Омега моего зверя:пока не станет тепло

Он сидел у реки, словно забывшись, вода стекала по пальцам. Небо отражалось в поверхности — блеклое, серое, как глаза того, кто в него смотрел. Отражение шевельнулось. Мешковатая маска скрывала лицо, но не могла скрыть суть. Широкие плечи, перекошенные шрамы на шее и груди, следы от старых ожогов, глубокие порезы, зажившие без ухода. Это было не тело человека — это был панцирь чудовища, вырезанный из боли. Он выпрямился, но взгляд не отводил. Он помнил, как люди замолкали, когда он входил в деревню. Как старались не смотреть ему в лицо. Как забирали детей с улиц, просто заметив его тень. Он жил с этим. Нет — он это выбрал. Он кормил этот страх, делал его оружием, чтобы выжить. Он сам создал себе маску, и теперь она вросла в него. Но теперь всё иначе. Теперь в доме, в комнате, на старой кровати лежало существо, которое не должно было бояться его. Которое он хотел защитить. Которому он причинил боль. Он хотел, чтобы омега не боялся. Единственный. Один на весь мир. И он был готов к чему угодно — броситься в огонь, лечь под когти зверя, разодрать собственное тело — лишь бы этот взгляд, наполненный пустотой, исчез. Лишь бы омега снова посмотрел на него как на… кого-то, кто достоин. Он поднёс ладони к лицу, сжал пальцы. Маска шуршала под руками. Он снял её. Холодный воздух обжёг изуродованную кожу. Он медленно встал, поднял воду на ладонях и плеснул себе в лицо. Проклятые шрамы сводили кожу, но он смотрел прямо на своё отражение. — Ты не животное, — прошептал он, — хватит. Хватит прятаться. Он вытер лицо рукавом и пошёл домой. В хижину. К нему. Он не знал, простит ли омега. Вернётся ли в него жизнь. Но знал точно — он больше не позволит себе быть тем, кто сломал это существо. Он будет рядом. Будет ухаживать. Говорить. Молчать. Терпеть. Что угодно. Он сделает всё, чтобы омега однажды посмотрел на него не с пустотой… а с доверием. Он вернулся в хижину, как всегда — тихо, почти неслышно. Варг лежал у двери и поднял только ухо. Внутри было тепло, пахло отваром и бальзамом, чуть-чуть — потом, металлом и чем-то чужим, тревожным. Омега лежал в кровати, глаза были открыты, но не смотрели. Он моргнул, но не отреагировал. Альфа замер. Невидимая стена между ними стала ещё выше. Он знал — если сейчас подойти, снять маску, показать своё лицо, он может навсегда потерять шанс. Омега испугается. Отстранится окончательно. Или заплачет. А может, просто отвернётся. И это будет хуже всего. Он тихо подошёл. Не к кровати — к очагу. Занялся отваром, бросил травы в кипящую воду. Всё делал, как всегда. Ровно. Спокойно. Только руки дрожали, когда он разливал отвар в глиняную кружку. Подошёл ближе. Присел рядом. — Попей… —сказал он тихо. Омега не шелохнулся. Альфа поднёс кружку к его губам, аккуратно, не торопясь. Жидкость капнула на губы — он не отстранился. Выпил. Хоть немного. Альфа обернулся, быстро достал чистую рубашку и аккуратно начал менять простыни. Он уже не думал о себе — только о нём. Об этом безмолвном теле, в котором когда-то была душа. Когда он поднимал омегу, чтобы поменять рубашку, его рука случайно задела выступающие рёбра. Тело дрогнуло. Он замер. — Прости, — сказал он глухо. Он всегда говорил в маске. Всегда скрывался. Даже когда омега был без сознания. Даже когда спал. Он боялся, что если тот увидит его настоящее лицо — уйдёт. Или, хуже, останется, но с ужасом в глазах. Он знал, что страшен. И не хотел пугать того, кого хотел защитить. Зима наступила почти незаметно. Сначала ночи стали длиннее и темнее, воздух по утрам – резким и чистым. А потом, как-то сразу, всё вокруг засыпало снегом. Белая тишина укрыла лес, спрятала следы, уняла звуки. Даже звери стали осторожнее, прячась в укрытиях, будто сама природа затаила дыхание. Внутри хижины царило тепло. Печь работала почти без остановки — альфа таскал дрова, топил, подкладывал, чинил щели, утеплял стены, перебирал старые вещи, чтобы найти хоть что-то удобное и мягкое для омеги. Всё в доме словно перестроилось вокруг одного — его. Омега всё ещё был слаб, но улучшения были. Он начал дольше бодрствовать, мог есть без