание часов за стеной. Воздух застоялся, прохладный. Всё стоит на своих местах: одежда на спинке кресла, старый планшет на прикроватной тумбочке, одеяло сбито к ногам. Всё так, как и было. Но внутри — всё не так. Пустота. Та самая, которую она чувствует каждое утро. Как будто между её рёбер поселилось что-то тёмное, полое и холодное. Не боль, не тоска, а именно пустота. Как выжженное пятно внутри. Ни одна тренировка, ни разговор со Стивом, ни отчёт, ни бой — ничто не помогает. Она даже пыталась бегать по утрам. Пыталась не спать вообще. Пыталась пить. Всё одинаково бесполезно. Потому что сны приходят всё равно. И во снах — она. Маленькая девочка с слишком серьёзными глазами. Девочка, которая смеётся, щурится от света, прячет лицо в подушке, когда Наташа целует её лоб. Девочка, которая спрашивает, нужна ли она. Любима ли. Та, которая каждый раз появляется снова — как будто знает дорогу к Наташе наизусть. А иногда во снах — и Ванда. Она не всегда рядом, но чувствуется. Иногда её голос доносится из другой комнаты. Иногда её ладонь скользит по щеке девочки. Иногда она просто сидит рядом — молча, спокойно, как будто они не на разных сторонах. Как будто Наташа её не предала. Потому что именно так Наташа это ощущает. Не как выполнение приказа. Не как стратегическое решение. Как предательство. Она посадила её сама. Своими руками. Сдержанно. Холодно. Как будто это было правильно. Как будто иначе было нельзя. Но она знала. Она видела лицо Ванды. Видела, как та не сопротивлялась. Как повернулась к ней. Как молча смотрела ей в глаза. И с тех пор, каждое утро после сна, Наташа просыпается с этим ощущением: девочка исчезла, Ванда исчезла, а она осталась — одна.

***

— Вы всё ещё видите сны? — голос психолога звучит мягко, как будто она спрашивает не о боли, а о погоде. Наташа не сразу отвечает. Просто сидит, глядя в окно. За стеклом — зима. Безмолвная, неподвижная. Как в замедленной съёмке. Хлопья снега кружатся в воздухе, касаются подоконника, исчезают. Внутри — тепло. Но в груди у Наташи — вечный февраль. Она медленно поворачивает голову. Смотрит на женщину лет пятидесяти. Короткая стрижка, спокойный голос, пальцы сложены на коленях. Её лицо будто создано для сочувствия, но Наташе кажется, что за этой маской — пустота. Или, хуже того, понимание. Она ведь не выносит, когда её понимают. — Нет, — отвечает Наташа коротко. Это ложь. Она видит сны каждую ночь. Сны, которые кажутся реальнее, чем утро. Там — дом, которого никогда не было, и любовь, которую она не успела уберечь. Но вслух она говорит только одно слово. Потому что это проще. Потому что признание чего-то большего потребует слишком многого. А она уже отдала слишком много. Психолог чуть наклоняется вперёд. — Если вы продолжите лгать, мы не сдвинемся с места, — говорит она. Не осуждая, а констатируя факт. Наташа отводит взгляд. Зрачки психолога — слишком внимательные. Слишком знакомые. Они напоминают ей Ванду. Ту, что умела смотреть насквозь. Ту, чьё присутствие чувствовалось даже в молчании. Ту, чьё сердце билось в унисон с её собственным — даже тогда, когда они стояли по разные стороны решётки. А Наташа всё ещё думает о ней. О девочке, чьи ладошки сжимаются в кулачки, когда она волнуется. О голосе, который зовёт её мамой — с доверием, с уверенностью, с безусловной любовью. Думает о том, что эта девочка, быть может, никогда не родится. Что всё, что они могли бы ей дать, — теперь только обрывки в её снах. Думает о Ванде. О том, как она молчала, когда её забирали. О том, как не просила прощения, не оправдывалась. Только смотрела — внимательно, прямо, словно знала больше, чем должна была знать. Ванда всегда чувствовала слишком остро. И, возможно, именно потому Наташа в начале считала её… глупой. Слишком сердечной. Слишком наивной. Не такой, как нужно для этого мира. Но она ошибалась. С каждым визитом в тюремный блок Наташа всё яснее это понимала. Ванда была не слабой — а человечной. Не наивной — а целостной. В её поступках была логика, просто не та, к которой привыкли оперативники. Её разум шёл от сердца. От глубины, куда Наташа боялась заглядывать. Иногда Наташа думает и о нём. О Пьетро. Он был бы счастлив. Или… разбит. Она не знает, как бы он отреагировал, узнай он, что Ванда жива, но заперта. Что сестра, ради которой он когда-то бросался в огонь, теперь