Навстречу солнцу

      «Ни одна звезда не засияет, пока не найдётся человек, который будет держать сзади чёрное полотно».

Уинстон Черчилль

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Лето умирало медленно, уже неделю истекая проливным дождём на узкие улочки города. Вроде бы, казалось, совсем недавно сентябрь перешагнул границу Китая, а уже струились огненной рекой пожелтевшие листья клёна. Они отчаянно цеплялись за костлявые, едва зелёные ветви в надежде пожить ещё пару мгновений этой унылой поры.       Если бы не тьма, вязко выползающая из каждого спящего переулка, то нельзя было бы и догадаться о том, что наступила ночь. Небо укрылось ватным пасмурным одеялом, не пропуская сквозь него свет мерцающих далёких звёзд. А дождь одержимо барабанил по стеклу, словно пытался смыть последние воспоминания об ушедшем лете.       Капли дробились о панорамные окна фотоателье, превращая городские огни в размытые отражения. Внутри покрытой оглушительной тишиной студии пахло старой бумагой и тем самым специфическим холодом, который всегда приносит с собой осень.       Лу Гуан зевнул и чуть заторможенно перевернул страницу книги. Сердце всё ещё гулко колотилось, отдавая режущей болью в висок. Шальной ветер из открытой форточки обдувал вспотевшие пальцы. Мягкий свет торшера разливался уютной вуалью над головой, отражался от белоснежных волос и стёкол круглых очков, танцуя бликами на его бледном лице.       Ночью время текло, казалось, ещё медленнее: оно ощущалось тягучим болотом, и чем больше ты расслабляешься, показываешь теням свою слабость, тем сильнее тебя засасывает.       Лу Гуан не спал вот уже которую ночь, каждый раз вскакивая с кровати от преследующих его кошмаров. Временная линия заканчивалась, и об этом напоминал не только чёртов календарь, но и всплывающие воспоминания. Лу Гуан режется об них, обжигается, а пластыри в виде спокойствия и холодного расчёта уменьшаются в геометрической прогрессии.       Три недели.       Осталось всего три недели…       Холод в груди был ощутимее, чем гуляющий в комнате сквозняк. Лу Гуан сжал пальцами край страницы так сильно, что она жалобно хрустнула под его дрожащими пальцами. Это был не страх перед смертью, нет — он видел её слишком часто. Это был страх перед бессилием.       Ведь время снова заканчивается, а он снова не знает, что делать…       Как бы он ни старался убедить себя, что всё будет хорошо, сотня, если не тысячи, событий, встретившихся ему за это время, доказывали обратное. То, что раньше казалось Лу Гуану предсказуемым, то, что он раньше мог видеть и знать благодаря фотографиям — теперь всё это покрылось толстым слоем пыльной тайны. И, увы, даже такой надёжный союзник, как будущее, теперь рассыпалось пеплом и осело на хрупких плечах. Таймлайн искривлëн до неузнаваемости, и Лу Гуан не знает, какого предательства от судьбы ему ждать. Эта неопределённость и невозможность что-либо предпринять давили на него сильнее, чем груз ядовитого знания.       Вот видишь вдалеке надежду на освобождение, веришь, скребёшь когтями, пытаясь добраться до неё. А в итоге получаешь нож в спину в виде ещё одной неудачи. В виде бездыханного тела на окровавленных руках.       Снова. Снова.

Снова…

      Теперь Лу Гуан постоянно вздрагивал, когда что-то резко падало в тишине, постоянно оборачивался на всех людей на улице и оглядывался, прежде чем выйти из дома. Он боялся ездить на такси и ходить по мостам. Его мутило при виде крови — любой, даже собственной, — и он не мог находится на кухне в окружении жестоко блестящих ножей.       Со временем, конечно, он научился это скрывать.       Но всё равно…       Было не по себе.       Выстрелы и огонь — вообще отдельная симфония. Они приводили его в такой ужас, что он, словно испуганное животное, замирал, не смея пошевелиться. Сердце бешено колотилось под рёбрами, разбухало до огромных размеров, вытесняя весь воздух из лёгких. И в движение он приходил лишь тогда, когда его кто-то старательно хлопнет по спине.       Это было похоже на сонный паралич — ты его видишь, чувствуешь, но ничего не можешь сделать…       В такие жалкие моменты беспомощности его единственное спасение — это солнечный образ, выжженный на сетчатке. Образ человека, ради которого он был готов застрелить судьбу и сжечь весь мир дотла.       Смоляные, вечно растрёпанные и собранные в маленький хвостик сзади волосы. Игривые глаза, отдающие золотым блеском. Искренняя, чуть кривая, с показывающимся маленьким клыком ухмылка…       Чэн Сяоши.       Этот задорный, наивный парень с душой ребёнка — единственный якорь, который удерживает его во время шторма. Он до сих пор держится, чтобы не сойти с ума, лишь ради задорного смеха и искры в глазах. Ради яркой и родной улыбки.       Ради него.       