Омега моего зверя:пока не станет тепло

Иногда он думал, что должен был умереть вместе с братом. Холодное железо дверной ручки было первым, что он помнил. Оно скрипело под пальцами — слишком громко, слишком страшно. В ту ночь он держался за него, как за спасение, пока снаружи раздавались крики. Папа умолял. Мама плакала, но это не было рыдание — скорее визг, истеричный, рваный. Затем тишина. И выстрел. Потом второй. Он не заплакал. Только закрыл глаза и сильнее прижал к себе младшего брата. Тот дрожал, как кролик. Они сидели в тёмной кладовке, где пахло картошкой, плесенью и потом. Он тогда был всего лишь ребёнком, но уже знал: если дышать слишком громко — тебя найдут. Если дрожать — тебя сломают. Их нашли. Разумеется. Таких, как они, всегда находят. Вскоре их продали. В бордель, где омеги и дети были товаром, а не людьми. Там, в тени дешёвой мебели и серых простыней, где никто не смотрел в глаза, а всё было сведено к необходимости работать, чтобы выжить, он почувствовал, как исчезает всякая привязанность к миру. Он был красивым — почти болезненно красивым. Тонкие черты лица, яркие глаза, каштановые волосы, как у картинных ангелов. Это становилось проклятием. Он был красивым настолько, что его заказывали часто. Больше, чем других. Он не знал, как это объяснить, не знал, как это воспринимать. Когда заказывали его, всё сжималось внутри, как если бы его тело не принадлежало ему. Он превращался в игрушку. Сначала он пытался сопротивляться. Но потом понял: сопротивляться не имеет смысла. Тело будет больно, но он не может убежать от боли. Он не может убежать от самой себя. Время прошло, и он научился молчать. Когда его брали, когда его использовали — он просто старался не чувствовать ничего. Он научился быть как воздух, как тень. Его использовали, и это было всё, что от него требовалось. Он был красивым, но это не означало, что он был человеком. Просто красивой вещью. Брат пытался бороться. Он не мог забыть, не мог принять, что их жизнь теперь в руках чужих людей. Он пытался оставаться собой, но с каждым днём становился всё слабее. Он болел. Его кожа стала болезненно бледной, тело — холодным. И в конце концов, он не смог выжить. В ту ночь, когда брат умер, омега просто сидел рядом с ним, держал его руку, пока тело не стало холодным. Он не был готов к этой утрате. Но он знал, что всё это — его жизнь. Что ещё от него может остаться? После смерти брата он остался один. И снова, как и всегда, работал. Он не знал, сколько времени прошло. Он не мог думать о времени. Он просто продолжал жить — существовать, не замечая боли, не замечая себя. Первым мужчиной был альфа, тот самый который продал их в бордель. Омега не знал его имени, а когда узнал, больше не смог забыть никогда. Он был тем, кто не мог найти в себе сил, чтобы ждать, пока омега подрастёт. Альфа был нетерпеливым. Он пытался утвердиться, а для этого ему нужно было почувствовать контроль. Контроль, который мог дать ему только насилие. Омега был слишком юн,слишком мал, но альфу это не интересовало. Он взял маленькое тело силой и болью и больше не отпускал. Омега попытался вырваться, но это было бесполезно. Сначала была боль. Она была странной — как холодное железо, врезающееся в плоть. Она была новой и старой одновременно. Альфа не оставлял ему выбора, и омега быстро понял, что ему придётся молчать. Молчание стало его спасением — единственным способом избежать ещё большего унижения. После того, как альфа ушёл, омега лежал, не двигаясь. Всё болело. Внутри него что-то ломалось, но он не знал, что именно. Это было не то, что он мог бы объяснить словами. Это было нечто глубокое, что сжалось в его груди и больше никогда не отпустило. Он не знал, что делать. Он не знал, что может быть ещё хуже. Он просто оставался лежать, не в силах двигаться. В его жизни было