посторонней помощи, иногда даже приподнимался на локтях. Конвульсии случались всё реже, но оставляли после себя долгую слабость и глухую боль в теле. Он почти не говорил. Взгляд был мутный, отрешённый. Часто смотрел в одну точку, будто что-то вспоминал. Но не показывал боли. Только… пустоту. Альфа видел это. И от этого у него внутри всё сжималось. Он хотел помочь, но не знал как. Руки привыкли к оружию, к боли, к жестокости, но не к заботе. Он учился каждый день — мыть, кормить, согревать, не пугая. Учился быть рядом. Осторожно. В один из таких дней он решился. Обернул омегу в тёплые шкуры, аккуратно поднял на руки. Тот не сопротивлялся, только слегка напрягся от прикосновения, но не оттолкнул. Он уже почти не вздрагивал. Это было маленькой, почти невидимой, победой. Он вынес его в общую комнату и усадил на мягкий угол у печи. Подложил несколько подушек, закутал пледом, поставил перед ним чашу с горячим отваром. Варг, как всегда, устроился рядом, будто охранял его. Омега впервые за долгое время поднял глаза и посмотрел в окно. За мутным стеклом медленно падал снег. Крупными, мягкими хлопьями, как в детстве. — Снег… — прошептал он почти неслышно. Голос был слабым, хриплым, но живым. Альфа замер. Он боялся пошевелиться, будто любое движение могло спугнуть это хрупкое мгновение. Он наблюдал, как омега пристально вглядывается в белые завихрения за окном. И в этом взгляде было что-то настоящее. Тоска, воспоминание... и, кажется, капля радости. — Я… люблю снег, — добавил он, чуть громче. Словно сам себе. Губы дрогнули, почти в улыбке, но глаза остались пустыми. Альфа почувствовал, как сжимается сердце. Он медленно опустился рядом, на расстоянии вытянутой руки. Хотел сказать что-то, но язык не поворачивался. Он не знал, какие слова нужны. Он просто тихо сидел рядом. Варг ткнулся носом в колени омеги, и тот не отодвинулся. Погладил его между ушей. Осторожно. В этот момент альфа понял: он должен вернуть свет в этот взгляд. Не ради себя. Ради него. Он не снимал маску — не хотел пугать. Боялся. Да, именно — боялся. Что омега увидит чудовище, увидит то, кем он стал, и окончательно замкнётся. Он сам не знал, где заканчивается страх и начинается вина. Позже, когда омега задремал, альфа вернулся в спальню. Он нашёл старую цепь, всё ещё лежавшую в углу, и с силой запустил её в печь. Металл зашипел, закоптил, заблестел, пока не начал плавиться. Он смотрел, не отводя глаз. Прощался с этим собой. Потом снова пошёл к нему. Присел, укрыл, поправил плед. И только потом, осторожно, совсем легко, положил ладонь на его ладонь. Омега не отдёрнул руку. Просто лежал. Тихо. Но впервые за всё это время его пальцы чуть-чуть сжались в ответ. Дни стали тише. В доме наконец поселилась рутина, в которой было место не только боли и уходу, но и чему-то новому. Омега поправлялся. Он уже мог немного передвигаться сам, с опорой, его руки стали сильнее, движения — увереннее, хоть и медленные. Альфа не торопил его. Помогал, но незаметно, будто невзначай, чтобы не ранить остатки гордости в хрупком теле. Разговоров всё ещё было мало. Но они были. Короткие. Осторожные. Слово — за словом, взгляд — за взглядом. Так альфа узнал, что омегу зовут Тиен. Имя он произнёс как будто не своё, чужое, давно забытое. Но оно зазвучало в доме, и альфа повторял его про себя, шептал в тишине, прикасаясь к нему мысленно, как к драгоценности. Тиен. В один из вечеров, когда за окном снова пошёл снег, Тиен пытался расчесать волосы. Альфа долго смотрел на спутанные волосы омеги. Он пытался аккуратно распутать их пальцами, но шёлк тяжёлых прядей упрямо не поддавался. В итоге он вздохнул, выпрямился и пробормотал: — Нужна расчёска. Настоящая. У альфы в доме её не оказалось — ему она попросту была не нужна. Волосы у него были короткие, а заботиться о себе он умел только в пределах самого необходимого. На следующий день, не сказав Тиену ни слова, он снова отправился в город. На этот раз ему пришлось идти через снег и ветер, но внутри что-то горело приятным огнём — он знал, для кого это делает. Он вернулся не только с расчёской. У него в руках был плотный мешок, наполненный