За несколько лет совместного проживания Лу Гуан в полной мере понял, что значит заботиться о ком-то, ставить его желания и чувства выше своих, делить вместе такие банальные вещи, как уборка, готовка или работа. Друзей у него не было, да и он не особо в них нуждался. Но когда в его закрытый мрачный купол ворвался этот наглый солнечный луч, он не мог ему противиться.       Ни тогда, ни сейчас…       Ни через множество повторов.       Пережившие столько трудностей и радостей вместе, встретившие смерть за углом, они поняли, что самое страшное для них — потерять друг друга. Потерять ту прочную красную нить, связывающую их руки и судьбы. Хрупкую кровавую ниточку, которая могла оборваться в любой момент…       Но у Вселенной на этот счёт было своё мнение. И Лу Гуан знал это не понаслышке. Знал и чувствовал каждым незажившим рубцом на по-прежнему юном сердце. Но также он понимал, что как он, так и Сяоши, этот яркий одуванчик среди грубого асфальта, снова сломается, если очередной близкий человек покинет его. Лу Гуан догадывался, что после такого удара он уже не оправится.       Книга перед его лицом потеряла всякий смысл, поэтому Лу Гуан с разочарованным вздохом отложил её в сторону, снял очки и посмотрел в окно.       Дождь слегка стих: были слышны лишь его осторожные, хлюпающие шаги по светящимся лужам. Тучи, подобно занавесу, уплыли с чернильного неба. Теперь на него с высоты смотрели любопытные, подмигивающие звёзды. Умиротворённую тишину изредка нарушал резкий шелест шин по дороге и жёлтый свет фар от проезжающих машин.       «И кому не спится в такую ночь?» — пронеслось в голове Лу Гуана.       Хах.       Как иронично.       Он подошёл к открытому окну. В лицо, отрезвляя, ударил приятный, наполненный сыростью воздух, растрепал белые волосы, ласково прильнул к бледным щекам. По лёгким разлилась приятная нега, растеклась по венам и мягко растворилась в крови. До этого бившееся птицей сердце успокоилось. Мысли, наслаивающиеся друг на друга туманом, мягко растаяли на корке сознания.       Но только на секунду…       Лу Гуан не понимал, почему торчит в гостиной уже которую ночь. Его часто охватывал нарастающий мандраж, стоило ненадолго выйти из их общей комнаты. Пройдя в оглушающей тишине дома лишь пару шагов, безумно долгих и, возможно, роковых, он тут же возвращался обратно и взволнованно, с трясущимися руками искал глазами знакомое лицо.       Он хотел бы не покидать комнату всю ночь и лишь наблюдать за мирно спящим Чэн Сяоши, стеречь его сон. Но в гостиной, обволакивающим каждую клеточку светом, с книгой в руке и осязаемым на языке ароматом мятного чая, Лу Гуан чувствовал себя так спокойно, словно ему, наконец, позволили просто существовать.       В конце концов, Лу Гуан отнёс кружку с изображением кота в раковину и вернулся в гостиную. А после поднял голову к застеклённому потолку, рассматривая сквозь помутневшие от дождя стёкла Млечный путь.       Ночное небо притягивало. Казалось, что там, на вершине мироздания, жил чудесный мастер, который каждую ночь разъезжал по тёмному морю на изящном месяце и щедро разбрасывал алмазы и жемчуг — звёзды. Эти небесные тела давно привлекали как учёных, так и обычных романтиков, что сочиняли баллады о красоте вселенной. Увы, Лу Гуан не относил себя ни к тем, ни к другим.       Для него звёзды — всего лишь блестящее кладбище душ, которые после смерти так и не смогли покинуть этот мир…       Мотнув головой, чтобы отогнать навязчивые мысли, он отправился в спальню. Ступал по лестнице бесшумно, боясь потревожить хрупкое мгновение спокойствия.       Их общую комнату освещал единственный тонкий лучик лунного света, который еле как смог протиснуться сквозь хмурые тучи. С нижней полки двухъярусной кровати раздавалось тихое сопение и копошение, словно Сяоши так и не смог найти удобную позу для сна. Интересно, что именно по этой причине он и спит внизу — один раз чуть не упал с кровати.       Да и Лу Гуану так комфортнее: он в любой момент может перекинуться через бортик и взглянуть на умиротворённое лицо лучшего друга.       С приближением осени он стал более нервным, что не укрылось от других, как бы чувства не прятал. Ведь Лу Гуан постоянно волновался за Чэн Сяоши. Когда тот в комнате — он рядом, когда идёт на кухню или в проявочную — всегда рядом, когда отправляется в магазин неподалеку — снова рядом. Лу Гуан, словно верный пёс на привязи хозяина, везде и всегда таскался за Сяоши.       Словно боялся, что без него он растворится в мгновение ока…       Лу Гуан всячески отгораживался от чрезмерной тактильности друга, отмахиваясь своими прежними «Отстань», «Идиот» или «Отстань, идиот». Пытался вести себя по-прежнему холодно и отстранённо, пусть от этого желудок скручивался в трубочку от тёмной потребности.       Но он не мог по-другому.       