Омега моего зверя:пока не станет тепло

Луч солнца пробился сквозь щель между досками и ударил в лицо. Омега поморщился, попытался зажмуриться, но веки словно прилипли. Он с усилием приоткрыл глаза — всё расплывалось, болело. Тело ломило. Между ног будто горело, как после ожога. Он прошёл через многое. Он знал, что такое боль, знал, каково быть использованным. В борделе с ним обращались по-разному — иногда били, иногда шептали грязные слова, но всё-таки там знали, как обращаться с омегами. Альфам нравилось, когда омега был подготовлен: скользкий, тёплый, податливый. Он помнил, как один клиент, тяжело дыша во время оргии, объяснял другому, что соки омеги на головке и узле усиливают оргазм. Тогда его готовили — чаще всего беты. Альфы заходили следом, добиваясь максимум удовольствия. Он вспомнил того самого бету. Единственного, кто вызывал у него не страх, а тепло. Только с ним он чувствовал себя в безопасности. Он умел заставить его течь. Но тот умер — месяцы назад. И с тех пор — только холод, боль, и страх. Попытка пошевелиться закончилась вспышкой боли. Грудь пронзила судорога. Между ногами было липко, тянуло и пекло. Он приподнял голову — на плече засохшая кровь, бедра испачканы. Он был разорван. Альфа сделал это. Без капли сожаления. Рядом, на кровати, спокойно дышал тот самый альфа. Маска всё ещё закрывала его лицо. Омега вгляделся — и заметил ключ на шее. Ключ. Шанс. Он замер. Куда идти? Где он вообще? За дверью — лес. Варг. Но воспоминания об альфе, его дыхании в шею, грубых руках, рычании, боли, что казалась вечной, — заставили сердце сжаться. Нет. Никогда больше. Лучше смерть. Он потянулся, затаив дыхание, осторожно снял ключ со шнура, замок на цепи щёлкнул. Нога свободна. Он медленно попытался подняться, но ноги не слушались, подкосились — и он рухнул. Альфа заворчал, перевернулся. Омега в панике вскарабкался, на этот раз не сдержал стона — в паху всё ныло и жгло. Звук разбудил альфу. Тот зарычал и приподнялся. Омега в страхе схватил ближайший стул — альфа бросился на него, но получил удар по голове и рухнул на пол. Не дожидаясь второго шанса, омега выскочил из комнаты и, спотыкаясь, побежал в лес. К счастью варг был заперт в амбаре. Он бежал, как будто от самого ада. Не знал, куда. Лишь бы подальше. Грудь сжималась от боли, в глазах темнело, дыхание сбивалось, но он продолжал. Шаги за спиной — рычание, голос. Он узнал его. Альфа шёл по следу. Паника обрушилась с новой силой. Он не смотрел назад, боялся. Если он близко — всё кончено. Он споткнулся, упал, встал. Всё тело тряслось. Деревья плыли перед глазами. И тут — хлопок. Что-то схватило его за ногу и дёрнуло. Он упал с силой. Воздух вылетел из лёгких. Не сразу понял, что произошло. Ужасный, рвущий вопль сорвался с губ. В ногу вцепился железный капкан. Зубцы вонзились в кость, плоть разошлась, кровь залила листья. Он завыл. Не от боли — от ужаса. А потом пришло худшее. Приступ. Грудь сжало так сильно, будто кости ломались изнутри. Он задрожал, пальцы скребли грудную клетку, будто пытался содрать с себя кожу. Дыхание захлебнулось. Мир качнулся. Альфа нашёл его, привлечённый криком — высоким, надорванным, как будто кто-то рвал глотку изнутри. Он увидел его — голого, измождённого, лежащего среди веток. Нога в капкане, из раны течёт кровь. А тело — выгнуто, пальцы рвут кожу на груди, глаза закатились. Он видел такое. У его матери были припадки. Альфа кинулся к нему, схватил, прижал к себе, сжал руки — чтобы не дать омеге разодрать