Омега моего зверя:пока не станет тепло

Альфа проснулся с рыком — низким, животным, хриплым, как будто проснулась сама Тьма. Омега вздрогнул, будто его ударили. Он вжался спиной в стену, сжавшись в комок. Даже не дышал. Он так и не взял одеяло, не решился — лежал на холодном полу всю ночь, боясь, что малейший звук, движение, вздох — может стать последним. Дом скрипел. Огонь в печи давно погас, и холод пробирал до костей. Утро здесь не наступало — дневной свет почти не проникал сквозь плотную чащу. Только легкое посветление в щелях между досками говорило: начался новый день. Альфа встал с кровати — шаги тяжёлые, с явной силой, будто каждый шаг впечатывался в пол. Он не смотрел на омегу. Просто открыл дверь, снова рыча что-то себе под нос, и ушёл. Скрипнул порог. Варг, не отходивший от двери, встал и вышел следом. Омега остался один. Несколько минут не двигался, прислушиваясь. Тишина. Только сердце грохотало в ушах. Он сел медленно, осторожно. И только тогда позволил себе вдохнуть глубже. Он огляделся — тёмные стены, потолок с трещинами, вонючая печка, стол, две кружки, старые ложки. На полке — соль, сухие травы, немного муки в треснувшей банке. Всё убого. Всё чужое. Через какое-то время дверь распахнулась. Альфа вернулся. На плече — мешок. Он бросил его у порога. Из мешка вывалились овощи, вяленое мясо, хлеб, кусок сала. Затем кинул омеге грязную тряпку и показал на ведро у стены. Голоса не было — только движение головы. Приказ. Омега понял: он должен убирать. И готовить. И делать всё, чтобы не злить его. За домом стоял старый сарай — перекошенный, с покосившейся крышей и тяжёлым засохшим запахом зверя. Там, наверное, держали дичь или мясо — омега туда не заглядывал, боялся. Перед домом — колодец, с гнилым ведром, которое скрипело, будто жаловалось на жизнь. Он носил оттуда воду, мыл посуду, вытирал пол тряпкой, отжимая её руками до ссадин. Варг наблюдал за ним. Глаза зверя были умными, почти человеческими, но ни капли добрыми. Каждый шаг омеги отслеживался. Он не мог сбежать. Пытался. Дважды. Но варг быстро пресекал попытки — рык, толчок, однажды даже зубы в плечо. Альфа был груб. Даже с псом. Он толкал его, кидал ему кости, кричал, когда тот мешал. Но варг всё равно был рядом — преданный и зловещий. С течением месяцев рутина затянула омегу, как болото. Он просыпался с первыми звуками в доме, убирал, готовил. Если еды не было — выходил к колодцу, приносил воду, делал похлёбку из остатков. Когда альфа возвращался — всегда в крови, в поту, с новыми шрамами — омега прятался в свой угол, стараясь не попадаться на глаза. Он мылся только в одиночестве — быстро, в корыте, когда был уверен, что альфа далеко. Одежды не было — та же сорочка, в которой его когда-то бросили на пол. Она еле прикрывала бедра, рвалась по швам, и с каждым днём становилась всё грязнее. Стыд ушёл. Остался только страх. Альфа не разговаривал. Никогда. Лишь рычал, кидал предметы, швырял мясо на стол. Он был велик — сплошные мышцы, тяжёлые руки, широкие плечи, тело, будто высеченное из дерева. Шрамы пересекали кожу — белёсые, свежие, старые. Следы когтей, зубов, ножей, ожогов. Он был не человеком. Он был зверем. И маска — мешковатая, тёмная, кожаная, с прорезями только для глаз. Чернильно-чёрные глаза смотрели насквозь. Он никогда не снимал её. Никогда. Омега иногда думал — есть ли там лицо? Или только пустота? Шли недели. Месяцы. Он знал каждый звук дома. Знал каждый рык, каждый взгляд. И знал, что в любой момент всё может кончиться. Просто, потому что альфа так решит. И всё равно жил. Дышал. Мыл, готовил, носил воду, чистил кровь, замирал при шагах. Ждал. Однажды, когда мыл пол, не выдержал — посмотрел на альфу. Тот сидел в кресле