много таких моментов, когда он пытался понять, что делать с тем, что с ним происходит. Но ничего не приходило. Он был просто красивым — объектом для их желаний и их злости. Но внутри, в самом его центре, где он не позволял никому заглядывать, нарастала тишина. Тишина, как убийца. Тишина, которая не позволит ему чувствовать. Прошло несколько лет. Он продолжал работать, жить, существовать, но его душа так и осталась сжата, как холодное железо. Он всё ещё был красивым. Всё ещё использовался. Но теперь, как и раньше, он молчал. Он больше не пытался сопротивляться. Это было неважно. Не важно было ничего. Однажды вечером, когда дождь шептал по тёмной крыше, словно сам бог ночи пытался спрятать их следы, он впервые почувствовал — надежда может пахнуть лошадью и кожей седла. Его спаситель — бета, который много лет назад пришел к нему в первые в сопровождении альфы мучителя, а потом стал его постоянным клиентом. Сначала он был таким же, как и прочие — жадным до тела, до власти, до боли. Но со временем он стал задерживаться дольше. Говорить тише. Оставлять еду. Слушать. И однажды — попросил прощения. Омега не поверил сразу. Как можно простить тех, кто участвовал в твоем разрушении? Но когда бета вытащил из-под рубашки старую, потрёпанную карту и прошептал: "Я увезу тебя. Клянусь", — что-то внутри омеги дрогнуло. Побег был отчаянным. Он не знал дороги, не знал, куда они едут. Только ощущал позади холодный хрип ярости тех, кто считал его своей собственностью. Лошадь неслась по грязной дороге. Дождь хлестал по лицу, сливаясь с редкими слезами. Бета обернулся: — Ещё немного, держись. Мы почти выбрались! Но надежда — коварная штука. Она редко приходит одна. За ней почти всегда идёт страх. Позади раздался крик, глухой топот. Погоня. В борделе быстро поняли, что их товар исчез. Их товар. Не человек. — Они догоняют… — прошептал бета, взглянув через плечо. В его голосе было больше страха не за себя, а за него. И когда они добрались до леса — кромки, поросшей чёрными елями, укрытой мглой и диким запахом зверя, — надежда вновь вспыхнула. Но ненадолго. Сначала — выстрел. Лошадь взвилась. Бета упал вместе с омегой. Второй выстрел сотряс тишину. Омега закричал. Бета упал рядом, тяжело дыша, кровь хлынула между пальцев. Он прижал руку к животу и слабо улыбнулся: — Ты свободен… — выдохнул, и больше не пошевелился. Омега остался один. Промокший, дрожащий, босой. Он не знал, куда бежать. Он не знал, кто сейчас появится из-за деревьев. Но знал — долго он не протянет. Лес был тёмным, сырым. Бета лежал без дыхания. Вокруг — шорохи, чьи-то шаги, уже почти близко. Омега не мог больше бежать. Холод вцепился в каждую мышцу. Он прижался к дереву и зажмурился. И тогда всё изменилось. Сначала — хриплый, звериный рык. Не человеческий. Не звериный. Промежуточное. Животное, что научилось ходить на двух ногах и ненавидит. Потом — крики. Короткие. Рваные. Кто-то выстрелил, но всё стихло в следующую секунду. Глухой хруст костей, рваное дыхание. Как будто смерть шагала по мху босыми ногами. Омега дрожал. Не от страха. От предчувствия. Потому что он знал: то, что идёт к нему — не спасение. Это что-то хуже. И он появился. Высокий. Широкоплечий. В мешковатой тёмной накидке, закрывающей всё тело. На голове — старая, грязная тканевая маска, скрывающая лицо. Омега слышал, как тот шаркает ногами по мху, обыскивая тела. Что-то металлическое звякнуло —, нож, может быть, или сбруя. Затем резкий звук — всхлип, ржание. Лошадь. А потом — глухой удар и тишина. Омега зажмурился. Он не знал, что делать. Тело трясло от усталости и шока. В голове вертелось только одно — уйти. Тихо. Пока он занят. Он пополз. Осторожно, медленно, стараясь не зацепить ни одной ветки, не пошевелить ни одним сухим листом. Но тьма была вязкая, как смола, и каждая секунда тянулась