Betrayal of the darkness | Предавая темноту

Драко

Ночью эти коридоры менялись. Даже часы словно приглушали свой ход, будто боясь нарушить тишину. Картины дремали, лишь изредка их портреты сонно вздыхали и поворачивались, словно во сне ворочаясь. Ни шепотков, ни оценивающих взглядов, ни назойливых Уизли, никого из Ордена. И, к счастью, никакой Грейнджер. С утра, к счастью, она не проронила ни слова. Лишь однажды заглянула в комнату, чтобы, наконец, уснуть. Такой тихой я её ещё не видел. Просто благодать. Я тихонько прикрываю за собой дверь, задержавшись возле неё на мгновение, прислушиваясь, не спит ли ещё кто-нибудь. Из коридора доносится храп — верный признак того, что кто-то из Уизли отрубился на славу. В остальном — тишина, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием старого дома. В желудке словно образовался пустой, болезненный ком. Неприятное напоминание о том, что я всё ещё жив. И о том, что Грейнджер забыла накормить меня обедом и ужином. Да и не только она, чёрт возьми. Все просто забыли обо мне или слишком боятся даже заглянуть. Может, и правильно, что боятся. Страх лучше жалости, а её я насмотрелся вдоволь за последние дни. Я ждал, пока часы не пробили далеко за полночь. Мне нужно было убедиться, что на кухне не будет ни души. Чтобы не пришлось снова продираться сквозь строй враждебных взглядов. Сквозь спёртый воздух, набитый призраками и ожиданиями, душащими меня. Я зарёкся когда-либо ещё пользоваться столовой и даже смотреть в сторону этого проклятого буфета. Одно воспоминание о картинных рамах возвращает меня в те тяжёлые ночи, полные пыток. Полные боли и ненависти. Провожу рукой по волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить, но это не помогает. Мне действительно стоило бы заглянуть в парикмахерскую. Начинаю спускаться по лестнице и с каждым шагом молюсь, чтобы ступеньки не скрипели. Увы, деревянный пол, кажется, решил иначе и жалобно стонет под моими ногами. Даже этот дом меня ненавидит. Что ж, это чувство взаимно, потому что я его тоже терпеть не могу. Кухня наполовину освещена слабым лунным светом, струящимся через треснувшее окно. Пахнет деревом, чёрствым хлебом и чем-то отдаленно напоминающим корицу. Пахнет теплом и чем-то до боли знакомым. Но не так, как пахнет место, которому ты принадлежишь. Так пахнет весь район. Так пахнет здесь каждый встречный. Знакомо и тепло. Чем-то, частью чего я никогда не был. Я уже переступаю порог одной ногой… — Ты опоздал, — моё сердце замирает, когда я слышу чужой голос. Сириус Блэк прислонился к стойке, скрестив лодыжки. В руке у него банка солёных огурцов, а рядом с ним полупустая миска с печеньем. Его волосы жили своей собственной жизнью, как и мои, а ворот рубашки был небрежно расстегнут. Ухмылка на его лице была именно такой, о какой шептались люди. Нахальной. Усталой. Живой. Он казался одновременно молодым, но в то же время таким старым. Словно пережил тридцать войн, его бросали умирать в канаву, а он каждый раз выбирался оттуда вот таким. — Или… рановато, — поправляет он себя, беззаботно откусывая печенье, будто делает это каждый божий день. Я быстро делаю шаг назад и поворачиваюсь к двери, чтобы уйти. — Я… тебе не обязательно… я приду позже. Слова путаются у меня на языке. Я не хочу тревожить его покой, мне не нужен этот человек. Моя семья и так разрушила его. Хватит на сегодня воспоминаний, не хватало ещё и этого. Кажется, только Блэк думает иначе. — Слишком поздно, — говорит он с набитым ртом, комкая печенье. — Я уже заметил тебя. Ты же знаешь, я собака, да? Мы чуем страх за много миль. Я вздыхаю и поворачиваюсь к нему, но порог не переступаю. Смотрю на него исподлобья, упрямо скрестив руки на груди. — Замечательно. Конечно, я