у печи, усталый, раскинув ноги, с засохшей кровью на рубахе. Он чувствовал взгляд. Повернулся. Омега резко опустил глаза, ожидая удара. Но ничего не произошло. Их было двое. И они оба — выжившие. Каждый со своей болью. Каждый в своей маске. Омега мыл одежду альфы, вытирая каждую складку с отчаянной аккуратностью, не поднимая глаз. Руки болели от постоянной работы, от того, что пришлось привыкать к неловким жестам и движениям, но он всегда старался быть быстрее, лучше. Он чистил тяжелую обувь альфы, потому что знал — только так можно избежать лишнего внимания. Он никогда не мог дотянуться до оружия. А ключ от его ошейника висел на шее альфы, прямо под кожаной маской. Омега знал, что этот ключ — единственное, что может освободить его. Но он не знал, как его достать, и было ли это возможным. И он боялся, что если даже попробует, альфа убьёт его. Они не ели вместе. Омега всегда сидел в своём углу, стараясь не делать лишних движений, как бы стараясь стать частью этого мрачного, застывшего мира. Альфа сидел за столом, ел. Он никогда не смотрел на омегу, только резал мясо или хлеб, не разговаривая. И омега привык. Он давно перестал ожидать какой-либо дружбы, тепла или сочувствия. Он знал, что единственное, что он может ожидать — это холодную грубость и отвращение, если он сделает что-то не так. Иногда, когда альфа не был рядом, омега позволял себе немного расслабиться, но только до определённого момента. Он мыл полы, готовил еду, носил воду, чинил, что нужно. Но всегда оставался в своём углу. Иногда он рисковал и просто смотрел в окно — на зелёные ветви деревьев, на тень, что скользила по земле, на тихий, зловещий лес. Но потом снова возвращался в этот угол и снова ничего не видел, кроме холодных стен. Всё было механично, без ярких эмоций. Он привык к этому. Первый припадок настиг его внезапно, будто тень, что спустилась с потолка и обвила его со всех сторон. Он мыл пол, как обычно — осторожно, размеренно, почти беззвучно. Всё шло, как всегда. День за днём, неделя за неделей. Но в какой-то момент воздух вдруг стал густым, липким. Он словно начал тонуть в нём. Омега сначала не понял, что происходит. Сердце забилось слишком быстро, в ушах загудело. В груди возникла паника, рвущаяся наружу, но ни крика, ни стонов — ничего, только трясущееся тело и дрожащие руки. Он пошатнулся, опёрся на холодный деревянный пол, но сил не хватило — тело повалилось набок, ударившись о доски. Он задыхался. Лёгкие сжимались, как будто кто-то сдавил их изнутри. И тогда его пальцы потянулись к груди — судорожно, без понимания. Он начал царапать себя. Сначала через тонкую ткань рубахи, а потом, когда этого стало мало — прямо по коже. Когтями, до крови, до мяса, до жгучей боли. Будто хотел сорвать с себя этот страх, эту тьму, что жила под кожей. Он тянул, скреб, оставляя длинные алые полосы. Ткань порвалась, прилипла к ранам. Он не осознавал, что делает. Всё тело сотрясалось в спазмах. Мир стал узким, как щель, через которую едва проникал свет. Он пытался дышать, но казалось, что воздух не доходил до лёгких. А потом — пустота. Он очнулся на полу, с липкой кожей, с засохшей кровью под ногтями, с болью в грудной клетке и горечью во рту. Один. Второй припадок, три дня назад, был короче, но яростнее. Тогда он ударился о край стола, спина онемела, а дыхание будто снова остановилось. И вновь — ногти, кровь, кожа. Он снова пытался сдирать с себя всё. Как будто хотел вытащить этот страх, вытянуть его, выкричать, но не мог. Ни звука. Теперь на груди — следы. Шрамы, царапины, затянувшиеся раны. Следы, которые он прятал под рубахой, надеясь, что альфа не заметит. Хотя тот никогда не смотрел на него так близко. И всё же… он боялся, что заметит.