Порой Лу Гуану не хватало лёгких, словно крылья бабочки, касаний Сяоши, ощущения его тепла под боком, когда они в конце рабочего дня располагались на диване. Не хватало его руки на плече или традиционного «дай пять».       Он скучал по этому, но не хотел привязываться, так как знал, что отпустить после будет слишком больно.       Так всегда было.       Несмотря на частые кошмары, Сяоши спал довольно крепко, так что Лу Гуан надеялся, что за эти дни ни разу не потревожил его сон хождениями вверх-вниз. Но, кажется, будто он начал что-то подозревать…       Порой он кидал на Лу Гуана озабоченный взгляд, стоило тому забыть о чём-то или глубоко задуматься. Сяоши часто подменял его на работе, делая вид, что впихивает ему задачку посложнее. На деле же Лу Гуан разбирался с ней за пару минут и после, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за суетившимся другом, который ни в какую не пускал его за стойку.       Лу Гуана трудно было назвать рассеянным и несерьёзным, несконцентрированным человеком, но в последние дни он был именно таким.       Воплощением никому не знакомого Лу Гуана.       Его поведение становилось всё более необъяснимым. И если хождения хвостиком около друга можно оправдать беспокойством, то разглядывание его лица в бессонные ночи — вряд ли. Он уже, возможно, запомнил каждый сантиметр симпатичного, привлекающего для их фотоателье молодых клиенток, лица Чэн Сяоши. Каждую родинку, каждую ресничку, ямочки на щеках, лёгкие морщинки. Он будто наблюдал за скульптурой: неподвижной, недоступной, но такой красивой…       Лу Гуану нравилось сидеть у изголовья его кровати и наблюдать, как ровные выдохи выскальзывают из его приоткрытого рта, как слегка дрожат ресницы, каким расслабленным и беззащитным тот выглядит. В такие секунды все проблемы уходили на второй план, тревога отступала, и кошмары больше не возвращались. Не имели значения.       Просто потому, что Сяоши рядом. Потому, что он жив…       Этот раз не был исключением. С грацией кошки присев рядом с головой друга, Лу Гуан взглянул на его лицо. Крупная дрожь, бившая его ознобом с момента пробуждения, ушла отливом и уступила место волне всепоглощающей нежности. Глубокое, светлое, пусть и непонятное для парня чувство.       Вынужденную тишину в комнате нарушало размеренное тиканье часов. Листья мягко скреблись в окно, отбрасывали на ковёр причудливые тени, просились нарушить мгновение пустоты. А дождь всё шёл непрекращающимся шелестом. Лу Гуану чудилось, будто он слышал даже стук собственного сердца, поэтому неосознанно прижал руку к груди, пытаясь его унять, заглушить, лишь бы не разбудить человека рядом.       Спустя время, под слившиеся в одну общую мелодию спокойствия звуки, Лу Гуан начал медленно клевать носом — пришлось встать. Желания идти на верхний ярус не было: ему уже осточертело каждую ночь лежать солдатиком и разглядывать новые, не пойми откуда взявшиеся на потолке трещины, стараясь связать бурный поток мыслей с логикой.       Он верил в принцип причинно-следственной связи: в мире ничего не происходит просто так, бессмысленно. Если человек умирал, то для этого имелась причина, весомая и непоколебимая. Но вот изменения, как оказалось, смысла не имели.       Лу Гуан множество раз перекраивал временную петлю. Нагло влезал в ключевые точки. Менял события, надеясь на смену результата. Но ничего не выходило.       А стоило ему легонько дотронуться до незначительной переменной, разок высказаться или проявить свою слабость, как таймлайн безвозвратно рушился, рвался на части к чертям.       И чтобы после этого он ещё раз показал свои чувства?       Ну уж нет.       Лу Гуан принялся тихо подниматься по лестнице, чтобы она не скрипела. После он аккуратно прилёг на плоский матрас и, не накрываясь одеялом, стал прислушиваться к дыханию снизу. Пульс замедлился, веки задрожали, и приятная пустота момента поглотила его. Глаза медленно закрывались.       Не успел он уснуть, как снизу послышались рваные выдохи и хаотичные движения. Дремоту как рукой сняло.       «Снова кошмар», — пролетело в голове Лу Гуана, уже успевшего спуститься вниз.       Сяоши что-то бессвязно бормотал, барахтаясь на простынях. Его одеяло скомкалось и сбилось к ногам, щёки и футболка намокли от льющихся горячих слёз, а чёрный вихрь растрепался по подушке. Тяжёлые всхлипы сдавливали ему горло, голос становился хриплым и жалким, как если бы вокруг шеи обвязали чугунную цепь.       Лу Гуан думал, что ему снова снятся или родители, бросившие его одного в раннем детстве, или многочисленные смерти чужих людей. Как бы то ни было, но их «обычная» работа — погружение в фотографии — губит в нём угасающую детскую непосредственность. А невозможность что-либо исправить и помочь душили, связывали руки, а потом выливались через край в виде очередных кошмаров.       «…У тебя есть двенадцать часов. Делай всё, что я скажу. Не вмешивайся в прошлое и не меняй будущее».       