покупками. Часть из них — практичная: бинты, свежие ткани, пара новых горшков, мыло с лавандой. А часть — как будто случайная, но слишком нежная, чтобы быть случайной: расчёска из тёмного дерева, носки с вышивкой. И — одежда. Он снова взял всё "на глаз". И когда Тиен попытался надеть одну из сорочек, та с него чуть ли не соскользнула. — Похоже, ты думаешь, что я великан, — слабо усмехнулся омега, указывая на рукава, которые можно было обернуть дважды. Альфа хмыкнул, немного растерянно: — Ну, лучше больше, чем меньше. Он снова подобрал одну из рубашек и начал аккуратно закатывать рукава, фиксируя их кожаной тесёмкой. — Погоди, — сказал он после, — носки. Он присел рядом, взял одну из мягких вязаных пар. Они были почти детскими — яркие, толстые, с маленькими узорами у щиколотки. Тиен чуть замер, не привыкший к такому... вниманию. Альфа бережно надел один носок, потом второй, двигая пальцами омеги осторожно, будто это была драгоценная фарфоровая статуэтка. — Мягкие, — пробормотал Тиен, притягивая ноги к груди и утыкаясь носом в ткань. — Тепло? — Угу. Очень. Они сидели на полу перед камином, и снег за окном уже начал ложиться плотным покровом на крышу. Тиен прильнул ближе, зябко вздохнул. Альфа молча накинул на него плед, а сам потянулся за расчёской. — Разрешишь? Тиен не ответил. Просто чуть склонил голову вперёд, как будто давая добро. Альфа медленно начал расчесывать его волосы. Он никогда раньше не делал этого. Но каждый его жест был внимательным. Щётка шуршала по прядям, словно перебирая струны. Тиен закрыл глаза. Он не дрожал. Не вздрагивал. Просто дышал. — Спасибо, — прошептал он, когда Альфа закончил. И впервые его голос звучал чуть теплее, как будто внутри него расплавился кусочек льда. Той ночью Тиен снова спал в общей комнате. Альфа уложил его, как всегда, бережно — с тёплой грелкой у ног, с одеялом, пахнущим древесиной и лавандой. Омега вертелся, прятал руки под подушку, вздыхал. Альфа не вмешивался — он просто сидел рядом, молча, в тени. Когда же Тиен совсем сжался в комок, Альфа чуть протянул к нему руку и тихо сказал: — Дыши глубже. Я здесь. И тогда Тиен — не глядя, почти машинально — протянул руку и коснулся его запястья. Сначала едва заметно, как бы спрашивая, можно ли. Альфа не отдёрнулся. Наоборот, он лёг рядом, мягко, неторопливо, и дал омеге устроиться у себя на груди, как уже бывало раньше. Стук сердца под ухом — это был самый надёжный ритм. Он не сбивался, не тревожил. Был таким уверенным, земным. Успокаивающим. Альфа уложил ладонь на спину Тиена, обнял крепко, но не слишком, и накрыл обоих краем пледа. — Спи, — прошептал он, — я не дам тебе упасть. Тиен не ответил, но его тело уже расслабилось. Он всё ещё боялся — это чувствовалось в редком вздрагивании, в том, как он застывал на долю секунды при любом движении Альфы. Но он всё-таки оставался рядом. Он не уходил. Во сне омега что-то тихо бормотал. Несвязные слова. Но не крики. Не боль. Просто сны. Альфа слушал, ощущая, как тёплое тело на его груди вздымается от дыхания, и впервые за долгое время чувствовал, что может заснуть сам — не тревожный, не наготове, а по-настоящему. Перед тем как уснуть, он пробормотал почти беззвучно: — Я сделаю всё, чтобы ты снова мог смеяться. Однажды ночью Тиен опять не мог уснуть. Он лежал, уткнувшись лбом в грудь альфы, но тело оставалось напряжённым, дыхание сбивалось. Тот чувствовал это и тихо обнял его крепче, поглаживая по спине. — Я всё ещё боюсь, — прошептал Тиен почти неслышно. Альфа медленно выдохнул. Он не был хорош в словах. Но он знал, что молчать — хуже. — Я не хочу, чтобы ты боялся. — Голос был низким, чуть глухим. — Меня зовут Райс. Тиен немного отстранился, будто хотел убедиться, что услышал правильно. Он смотрел в маску, в тени, где пряталось лицо, и повторил: — Райс…? Альфа кивнул. Простое движение, но в нём было что-то окончательное, честное. Тиен посмотрел на него долго. А потом прошептал: — Спасибо, что сказал. Он снова прижался к нему, но теперь уже немного по-другому — не как к укрытию, а как к тому, кому доверяют. Райс закрыл глаза. Он не знал, спасёт ли его это