находится за стальными дверями — по решению команды, частью которой стала Наташа. Он искал её, она это знает. Какой-то период он был повсюду — тень в отчётах, проблеск на радаре. Вставал перед репортёрами, молчал в переулках, вырезал её имя на стенах, как будто пытался вызвать её обратно в реальность. Потом исчез. Растворился, как будто и его сила больше не хотела держаться за этот мир без Ванды. Наташа врёт себе, что не знает, где он. Но знает. Конечно, знает. Он где-то рядом. Иногда ей кажется, что он наблюдает за ней. Что в её снах, в которых мелькает их дочь и тихо улыбается Ванда, где-то на заднем плане стоит он — такой же молчаливый, сжимая кулаки. В этих снах он не обвиняет её, но она чувствует — он мог бы. Он имел бы на это право. Пьетро всегда был более прямолинейным. Менее сдержанным. Он не простил бы её — не за то, что она посадила Ванду, а за то, что не попыталась спасти. Не встала рядом. Не пошла до конца. Она думает о нём, как о голосе совести, который молчит, но всё равно звучит громче любого слова. Когда закрывает глаза, слышит не выстрелы, не взрывы, не приказ Фьюри. Слышит, как он говорит: «Ты знала, что она не чудовище. Почему же тогда ты позволила другим так думать?» И на это у неё нет ответа. Ни перед ним. Ни перед собой. Наташа знает только одно: если Пьетро когда-нибудь вернётся… он вернётся не за ней. И не с вопросами. — Мне незачем вам лгать, — говорит Наташа теперь. Но это снова ложь. Она лжёт — о снах. О том, что Ванда мертва. О том, что не знает, где скрывается Пьетро. О том, что у неё всё ещё есть цель. О том, что она что-то чувствует. Она живёт на лжи. Спит на лжи. Просыпается с ней на языке. Иногда сама не знает, где кончается ложь и начинается правда. Может быть, сны и есть правда. Может быть, та девочка — единственное, что по-настоящему реально. Психолог ждёт. Не давит. Просто сидит напротив. Но Наташа уже не здесь. Она снова в том сне, где солнце падает на подушку, а Ванда держит за руку девочку. Словно прощает. Словно всё в порядке. А Наташа всё ещё думает о ней. О девочке, чьи ладошки сжимаются в кулачки, когда она волнуется. О голосе, который зовёт её мамой — с доверием, с уверенностью, с безусловной любовью. Думает о том, что эта девочка, быть может, никогда не родится. Что всё, что они могли бы ей дать, — теперь только обрывки в её снах. Думает о Ванде. О том, как она молчала, когда её забирали. О том, как не просила прощения, не оправдывалась. Только смотрела — внимательно, прямо, словно знала больше, чем должна была знать. Ванда всегда чувствовала слишком остро. И, возможно, именно потому Наташа в начале считала её… глупой. Слишком сердечной. Слишком наивной. Не такой, как нужно для этого мира. Но она ошибалась. Однажды, когда Наташа в очередной раз пришла навестить её — поздно вечером, усталая, промокшая под дождём и не способная сказать ни слова, — Ванда просто сидела на койке, обхватив колени. И тогда, не глядя, проговорила: — Я всегда на твоей стороне. Верно ты поступаешь или нет… Я всегда рядом. И она — тоже. Наташа тогда не ответила. Просто стояла у двери, держась за металлическую решётку, потому что иначе не удержалась бы на ногах. Эти слова преследуют её. Мягкие, простые, но такие необратимые. Как обещание, которое никто не просил, но которое становится единственным, что имеет значение. Иногда она думает, что эти сны… не совсем сны. Что, может быть, они — следы той реальности, от которой она сама отказалась. Выбрала долг. Выбрала сторону. Выбрала тишину вместо битого стекла, любовь за решёткой вместо любви, которая могла бы быть свободной. Иногда Наташа представляет: а если бы тогда всё повернулось иначе? Если бы она не подняла руку, не подписала приказ, не отвела взгляд? Что, если бы она сказала «да» не страху, а чувству? В те моменты она засыпает с ощущением, будто сердце всё ещё держат в руках. Маленькие пальчики. Пепельные волосы. И чьи-то карие глаза, полные понимания. И тогда всё снова начинается. — Мы на сегодня закончим, — говорит психолог. Её голос чуть мягче, чем раньше.  Наташа кивает. Поднимается. Направляется к двери. Но уже у выхода замирает. Не оборачивается. Просто произносит тихо: — Вам когда-нибудь снилось, что у вас есть дочь? — А вам? — спокойно отвечает психолог. Наташа не отвечает. Просто уходит. Ложь остаётся с ней. Но и сны — тоже.