знаю, что он собака. До меня доходили обрывки слухов на встречах Пожирателей смерти. Но я не подозревал, что эти животные способны чуять страх. Теперь понятно, почему он сверлил меня взглядом всё утро за завтраком, будто ждал, что я вот-вот сломаюсь, и ему это нравилось. Упивался моими страданиями. Но я даже не взглянул на него. Не собирался подтверждать его догадки. — Да останься ты, Малфой. Еды полно. А ты выглядишь так, будто сейчас собственные кости грызть начнёшь. Я просто хочу уйти. Сбежать в спасительную темноту. Назад в моё одиночество, изредка нарушаемое храпом Грейнджер. Единственное, что меня удерживает, — предательское урчание в животе и манящий запах чего-то похожего на тушёные груши. Да и Блэк уже меня раскусил. Или это я его поймал? Ладно, блядь, это неважно. С ворчанием, вызванным скорее досадой, чем голодом, я переступаю порог и иду к стойке. — Чаю? — спросил Блэк, плавно оттолкнувшись от столешницы. Я лишь тихо киваю. Слишком вымотанный, чтобы отказываться. Дни здесь были длинными, а ночи — холодными и промозглыми. Спать было почти невозможно. Особенно, когда кто-то на другом конце комнаты ворочался, не давая уснуть. Чайник залился свистом прежде, чем Блэк успел убрать палочку. Волшебные штучки… Всё становится проще, если ты знаешь, как это сделать. Бедные маглы. Я опустился напротив него за грубым деревянным столом, словно мы два шахматиста, замершие перед первым ходом. Схватил кусок хлеба и стал медленно, маленькими кусочками, заполнять пустоту в желудке. Напротив меня Блэк пил чай, будто пиво, большими глотками и с громкими довольными звуками. — Думаешь, ты один не спишь по ночам? — произнёс он, не отрывая от меня взгляда. — Но это не так. Во время первой войны я тоже не мог сомкнуть глаз. Лучше быть голодным, чем уязвимым среди тех, кто в любой момент готов тебя сломать. Я поднял глаза от кружки, но промолчал. Похоже, намечалась лекция. А я уже выучил назубок, что спорить бесполезно, последствия слишком серьёзны. Мне приходилось терпеть их слишком много раз, и теперь у меня достаточно болит спина. Больше не могу нести этот груз на своих плечах. Я лишь коротко кивнул, позволяя ему продолжать, и молча сделал ещё один глоток чая. — Я провёл в Азкабане двенадцать лет, мальчик. Двенадцать лет без тёплой постели, без капли человеческого тепла, если не считать тех моментов, когда дементорам казалось, что в твоей голове слишком тихо. Там учишься есть в кромешной тьме. Думать в гробовой тишине. Я торопливо проглатываю кусок хлеба. — Это другое, — бормочу я в ответ, тихо съёживаясь, будто до сих пор ощущаю клеймо отцовских ударов. Обычно за такое полагалось минимум три недели наказания, но сейчас Блэк просто смотрит на меня, слегка приподняв бровь. Ни тени злости. Только… любопытство. — Возможно. А может, и нет. На какое-то время повисла тишина. Лишь монотонное тиканье часов и завывание ветра за окном нарушали безмолвие. Я медленно жевал хлеб, обдумывая его слова. Действительно ли это одно и то же? Может ли он понять, что я чувствую? Как он это описал, да. Но Азкабан — это же самое худшее. Самое, самое ужасное место. Так меня учили. Отец вдалбливал, что нужно сделать всё, чтобы туда не попасть. Но, если хорошенько подумать, он сам творил такое, что туда вполне можно было угодить. И вёл свою семью по кривой дорожке, хотя не должен был. Может, и его отец был таким же? Может, дело в воспитании? Может, он просто пытался приспособиться? Но этого никогда не было видно. Никогда не чувствовалось. Только боль, и вкус собственных слёз или крови, когда я прикусывал щёку, чтобы заставить себя замолчать. Здешние взрослые — совсем другие. То, как миссис Уизли и мистер Уизли смотрят на своих детей. С гордостью