себя дальше. Всё стало понятно. Вот откуда кровь на его рубашке. Тело омеги продолжало биться в конвульсиях. Альфа крепко прижимал его к себе, сдерживая отчаянные движения, не давая себе права отпустить. Он не знал, что делать. Руки омеги царапали собственную грудь, словно он хотел содрать кожу, стереть воспоминания, вырвать всё, что причиняет боль. Глаза закатились, хриплое дыхание срывалось на отчаянные всхлипы. Он задыхался, и тело его выгибалось, как у зверя в капкане. Альфа молчал. Просто держал. Как будто его объятия могли хоть что-то исправить. Он не забыл, что сделал. Не забыл ни стона, ни запаха крови, ни того, как омега пытался отползти. "Неужели я сломал его?" Он посмотрел на следы: кровь между ног, порванная кожа, царапины, синяки. Это не сделал какой-то чужой. Это был он. Его зубы. Его руки. Его вес. Его злость, его боль, его пустота. Пустота... такая же, как была всегда. Он не знал другой жизни. Всё, что он помнил — это лес. Тот тёмный, глухой, бесконечный лес, где стояла покосившаяся лачуга с одной спальней и общей комнатой. Место, где стены были тоньше, чем крики. Мать была сломанная. Психически. Эмоционально. Иногда ласковая, как кошка, а иногда — как буря, швыряющая посуду, визжащая на всю округу. Отец — садист. Его любовь выражалась ударами. Он любил бить, любил слушать, как просят пощады. Мальчик спал в сарае или на земле, прижавшись к тёплому боку огромного варга — единственного существа, что его не предало. По ночам он слышал, как родители дерутся, и как после этого, словно с ума сошедшие, трахаются — жёстко, с болью, с криками. Он не понимал, почему всё так. Почему всё связано с криком, страхом, кровью. Но однажды всё изменилось. Мать ночами приходила к нему. Сразу после того как отец засыпал после очередной бурной ночи. Он не кричал, не плакал. Мать оседлала его. В первый раз он был шокирован, не понимал- что происходило. Потом стало обыденностью. В порыве страсти мать его била, царапала. Казалось, она вымещала всю свою злобу и обиду, пыталась добиться контроля хоть в чем-то. Однажды под руку ей попался нож. Шрам от того дня все еще пересекала лицо. Она называла его чудовищем, мерзостью. -Как во мне могла зародиться такая безобразная тварь? Именно мать однажды бросило ему мешок с отверстиями для глаз. -Не желаю видеть это уродливое лицо. С тех пор он всегда прикрывал лицо, ни разу не смотрел в зеркало. Отец знал,что происходит, видел все и молчал. Ему было все равно. Не способный на эмпатию, он казалось наслаждался муками своего сына. Но всему пришел конец. Однажды заявившись домой пьяный и в гоне, отец застал мать в тот момент, когда она сошла с ума окончательно. Она, рыдая, пыталась насильно прижать к себе собственного сына, словно хотела вернуть себе контроль, заставить чувствовать, сломать его границы. Отец тогда взбесился. Драка. Крики. И кровь. Мать убила отца. Вонзила топор в его голову. А потом — попыталась убить и его. Но он сбежал. Прятался в будке варга. Тот сел у входа, тем самым прикрыв парня. Не найдя сына, мать вернулась в дом и убила себя. Он не стал их даже хоронить. Отнес глубже в лес и бросил на съедение животным. Он выжил. И остался жить один. Совсем один. Только лес. Только мёртвая тишина. Только добыча. Он стал охотником. За теми, кого никто не рискнёт преследовать. Его называли егерем. Он приносил шкуры, головы, когти и клыки — то, что другие считали безумием даже искать. И никто не знал, что движет им. Он тоже не знал. Он просто больше