Дурацкие правила.       И зачем они нужны, если даже Лу Гуан уже нарушает их? На протяжении многих лет. И многих временных линий.       — Л… Л-лу Гуа-ан, — сдавленно прохрипел Сяоши, сжимая в руках подушку до побелевших костяшек. Зрачки Лу Гуана удивлённо расширились.       «Почему я в его сне? Что ему снится?» — эти и многие другие вопросы беспорядочно вились, запинались друг об друга. Но ответов так и не нашлось. Он опустился на колени рядом с кроватью и ещё раз взглянул на друга.       — Нет! Не умирай! — Чэн Сяоши слегка вскрикнул, взметнув руку вперёд и не открывая зажмуренных глаз. Осознание нахлынуло резко, больно полоснув по сердцу. Руки сжались в кулаки.       «Ему снится… Моя смерть…»       Лу Гуан понимает его. За эти пару лет они оба не могли больше представить свою жизнь другой, не могли жить дальше без дорогих им сейчас людей. Такими Лу Гуан и Чэн Сяоши стали и друг для друга.       И их обоих ранила мысль о том, что они могут потерять…       Теперь они были одним целым, так что одна половина не могла существовать без второй. Как Инь и Ян. Ради друг друга они бросаются и в огонь, и в воду, а Лу Гуан — один — уже в тысячный раз проживает эти круги ада. Как бы слащаво это ни звучало, но в жизни бывает и такое.       А с ними это происходит уже чёрт знает какой раз…       Сяоши продолжал беспомощно хватать ртом воздух, стараясь унять разбушевавшуюся внутри сердца панику. Лу Гуан навис над ним и поспешно схватил того за руку. Глаза, — обычно пустые для других, — заполнились тревогой. Холодное, тёмное озеро оттаяло и беспокойно заплескалось у самых краёв.       — Я рядом. Я никогда не уйду, — возможно, это было чересчур сентиментально для Лу Гуана. Он знает об этом. И ему плевать.       Обычно он был более собранным в таких ситуациях. А сейчас голову заполняли мысли о том, что же он может сделать, и чувство беспомощности понемногу съедало его изнутри. Видимо, свою роль сыграл недосып, а может, и сильное беспокойство за друга.       Уж этого Лу Гуан не знал.       Грудь болезненно сжалась, а к горлу подкатил горький ком ненависти. Ненависти к самому себе. Это было из-за одной простой мысли: данное сейчас обещание он выполнить не сможет…       Лу Гуан стал медленно и нежно поглаживать большим пальцем тыльную сторону ладони Сяоши. Ещё около десяти минут безмолвные стены сотрясал его дрожащий шёпот. Через какое-то время дыхание Сяоши выровнялось, брови освободили переносицу, тело перестало биться в конвульсиях и свернулось клубочком. Аккуратно, чтобы не разбудить, Лу Гуан вынул свою тонкую бледную руку из хватки большой и тёплой и накрыл друга одеялом по самый нос.       — Спокойной ночи, Чэн Сяоши, — парень напоследок взглянул на прояснившиеся черты лица и снова поднялся на свою кровать.       На руке пропищали часы.       Пять часов утра…       Разочарованно простонав, Лу Гуан откинулся на подушку и распластался звёздочкой настолько, насколько это позволяла ширина кровати.       Вихрь мыслей он больше не пытался унять. Ведь смысла засыпать уже не было…

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Ясное утро второго сентября ознаменовалось ослепительными лучами, пробивающимися сквозь полупрозрачные шторы. Они солнечными зайчиками пробежались сначала по искрящемуся тюлю, после сползли на пол и по лестнице забрались на второй этаж двухъярусной кровати, туда, где сейчас поверхностно сопел спящий Лу Гуан.       По ощущениям, он вздремнул всего на пару часов. Не успел он провалиться в царство сна, как часы пробили восемь, и внизу раздался мелодичный звон будильника. Сяоши, с кряхтением потягиваясь на смятых простынях, ударил кулаком по деревянному основанию верхней койки. Лу Гуан слегка качнулся и лишь сильнее закутался в тёплое одеяло, словно гусеница в кокон.       — Вставай, Гуан-Гуан… Твоя смена первая, — с явной улыбкой в голосе промычал Чэн Сяоши, слегка раскачиваясь на ступеньках прикроватной лестницы. После тряхнул друга за плечо, ловко спрыгнул со ступеньки и вышел из комнаты.       Лу Гуан устало выдохнул и, когда услышал стук закрывающейся двери, резко откинул от себя одеяло. После медленно сел на кровати и нечитаемым взглядом уставился на забавный танец светящихся пылинок. Последствия бессонной ночи нехило так сказались на его самочувствии. Веки подрагивали заторможенно, подобно затвору старой камеры, и Лу Гуан отчаянно старался их протереть от, казалось бы, появившегося там песка. Словно он и сам пылью покрылся. Руки и ноги затекли, а мышцы теперь походили на натянутые металлические струны. На голове — да и в ней самой тоже — полный беспорядок, и чтобы навести его, потребуются долгие минуты мучительного пробуждения.       