и любовью. Даже несмотря на то, что близнецы — те ещё занозы. Они их любят. Никогда не причинят им вреда. Я бы все отдал, чтобы у меня были такие родители. Или хоть кто-то в моей жизни, кто любил бы меня просто за то, что я есть, а не за то, что у меня миллиарды на счету. Или кто-то, кто ненавидел бы меня просто так, без причины, а не только потому, что моя фамилия Малфой или из-за моих белых волос. — Они меня ненавидят. Слова слетают с губ прежде, чем я успеваю их остановить. Блэк откидывается на спинку стула. — Они ненавидят того, кем ты был. А не того, кем ты становишься. Он словно предвидел мои слова, иначе как объяснить такую мгновенную реакцию? Раньше я думал, что он невыносимый, тупой придурок. По крайней мере, именно так его всегда описывала моя тётка. Беллатриса с юных лет ненавидела Сириуса, клеймила его позором семьи, безмозглым гриффиндорцем, лишённым смелости. Но сейчас передо мной совершенно другой человек. Ладно, внешне он может всё тот же лохматый придурок, но теперь в его глазах читалась целая жизнь, полная уроков и испытаний. Он выглядел так, словно понимал, что я чувствую. И это пугало до чёртиков. Он знает мои слабости… знает, куда бить, чтобы причинить максимальную боль. Но мой рот, будто не слушаясь меня, выпалил: — А что, если всё осталось по-прежнему? Он удивлённо вскинул бровь. — Это так? Мой взгляд скользнул к тарелке. Кусок хлеба вдруг застрял в глотке. Ком в горле сдавил голос. — Я… не знаю. Я почувствовал себя маленьким ребёнком, которого рассматривают под микроскопом. Маленьким, беззащитным, и это вызывало ярость. Блэк, похоже, заметил мое состояние, потому что надолго замолчал, давая мне возможность собраться с мыслями Когда я поднял глаза, он хмурился, словно подбирая слова. — Мне было шестнадцать, когда я сбежал из дома. Блэки не были… любящей семьей. Ты, наверное, знаешь. Они восхищались тем, как моя кузина Беллатриса пытает людей. Тем, что мой брат Регулус примкнул к Волдеморту. Меня проклинали за то, что я осмелился произнести имя Поттера. — И всё же ты здесь, — перебил я его. — И ты тоже. Я невольно усмехнулся. Коротко, холодно. — Тебе лучше не знать, что я сделал, — предупредил я его. — Возможно, — его взгляд стал острее, настойчивее. — А может именно этого я и хочу. Потому что если я узнаю всё, и ты всё ещё будешь здесь, я пойму, что ты принял решение изменить свою жизнь. Это надрез. Другой. Не упрек, скорее приглашение. А я столько приглашений отшил, что не смею упустить это. Поэтому я говорю ему. Признаюсь в том, что натворил. — Я… пытал людей, — начинаю я тихо. — Или просто стоял рядом и смотрел. Знал, что происходит, и ничего не делал. Слышал их крики, их страх… и просто молчал. Он медленно кивнул. Без осуждения. Без одобрения. Просто… понимающе. Человек, отсидевший ни за что двенадцать лет в Азкабане, сидит напротив и слушает того, кто, по сути, заслуживал там провести все эти двенадцать лет. А то и больше. — Я тоже делал вещи, которыми не горжусь. На своей войне. Эти слова привлекли мое внимание. Я оторвал взгляд от чашки. — И? Как… ты с этим живешь? Он нахмурился и уставился в свою чашку. Словно ответ прятался там. Погребённый под кипятком. Под травами. И это почему-то напомнило мне третий курс, когда в чашке у Трелони плавал образ какой-то собаки. Или тот раз, когда Грейнджер, уставшая до чёртиков, просто выбежала из класса. Видели бы вы её лицо! Это было потрясающе. Её ведь никогда раньше не выгоняли с уроков, а тут она просто развернулась и ушла. С лицом, предвещающим бурю. Блэк откашлялся, возвращая меня в реальность. — Иногда с этим не живут. Иногда с этим просто выживают. Но со временем становится легче. Когда рядом есть люди. Когда хоть иногда даёшь этому