ничего не чувствовал. Теперь он смотрел на омегу, тело которого всё ещё тряслось в его руках, и впервые за долгое, очень долгое время что-то внутри ёкнуло. Словно где-то глубоко в нём ещё теплел уголёк. Он боялся, что этот уголёк он сам сейчас же и раздавит. Наконец тело омеги начало успокаиваться. Конвульсии постепенно стихли, дыхание стало ровнее, хоть и оставалось слабым. Кожа вдруг стала горячей, словно его обожгла лихорадка. Альфа чувствовал, как под пальцами дрожит уставшее тело. Из приоткрытых губ срывались слабые стоны — болезненные, но живые. Он всё ещё был здесь. Он дышал. Альфа аккуратно уложил его на землю и стал осматривать. Грудь в царапинах, бока иссечены следами от ногтей и зубов. Между ног — кровь, смешанная с семенной жидкостью. Но хуже всего была нога: чуть выше лодыжки кожа начала синеть. Альфа разжал капкан, выдохнув сквозь зубы, и бережно освободил искалеченную конечность. При беглом осмотре стало ясно — кость сломана. Времени было мало. Он осторожно поднял омегу, прижав к себе, и закинул на плечо. Шёл быстро, но мягко, стараясь не встряхивать тело лишний раз. Когда добрался до хижины, на миг замер на пороге. Внутри всё ещё пахло потом, кровью и спермой. Простыни были скомканы, шерстяные покрывала испачканы и сброшены на пол. Он стиснул челюсть. Он не мог уложить омегу в эту грязь. Альфа быстро стянул с кровати всё, что было на ней, выбросив на пол. Нашёл старое шерстяное одеяло, плед и чистые холщовые тряпки. Расстелил их, уложил омегу, подложив свернутое покрывало под голову. Потом принёс таз с тёплой водой и мягкие куски ткани. Он мыл его медленно и очень осторожно, словно пытался отмыть не только кровь и грязь, но и боль, оставшуюся под кожей. Каждый сантиметр. Руки, грудь, лицо. Дольше всего задержался на промежности — кровь всё ещё сочилась, будто тело пыталось выдавить всё, что осталось от той ночи. Он стиснул зубы. Тошнота подкатила к горлу. Он это сделал. Он всё смыл, промокнул кожу чистыми тряпками, затем взял целебный бальзам — тот самый, что использовал для ран после охоты. Намазал раны на груди, плечах, животе, избегая области паха. Там он обработал кожу чуть тёплым отваром и оставил всё открытым — тело должно было дышать. Сломанную ногу он аккуратно вытянул, сверяя угол с другими конечностями, наложил две ровные деревянные дощечки, обмотал плотной тканью и зафиксировал. Кожа там всё ещё была горячей. Он знал, как начинается воспаление. Когда всё было готово, он сел рядом. Смотрел на омегу, измождённого, изломанного, но живого. И чувствовал, как внутри что-то снова шевелится. Что-то забытое, почти мёртвое. Стыд. Ужас. И слабая, почти неразличимая просьба о прощении — даже если он знал, что не заслужил его. К вечеру стало хуже. Намного хуже. Омега горел, словно внутри его пылал огонь. Стоны заполнили хижину — тягучие, сдавленные, будто вырванные сквозь стиснутые зубы. Он метался на кровати, сбрасывая покрывало, пытаясь встать, кричал от боли, брыкался. Альфа вцепился в него, держал, как мог, стараясь не навредить ещё сильнее. Он приготовил отвар из альвара — горький, крепкий, почти яд, и заставил омегу выпить. Тот захлебнулся, но глотнул. Однако жара стало ещё больше. Альфа знал — этого мало. Он метался по комнате, глядя то на дверь, то на омегу. Нужно было идти за лекарствами. Он не знал, сколько у него есть времени, пока инфекция не начнёт разрушать тело изнутри. Но... как уйти? Как оставить его одного, в таком состоянии? А если он умрёт? Он медленно