Ничего нового…       Он часто просыпается разбитым. И в особо неудачные дни ему хочется покапризничать, пнуть с досадой подушку и задаться вопросом: почему временная линия ломается, он ломается, а устоявшиеся законы времени — нет? Но, понимая глупость таких размышлений, всё же сдаётся.       Сегодня нет сил даже на нытьё.       Он удивляется и даже завидует способности Чэн Сяоши быть бодрым в любой ситуации. Конечно, он не говорит ему об этом, но продолжает ненароком сравнивать сверкающее и яркое лицо друга со своим — недовольным и унылым — в зеркале ванной. Создаётся ощущение, что Сяоши и в самом деле солнечный мальчик — стоит солнцу показать макушку из-за горизонта, как тот уже в боевой готовности. Лу Гуан же, наоборот, становится более продуктивным к ночи.       Иногда это мешает. Иногда раздражает.       Но просыпаться и сразу видеть лицо Чэн Сяоши — особый вид наслаждения.       Лу Гуан еле как спускается с кровати. Он весь растрёпанный, с большими кругами под глазами и в домашней хлопковой пижаме, которая свободно висит на его худых плечах, оголяя ключицы. И сегодня так не хочется ничего делать, и кровать такая манящая под осенними лучами, что гипнотизирующий голос сна всё чаще набатом стучит по голове. Но когда уютные тапочки оказываются на ногах и он спускается на кухню, где его встретил приятный аромат, голос замолкает.       Переживёт.       Готовил у них чаще Сяоши, чем он, просто потому, что первый умел и любил готовить, а второй — нет. Но зато Лу Гуан всегда делал для них напитки по личным предпочтениям: ему — крепкий чёрный чай, а себе — кофе с молоком и сахаром.       Часто он недоумевал, как Чэн Сяоши может пить что-то настолько горькое, но после поражённо поджимал губы на брошенный в ответ вопрос: «А как ты можешь пить что-то настолько сладкое?».       И не поспоришь…       Сейчас же Лу Гуан, лениво переставляя ноги по тёплому паркету, подошёл к освещённой столешнице и запустил недавно приобретённую кофемашину. Резкий дрожащий звук врезался в хаотичные мысли стрелой, на секунду пронзив голову болью. Но потом возрождающий разум аромат мягко защекотал нос и обнял лёгкие, словно мурлыкающая кошка. Лёд в глазах заплескался на серых нежных волнах.       Это утро — самое лучшее, что у него сейчас есть.       Запах кофе растворился в воздухе, смешиваясь с утренней свежестью и ароматом подгоревших тостов. Сяоши, виновник этого кулинарного «шедевра», виновато улыбался, созерцая обугленные ломтики хлеба.       Его домашняя футболка колыхалась на едва заметном сквозняке, волосы были собраны в привычный бесполезный хвостик, а в глазах лучезарно плясали смешинки. Он по-детски похлопал глазами и указал на тостер, мол, это он виноват, а не я.       Ну что за ребячество…       — Ну, по крайней мере, дымовая завеса готова на случай внезапного вторжения, — оптимистично заявил Чэн Сяоши, отряхивая крошки с футболки.       Лу Гуан, облокотившийся чуть ли не всем телом на столешницу, только вздохнул. Мысли ленивыми рыбами плавали где-то на поверхности сознания, и поймать ни одну не удавалось, отчего он раздраженно хмурил брови.       — Тостер, похоже, сломался. Зато никто не нападёт! — на кухне раздался скрип ножа по хрустящему хлебу. Лу Гуан со скептицизмом наблюдал за попытками Сяоши убрать угольную гарь с выпечки.       Бред какой-то.       — Никто не будет атаковать нас через тостер.       — А вдруг? — Чэн Сяоши подмигнул. — Нужно быть готовыми ко всему. Особенно, если это «всё» включает в себя выпечку. Или то, что от неё осталось.       Он явно игрался. На губах лукавая ухмылка, а взгляд, такой шальной и горящий, стреляет в ответ на безразличную стену огненными снарядами. Того и гляди, крепость рассыплется на мелкие камешки…       Лу Гуан позволил себе подыграть.       — В любом случае, если однажды армия кексов постучится в двери нашего ателье… — уже было начал Сяоши, но не успел договорить.       Он ловко перехватил подлетающий к нему кусочек сахара, метко брошенный Лу Гуаном…       — Эй! Я же пошутил! — и с хрустом разгрыз сахар. — Кстати о шутках… Почему скелет перешёл дорогу?       Лу Гуан, совсем не соображающий с утра и потягивающий свой «спасительный» напиток, потёр переносицу. Видимо, его друг снова прочитал какую-то статью с многообещающим заголовком «Сто самых тупых шуток».       — Почему?       — Чтобы попасть в магазин «Всё для тела»! — торжествующе объявил Чэн Сяоши, раскинув в стороны руки, будто он вообразил себя фокусником.       Слишком глупо.       Слишком самонадеянно.       И тем не менее… Тепло.       Лу Гуан хмыкнул и приподнятые уголки губ за кружкой. Странно, но Сяоши удалось наколдовать для него хорошее настроение. Странно, но ему всегда это удавалось.       Он ловким движением захватил кружки с кофе и чаем и поставил их на уже накрытый стол. Сяоши успел с утра приготовить рисовую кашу с орехами и купить булочки с красной фасолью — баоцзы. Любимые булочки Лу Гуана. Запах фасолевой пасты отдалённо напоминал что-то родное, из детства, то, что никогда не забудется.       