вечностью. Он успел продвинуться всего на пару метров, когда раздался глухой, низкий рык. Он замер. Из кустов вышел огромный силуэт. Варг — не собака и не волк. Глаза сверкнули в темноте, и он зарычал, громко, преданно, как будто предупреждал хозяина: "нашёл". Омега сжался, сердце застучало в ушах. Шаги. Тяжёлые, решительные. Земля глухо отозвалась под ногами альфы. Он подошёл, не торопясь — как будто знал, что страх сделает всё за него. Он не сказал ни слова. Только молча опустился рядом, схватил омегу за шею — резко, с такой силой, что тот захрипел, задыхаясь, — и подтянул к себе, как трофей. Через ткань маски сквозили глаза — чернильные, не знающие ни жалости, ни интереса. Только пустота. Здоровяк развернул омегу, вывернул руки назад, обмотал их крепким кожаным ремнём. Потом — ноги. Без объяснений. Без пауз. Затем просто поднял его, будто тот ничего не весил, и понёс. В лес. Глубже. Туда, где никто не выживает. Омега пытался разглядеть хоть что-то. Но тьма была кромешной. Лишь редкие просветы луны между кронами деревьев давали мимолётные очертания зверя, который нёс его, словно добычу. Он не знал, куда его несут. Знал лишь одно — назад дороги нет. Они шли долго. Или, точнее, он — нес. Альфа шагал уверенно, словно знал каждое дерево в этом лесу. А омега был безвольным грузом — холодным, скрученным, трясущимся. Его сердце било в висках, и каждый звук — хруст ветки, шорох, свист ночного ветра — казался ему предвестником конца. Лес становился плотнее. Деревья здесь росли ближе друг к другу, будто сговорились не пускать свет. Даже луна над головой казалась чужой. Всё выглядело... не так. И всё звучало не так. Ночные звуки, которых он никогда не слышал раньше — то вой, то плач, то непонятное стрекотание, будто кто-то разговаривал, но не языком людей. Омега зажмурился, стараясь не вслушиваться. Дом появился внезапно, как будто вырос из земли. Прямоугольная тень посреди чащи, тёмная и скупая на детали. Тяжёлая деревянная дверь, закопчённое окошко. На стенах — кривые доски, зашитые кое-как. Дом не звал — он предупреждал. Альфа распахнул дверь, пнул её ногой. Внутри было темно. Совсем. Лишь слабый отсвет от затухающего угля в печке тлел в углу, отбрасывая красноватый свет на стену. Он вошёл внутрь и бросил омегу на пол, как мешок. Деревянный пол был жёсткий, с щербинами и засохшими пятнами — от чего, лучше было не думать. Запах в доме — терпкий, животный. Смесь древесной гнили, копоти, псины и крови. Альфа прошёл к печке, разжёг огонь. Свет слегка разогнал темноту, но не до конца — тени оставались густыми, как сажа. Огонь озарил комнату: тяжёлый стол по центру, пара стульев, старое кресло, пара полок с банками и охотничьим хламом. Ничего личного. Только утилитарность. На полу, в углу, омега заметил цепь. Тяжёлую. Конец её был прикреплён к вбитому в бревно железному кольцу. Он попытался отползти. Но варг уже лёг у двери, зарычал тихо — предостережение. Альфа вернулся. Опустился рядом. Его движения были механическими, уверенными. Он не говорил. Лишь рычал себе под нос, как зверь. Омега почувствовал, как пальцы расплетают узлы на ремнях, стягивают с него путы. Не для свободы. А чтобы снова зафиксировать — только уже по-своему. Ошейник — щёлк. Цепь — лязг. Теперь он был частью этого дома. Альфа встал, подошёл к полке, достал старое, тёплое, но грязное одеяло и кинул его рядом с ним. Без слов. Без взгляда. Затем ушёл в другую комнату — ту, где торчала на всю площадь кровать, и почти не было воздуха. Дверь скрипнула и захлопнулась. Омега остался один. Он не плакал. Просто лежал, чувствуя, как цепь тихо скребёт по полу от каждого его движения. Свет угасал, и тьма вновь заполняла дом. Тьма — и звуки снаружи. Шорохи. Скрипы. Вой, от которого хотелось закричать. Но он молчал. Потому что знал — здесь кричать бесполезно.