подошёл к кровати. Омега стонал, веки дрожали, лицо было влажным от пота. Альфа опустился рядом, провёл рукой по щеке, смахнул мокрые пряди со лба. Потом резко поднялся — он не мог больше медлить. Приготовил сильное снадобье, чтобы унять боль и сбить жар — временно, хотя бы на пару часов. Заставил омегу выпить и сразу же начал собираться. Он уже хотел открыть дверь, как вдруг замер. Цепь. Она всё ещё лежала у порога. Он поднял её с пола, долго смотрел. Потом — с каким-то извиняющимся выражением лица — всё же закрепил её на здоровой ноге. Не туго. Просто… на всякий случай. Он боялся. Боялся, что, пока его не будет, омега исчезнет. И он останется один. Снова. Навсегда. Альфа взял ключ с пола и выбежал, свистнув варгу, чтобы тот остался у дома. Тот зарычал и сел на крыльцо, не спуская глаз с двери. В городе альфа двигался быстро. Он знал, куда идти. Купил всё что надо было. Проходя мимо ларька с одеждой, вдруг резко остановился. Он не планировал этого… Но всё же взял несколько тёплых вещей: толстые вязаные носки, нижнее бельё, простые рубашки и мягкие штаны. Размеры он не проверял — взял с запасом, главное, чтобы было сухо и чисто. Взял побольше рубашек — менять придётся часто. Потом — бегом назад, в лес. Варг всё ещё сидел у крыльца. Он поднялся при виде хозяина, но не залаял. Альфа распахнул дверь. И первое, что услышал — слабое, прерывистое постанывание. Он бросился внутрь. Омега лежал, сбившись с постели, лицо пылало, губы потрескались. Альфа тут же поставил воду греться, а сам бросился менять повязку на ноге — кровь проступила сквозь бинт. Он осторожно снял старое, обработал всё новыми средствами, заново зафиксировал ногу. Потом — омовение. Он принёс таз с тёплой водой, опустился на колени рядом. Бережно, очень медленно начал снимать с омеги испачканную рубашку. Тело было липким от пота, грязи и следов ночи. Он промокал его тёплой тряпкой, начав с лица, потом шеи, грудной клетки. Его пальцы дрожали. Он не позволял себе думать, просто делал. Плечи, живот, бока. Когда дошёл до паха, задержал дыхание, но продолжил. Аккуратно, не касаясь больше, чем нужно, он обмыл всё, обработал мазью и укрыл свежей, мягкой рубашкой. Поднял омегу, как ребёнка, переодел полностью, укрыл. Принёс питья, но тот лишь шевельнулся, не глотая. Альфа присел рядом. Провёл пальцами по влажным волосам, потом — по щеке. Прислонился лбом ко лбу омеги. — Не умирай… — шепнул, почти беззвучно. Он положил ладонь ему на грудь, чувствуя слабый ритм сердца. Он боялся. Сильно. Больше, чем когда-либо. И потому вдруг обнял его, крепко, как мог. Не за тем, чтобы удержать — а чтобы не отпустить совсем. Он остался с ним на всю ночь. Менял компрессы, давал отвар по глотку. Держал его за руку. И чувствовал, как в груди медленно, болезненно, но явно… просыпается то, что он давно похоронил. Что-то похожее на живое. Так проходили дни. Один за другим. Всё слилось в бесконечную рутину: снять, вымыть, одеть, напоить, перевязать. Потом снова. И снова. Альфа двигался молча, сосредоточенно. Пальцы у него были сильные, грубые, но осторожные. Он знал, где надавить, где не тронуть вовсе. Иногда касания были почти невесомыми — словно он боялся вновь причинить боль. Ночью он ложился рядом. Не для того чтобы спать, — он почти не сомкнул глаз с тех пор, как принёс омегу в хижину. Он ложился рядом, прижимался — крепко, как будто это могло удержать другого от смерти. Как будто тепло его тела могло защитить, как щит. И он чувствовал. Каждый раз