Запах счастья и беззаботности.       — Мне кажется, — сказал Лу Гуан, глядя на Чэн Сяоши и садясь за стол, — ты специально устраиваешь этот цирк.       — Какой ещё цирк? Нет, что ты! — тот изобразил невинное удивление. Явно переигрывает. — Это называется… творческий беспорядок.       Так он ему и поверил.       Сяоши подошёл к Лу Гуану из-за спины, пока тот неторопливо раскладывал на столе ложки. Его мозг ещё плохо обрабатывал приходящую от органов чувств информацию, поэтому заметить нависшего сзади друга он не успел. Горячее дыхание обожгло нежную кожу шеи, и по позвоночнику внезапно пробежал электрический заряд. Лу Гуан ощутил плечом небольшую тяжесть и, повернувшись, столкнулся взглядом с глазами напротив. Волна жара прокатилась от кончиков пальцев до места соприкосновения.       Чэн Сяоши аккуратно, словно боясь навредить, положил подбородок на плечо друга и осторожно, почти невесомо, обвил руками талию Лу Гуана.       Серое море забушевало.       Сердце, сделав тройной кульбит, нервно затрепыхало под рёбрами. Размеров грудной клетки катастрофически не хватало, чтобы вместить туда весь необходимый сейчас раскалённый воздух. Лу Гуан ошарашенно застыл, его брови удивлённо изогнулись, являя миру задумчивую складку между ними. Зрачки были подёрнуты сонной дымкой, отчего он не мог понять: видит это наяву или нет.       Почувствовав чужое улыбчивое дыхание на своих губах, он понял.       Ему не кажется.       И это…       Слишком близко.       — А ещё это называется «способ привлечь твоё внимание».       Да он издевается…       Возмущения по поводу нарушения личного пространства застряли в горле и с гулом упали обратно. Вся кровь, казалось, прилила к шее и кончикам ушей, а внутри что-то зацвело, запылало так нежно и аккуратно маленькими цветочками сакуры, что прерывать столь сладостный момент было сущей пыткой. Но по-другому он бы точно сошёл с ума…       Лу Гуан поспешно отвернулся и тряхнул плечом. Тяжесть испарилась так же неожиданно, как и появилась.       — Хватит дурачиться, — чтобы Сяоши не заметил его пылающее лицо, он поспешно отвернулся. Судя по тихому смешку и прищуренным хитрым глазам, было ясно: он увидел.       Они молча сели есть. Ложки перезвоном застучали по фарфору, а в застывшем и тягучем, словно мёд, воздухе всё ещё плавали нотки былого озорства.       Так спокойно.       — Должен признать, — тихо сказал Лу Гуан, — твой способ весьма эффективен.       Чужие губы изогнулись в подобии буквы «О».       — Чего?       — Я говорю, что сахар забыл.       — Ты его уже клал.       Миссия перевести тему была с треском провалена.       — Ты настолько не соображаешь с утра? — ехидные, с янтарным отблеском глаза Сяоши превратились в полумесяцы от понимающей улыбки.       — А? — заторможенный ответ Лу Гуана, не успевшего донести до рта ложку с кашей, окончательно добил эту безнадёжную ситуацию.       Пространство сотряс хриплый, солнечный смех, эхом отражающийся от зелёных стен гостиной. Он патокой проник внутрь души, заполонил лёгкие, потёк по венам и рассыпался фейерверками на кончиках нервных окончаний. Такой любимый и родной.       И даже подгоревшие тосты и глупые шутки Сяоши сейчас казались частью чего-то невероятно дорогого и необходимого. Ведь именно ради таких мгновений счастья Лу Гуан и живёт в этой бесконечности.       Тень улыбки коснулась бледных губ.       — Приятного аппетита, Чэн Сяоши.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      День очертился за панорамным окном нежно-голубыми пастельными мазками, а размытое солнце — искрящиеся белила на небосклоне — растеклось в стороны и прошило перистые облака золотыми нитями.       Всё потекло по привычному руслу. Умиротворённое ателье наполнилось знакомой суетой: вежливые приветствия редких посетителей, запах проявителя и старой бумаги, жужжание старенького ноутбука и оглушительный щелчок затвора камеры. Бесцельная какофония, служившая лишь для того, чтобы просто чем-то занять руки. Ну и немного заработать.       Пять лет вместе с Чэн Сяоши. Хотя, если считать все промелькнувшие чёрными пятнами временные линии, то даже больше. Достаточно, чтобы выучить друг друга наизусть. Достаточно, чтобы научиться притворяться безразличным.       И чтобы замечать малейшие изменения.       Они давно повзрослели. Давно перестали быть теми беззаботными студентами, что были раньше. Но будни по-прежнему втягивали их в один и тот же размеренный водоворот. Казалось, всё, что происходит вне его границ, застывает и рассыпается. Грязный лёд бесконечной тревоги постепенно падает с водопада в такую томительную и необходимую тьму напускного спокойствия. И становится не таким внушительным по сравнению с тяжестью расслабленных минут.       