имя, не знал, сможет ли когда-нибудь снять маску, но впервые за долгое время почувствовал — кто-то рядом не боится его так, как все остальные. Дни проходили спокойно. Тиен уже мог передвигаться сам, пусть и медленно, опираясь на стену или руку Райса. Рана заживала. Зима всё ещё бушевала снаружи, но в хижине было тепло. Однажды вечером Райс понял, что простого обтирания уже недостаточно. Тиену нужна была ванна — горячая, успокаивающая, с паром, чтобы расслабить тело и согреть до костей. Он начал готовиться заранее: растопил печь сильнее, вскипятил воду, добавил сухих трав, пахнущих мятой и зверобоем. Принёс старую деревянную бадью, которую прежде использовал только для себя. — Ванна? — слабо удивился Тиен, когда увидел, как Райс возится с котлом. Он стоял у дверей, закутанный в огромное одеяло, носки сбивались с пяток. Райс обернулся, коротко кивнул и подошёл, чтобы подхватить его на руки. — Осторожно, я сам… — пробормотал Тиен, но не сопротивлялся. Райс осторожно усадил Тиена в бадью и помог раздеться — слой за слоем, осторожно, с уважением, не задерживаясь взглядом ни на одной из уязвимых частей тела. Он поддерживал его, пока тот опускался в горячую воду, пока не услышал сдавленный, удивлённый выдох. — Тепло… Райс сел рядом, подливая горячей воды. А когда увидел, как Тиен запутался в мокрых прядях волос и неловко дёргается, не зная, что с ними делать, просто встал и вернулся с расчёской, той самой, ради которой бегал в город. — Дай. Его голос был мягким. Тиен смотрел, как тот расчёсывает его волосы — неторопливо, аккуратно, с такой заботой, что на глаза почти навернулись слёзы. — У тебя руки… добрые, — прошептал он. Райс вздрогнул, но не ответил. Вместо этого он вдруг начал снимать одежду. Медленно, без резких движений — не из-за желания, а потому что понял: Тиену страшно быть одному. Даже в тишине ванны. Когда он сел за спиной, Тиен не отстранился. Напротив — сдвинулся ближе, пока их плечи не соприкоснулись. Они молчали. Вода плескалась тихо, жар обволакивал, и это молчание было самым спокойным, что они знали. Райс осторожно обнял его за плечи, а Тиен опёрся спиной, тихо выдохнув. Он чувствовал, как медленно бьётся сердце альфы, и впервые за долгое время — как будто мир стал мягче. Хоть на немного. После ванны Тиен почти заснул прямо в объятиях Райса, но тот мягко поднял его и укутал в огромное полотенце. Влажные волосы прилипли к шее, на щеках появился лёгкий румянец — от тепла, от стеснения, от близости. Райс аккуратно надел на него свежую рубашку — снова чуть великоватую, рукава скрывали ладони. Потом — носки. Он присел на корточки и надел их, осторожно натягивая на ступни, как будто касался самого хрупкого в мире существа. Тиен не мог не улыбнуться — немного неловко, но искренне. — Ты всегда такой серьёзный? — наконец тихо спросил он. Райс только кивнул, а потом добавил: — С тобой — стараюсь быть мягче. Тиен смотрел, как тот возится с пледом, подсовывает подушки к очагу. Ему вдруг стало тепло не от камина, а от заботы. Они ели вместе, прямо на полу, сидя на мягких мехах. Горячий суп, хлеб, заваренный травяной чай. Тиен ел медленно, но до конца — аппетит вернулся. Райс время от времени протягивал кружку, проверял, не дрожат ли у него руки, не бледнеет ли лицо. А потом они легли — не в кровати, а прямо у очага. Райс прижал Тиена к себе, подложил руку под его голову. Он всегда так делал, с тех пор как Тиен стал спать крепче. Ему нужно было знать, что с ним всё в порядке — чувствовать дыхание, биение сердца. Только так он сам мог уснуть. Тиен не сразу, но начал привыкать. Он уже не вздрагивал от каждого прикосновения. Он всё ещё боялся… но старался. Его пальцы иногда касались шрамов на плечах Райса, задерживались на них, изучали, как карты — чтобы лучше понимать. Он ничего не спрашивал. Но в этих касаниях был вопрос: ты болел? тебя ранили? ты выжил? И Райс молчал, но позволял — значит, отвечал: да. В ту ночь Тиен уснул, обняв Райса, впервые сам, без просьбы. Его дыхание стало ровным. Райс осторожно накрыл его пледом и, прижавшись лбом к его виску, прошептал: — Спасибо… что не боишься меня совсем.