тело омеги отзывалось — слабо, неосознанно. Оно напрягалось, дрожало, иногда выгибалось, будто снова чувствовало ту боль, которую он сам ему причинил. Альфа замирал. Сердце замирало вместе с ним. Животное внутри него — хищное, дикое — огрызалось. Оно злилось. Но не на омегу. На самого себя. Он слишком долго был один. Слишком долго жил как зверь. И, может быть, всегда был таким? Иногда, сидя у окна в тишине, он задавался этим вопросом. А имеет ли он право называться человеком? Может, он просто копия своих родителей — таких же жестоких, злых, порванных изнутри? Мать, которая то шептала ему сказки, то лупила черенком от лопаты. Отец, который смеялся, когда резал ножом кабана — и не только кабана. Омега стал зеркалом. Впервые в жизни он увидел в нём свою дикость — не силу, не выживание, а безобразную, жгучую, мучительную правду. И в первый раз он задался вопросом: а хочет ли он остаться таким? Есть ли у него шанс… на человечность? Однажды ночью всё стало ещё хуже. Омега начал кричать. Резко, истерично, будто кто-то вырывал его изнутри. Альфа подскочил, схватил его, прижал к себе. Тело омеги било судорогой. Он звал кого-то — «мама», потом — «Бруно». Альфа не знал, кто это, но имя вонзилось в грудь, как нож. — Тссс, тихо… — прошептал он, качая омегу на руках. — Всё хорошо. Я здесь. Слышишь? Омега вцепился в него, ногтями, из последних сил. Губы бормотали что-то бессвязное, отчаянное. Он умолял, плакал, просил… спасти. Увезти. Забрать. Он был не здесь — был где-то в прошлом, в аду, из которого не мог вырваться даже во сне. Альфа шептал. Медленно, монотонно. Не зная слов, он просто шептал, чтобы голос не прерывался. Качал его на груди, как ребёнка. Не отпускал. И омега, наконец, затих. И снова уснул. Так прошло ещё пару недель. Молчаливые дни, тревожные ночи. И каждый раз — всё те же движения. Но в руках альфы стало больше осторожности. В сердце — больше вины. А в глазах — что-то новое. Что-то, что он сам не мог назвать. Но точно знал: больше он не хочет быть зверем. Время продолжало течь. Утром, как всегда, было холодно. Варг дремал у двери, в хижине пахло бальзамом, дымом и лекарствами. Альфа привычно проверил бинты, тихо смочил тряпицу в тёплой воде, начал очищать кожу. Он почти закончил, когда омега зашевелился. Сначала еле заметно — дёрнулся палец, затем веки дрогнули, медленно открылись глаза. Альфа замер. Сердце стучало в горле. Омега смотрел в потолок. Несфокусированно. Потом перевел взгляд на альфу. Он не дернулся, не испугался, не попытался что-то сказать. Просто смотрел — как будто сквозь хижину, сквозь самого альфу. В этом взгляде не было ничего. Пустота. Сломанная, мёртвая тишина внутри. — Ты очнулся, — тихо сказал альфа, подходя ближе. Омега не ответил. Его лицо было будто восковым, бесцветным. Ни страха, ни боли, ни злости. Как будто всё уже произошло, и теперь ничего не имеет значения. — Ты в безопасности, — повторил альфа, сам не веря в собственные слова. Никакой реакции. Он медленно присел у края постели, пальцы дрожали, сжались в кулак. — Прости. За всё. Молчание. Вдруг он понял — он даже не знает, как его зовут. — Как… тебя зовут? — хрипло спросил он, почти шёпотом. Омега моргнул. Не глядя на него. И так же молча отвернулся, уставившись в стену. И в тот момент альфа понял: что-то в нём умерло. Что-то важное, человеческое. И если омега и вернётся — то не сразу. Или не полностью. И всё, что осталось ему — ждать. Заботиться. И надеяться, что имя он всё же узнает… когда-нибудь. …