Идеально, чтобы притвориться, что всё хорошо.       Четверг — обычно самый напряжённый день. Но сегодня календарь был пуст: ни доставки фотографий на дом, ни фотосессий, ни горящих дедлайнов. Значит, можно было зависнуть в этом неподвижном мгновении и расслабиться.       Увы…       Ближе к полудню поток посетителей уменьшился, и они остались вдвоём в уютных стенах. Одиночество стало общим, таким же обыденным, как и всегда. Чаще всего данное уединение сопровождалось бесконечной болтовней Чэн Сяоши, который большую часть времени зависал в проявочной под кровавыми неоновыми огнями, увлечённо нависнув над замершим в картинках прошлым — фотографиями. В ответ на солнечные возгласы партнёра слышались редкие ответы Лу Гуана: короткие «угу», тихая насмешка, аккуратный взгляд в задорные глаза.       Фон, способный плотными шторами застелить все негативные мысли. Это было единственное время, когда он мог ни о чём не думать, кроме своих основных обязанностей.       Со временем наступает комфортная тишина, и они расходятся по облюбованным уголкам ателье. Один остаётся возле стойки и просматривает отчёты из налоговой, а второй, развалившись на диване, играет в простенькие игры на телефоне, иногда то победно вскидывая руки, то расстроенно поджимая губы и жалуясь Лу Гуану на несправедливость.       Так день за днём. Казалось, ничего не изменилось…       Разговоров Сяоши ни о чём стало больше. Случайных взглядов и касаний стало больше. Но игривая ухмылка часто таяла, и на мгновение его лицо озаряла надломленная, до боли тоскливая улыбка, увиденная Лу Гуаном украдкой. Словно и Сяоши тоже что-то скрывает, что-то отчаянное и всепоглощающее…       Изменилось всё.       Прожив множество временных линий, он думал, что привык к виду холодного силуэта на своих руках. И он был прав. Привык видеть затухающий огонёк жизни, чувствовать пропадающий пульс и замирающее навсегда дыхание. Он научился принимать это на внешнем уровне, подсознательно продолжая разрушаться. А погружения в фотографии стали, скорее, привычкой. Глупым упрямством и нежеланием проигрывать. Но время шло. Листы календаря стремительно пропадали, и Лу Гуан стал понимать, чувствовать гораздо больше. Былое безразличие заменилось чем-то более мучительным, но более ласковым и трепетным.       Будущее страшило всё сильнее.       В груди Лу Гуана теснилось отчаянное, почти детское желание: схватить Сяоши за руку, запрыгнуть в первый попавшийся поезд и уехать до станции «Навсегда», где время не имеет власти. А их единственной обязанностью будет просто смотреть в окно на пробегающие мимо сосны.       Увезти его подальше от когтистых лап жестокой смерти.       Всё же он задумался…       Он всегда слишком много думает.       Но сейчас эти мысли казались чем-то настолько сокровенным и вечным, таким хрустальным и невероятно чистым, словно он наконец добрался до истины.       Он молчал, начищая до блеска коллекцию фотоаппаратов. Движение выверенное, почти ритуальное. Взгляд покрылся непроницаемым туманом, и на секунду что-то внутри него подглючило. Словно загрузка, зависшая на полпроцента. Рядом — знакомое бормотание и неуклюжее копошение, мелькающее чёрной тенью на красном фоне. Но он слышал чужой звук — не нынешний, а тот, что уже случался. Тот, что заставлял его сердце замкнуть на секунду, сжавшись в липком предчувствии неизбежного.       И это было больно.       Больно вспоминать, ради кого он здесь. Больно осознавать, что мир не меняется по щелчку пальцев или фотокамеры, и что время оказалось не таким уж гибким и предсказуемым.       Больно от осознания общей слабости перед судьбой.       Каждое движение Лу Гуана — от бережного прикосновения к линзе до скрытой заботы о любимых незабудках — было беззвучной молитвой одному человеку. Чэн Сяоши любил цветы даже больше, чем игры, но меньше, чем фотографии. И если бы он попросил, Лу Гуан превратил бы всё ателье в оранжерею, лишь бы тот продолжал искренне улыбаться.       Лишь бы был жив…       Механическая кошка, взмахнув лапкой, оповестила о приходе нового посетителя. Он вздрогнул, чуть не выронив из элегантных пальцев линзу. Заторможенно моргнул — и кадры былых фантазий погасли, осыпались пеплом на железный каркас настоящего.       — Ну что, Гуан-Гуан, чем обедать будем? — Сяоши вихрем влетел в помещение, и его улыбка разбрызгала по стенам солнечные зайчики.       Неважно, что он делал мгновение назад — выносил мусор или проверял почту, — Лу Гуан упустил это, позволив реальности просочиться сквозь пальцы. От этого на лёгких появился неприятный осадок сожаления. Он дорожит каждым мгновением с Сяоши, и потому уничтожать их из-за собственной рассеянности не собирается.       Чэн Сяоши лукаво ухмыльнулся, подошёл к стойке и уронил голову на сложенные на ней руки. Смотрел снизу вверх, смотрел пристально, стараясь зацепить глаза ледяного серого моря.       — Лу Гуан? Всё в порядке?       Он явно о чём-то догадывался, и этот новый, вездесущий взгляд Лу Гуану не нравился.       Что-то определённо меняется.       Всё началось с утренних объятий. Такую близость Лу Гуан вообще считал чем-то чересчур интимным, поэтому ощутить это на себе оказалось… странно. Необычно. Он не мог понять, что чувствует… Сердце, огромное и клокочущее, разбухало в груди. В рёбрах становилось тесно, и казалось, что все чувства, которые переполняют его, перельются через край расплавленным серебром. Они вдруг становились настолько необъятными, что не помещались внутри — ими хотелось поделиться со всеми. Чтобы все знали, что с Лу Гуаном происходит.       Если бы он сам знал…       Он не откликнулся на зов партнёра ни в первый, ни во второй раз, поэтому Сяоши пришлось предпринять крайние меры.       Лу Гуан не успел среагировать — Чэн Сяоши налетел сзади, как внезапный порыв тёплого ветра. Чужие руки уверенно и мягко, по-хозяйски сомкнулись на его талии, притягивая ближе и лишая привычной дистанции. Той самой, которую Лу Гуан пытался выстраивать на протяжении всей жизни, но которая колючей проволокой связала его по рукам и ногам.       Когда Сяоши уткнулся носом в изгиб его шеи, ему показалось, что весь мир с отчётливым хлопком сжался, а после распустился во всех его красках в стороны. Тело было словно оголённый нерв. Он чувствовал всё одновременно: тяжесть чужого подбородка на своём плече, ровное дыхание, щекочущее кожу, и то, как ощущение родных прикосновений только сильнее разгоралось под кожей искрами неконтролируемого пожара. Как пожар распространялся от мест соприкосновения, проникая всё глубже, всё дальше, к сердцу. Лу Гуану хотелось замереть, перестать дышать, лишь бы не расплескать это драгоценное чувство абсолютной, почти больной близости.       От щемящей нежности, плескавшейся на дне серой радужки, стало страшно.       Казалось, они вечность так стоят, прильнув друг к другу в поиске необходимой любви. Любви, что смогла бы залечить их багровевшие раны…       На часах пробило двенадцать, после чего Чэн Сяоши нехотя отлип от друга и вернулся к двери. Поменяв табличку на «Закрыто», он с ласковой улыбкой повернулся к Лу Гуану, который оторопело замер и уставился в одну точку.       Загрузка информации затянулась. Процессор внутри черепной коробки отчаянно пытался обработать произошедшее, но выдавал лишь белый шум. А после и вовсе задымился.       Удивительно, но осознание дошло до Лу Гуана лишь тогда, когда он столкнулся взглядом с расплавленным янтарём. Таким любимым…       Загрузка завершена.       Лицо Лу Гуана мигом обдало жаром. Все слова, ответы и вопросы, которые пластинкой вертелись в голове Лу Гуана, растаяли, испарились, разбились об острую иглу непонимания. Он почувствовал, как зарделись его щёки, и поспешно отвернулся.       Ещё не хватало, чтобы его видели таким.       Сяоши, наблюдавший за этой немой сценой, расплылся в лукавой ухмылке…       — Что такое, Гуан-Гуан?       Взгляд Лу Гуана лихорадочно заметался по ателье.       Лу Гуан никогда не любил выражать свои чувства и мысли словами… Это было слишком трудно. Облечь во что-то связанное тот спутанный клубок эмоций, в котором он и сам безнадёжно запутался, — задача не из лёгких. Для интроверта его уровня это было сродни объяснить квантовую физику на пальцах. В горле вставал противный ком; в этот момент Лу Гуан чувствовал себя беспомощным младенцем, чей словарный запас сузился до нечленораздельных звуков. Проще было отправить смс, скрываясь за экраном, но Лу Гуан ещё не был настолько отчаявшимся, чтобы стоять напротив друга и общаться с ним через телефон.       Это полнейший идиотизм, честное слово…       Ледяное признание собственной глупости помогло до конца зарастить трещину на маске контроля, которую Лу Гуан тут же нацепил. Его брови опустились, лицо разгладилось, а губы сжались в привычную тонкую нить. Глаза, безразличные и умиротворённые, в последний раз скользнули по яркому силуэту партнёра. А после он отвернулся, чтобы убрать линзы на место, нутром чувствуя пронзающий клинком в спину золотистый взгляд.       — Что угодно. Только не отрави меня.       — Да я бы никогда…! — чересчур громко вскликнул Чэн Сяоши.       — Просто не спали кухню, — отмахнулся от него Лу Гуан и поплёлся в гостиную: его смена закончилась. — И прекрати звать меня «Гуан-Гуан». Я тебе не собака.       Чэн Сяоши возмущённо надулся, оттопырив нижнюю губу, словно ребёнок. Потом нагнал Лу Гуана и игриво толкнул его локтём под рёбра, с удовольствием впитав недовольное шипение.       — Как скажешь, господин Лу.       Вслед за этой фразой последовал жест рука-лицо, громкий смех Чэн Сяоши и едва заметная нежная улыбка Лу Гуана.       Обдумать поведение друга он решил позже. И позже, конечно же, не вспомнил об этом.