выход. Когда перестаёшь корить себя за каждый момент, когда у тебя не было выбора. А у меня никогда не было выбора. Только один раз, на Астрономической башне. И даже тогда мне предоставили чертов выбор врага. Никогда не было выбора, хочу я чего-то или нет. Так было нужно. Убей, или убьют тебя. Его слова просачиваются в мой мозг, словно яд, и оседают где-то глубоко внутри. Где уже и так свалка дерьмовых воспоминаний, которое я не смогу легко забыть. Где целый архив усвоенных за все годы уроков. Но этот урок — особенный. Более ценный и, на удивление, не такой болезненный, как остальные. Я сам напросился на него, вымолил чуть ли не силой. Этот урок не оставит шрамов. Другие оставили. — Спасибо, — шепчу я тихо, словно делюсь сокровенным секретом. Блэк пожимает плечами, и уголок его рта трогает лёгкая, кривая усмешка. — Если захочешь поговорить… по-настоящему поговорить… ты знаешь, где меня искать. В кладовке бываю часто. Да и вообще, поблизости. — отвечает он, подмигивая. — А если я тебе надоем? — спрашиваю я прямо. В ответ он снова ухмыляется. — Тогда я тебе об этом дам знать. Но тебе не нужно об этом беспокоиться, не забивай этим голову. У тебя и так там полно тараканов. Ещё враги тебе не нужны. Не зная, что ответить, я просто киваю и поднимаюсь с шаткого стула. Тарелка наполовину пуста, но остатки сэндвича уже не вызывают аппетита. Главное, камень в желудке отпустил. — Спокойной ночи, Блэк. — Спокойной ночи, Малфой. В ответ прозвучало что-то, едва ли напоминавшее улыбку. Когда я вернулся в коридор, сердце забилось чуть тише. Не знаю, почудилось ли мне, или я действительно слышал то, что слышал. Но впервые за долгие годы, может быть, просто может быть, мне не придется копаться в этом дерьме в одиночку. Может, есть кто-то, кто знает, как залечить мои раны. Он ведь сам справился. Может, и мне поможет. Просто, может быть. Если меня вообще ещё можно спасти. Но мысль о том, что такой человек, как Сириус Блэк, который когда-то прожил совсем другую жизнь, полную таких же мрачных выборов, как и моя, теперь говорит со мной с пониманием, — это давало мне, к моему собственному изумлению, тоненькую ниточку надежды. А надежда — это уже прогресс. Маленький шажок в верном направлении. Маленький шаг к счастью. Если я когда-нибудь стану таким. Счастливым. Ха! Это же полная противоположность тому, что я чувствую… но, может, когда-нибудь. Лет через сто я буду таким же, как он. Тому, кому я расскажу свою историю, мой опыт сможет сказать и показать, что всё будет хорошо. А может, и нет. Может, и никогда. Скорее всего, нет. Я оглянулся через плечо. На кухне уже было тихо, если не считать тихого урчания чего-то, что Блэк, наверное, оставил на плите. Я не смог сдержать слабую полуулыбку, она длилась всего мгновение. Потом снова исчезла. Но она была. Поднимаюсь по скрипучим ступеням обратно, на крышу, в тишину и тёмную ночь. По крайней мере, таков был мой план, пока кудрявая макушка, мелькнувшая в лунном свете, не привлекла моё внимание. Грейнджер.

***

Гермиона

Мне даже не нужно открывать глаза, чтобы понять — его нет. Я так привыкла к этой тишине, в которой мы были вместе. Хотя тишиной её назвать сложно. Я чувствовала ритм его дыхания — всегда чуть быстрее моего — и слышала скрип его кровати, когда он ворочался во сне. А теперь… ничего. Ни треска, ни дыхания в унисон. Сонно сажусь. Проснулась от какого-то грохота. Наверняка Сириус опять опустошает кладовку. Никто не знает, но я как-то застукала его за этим делом, когда среди ночи захотела пить. Он тогда заставил меня молчать, но каждый раз, когда Молли спрашивает, куда делось печенье, я еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться и делаю вид, будто ни о чем не подозреваю. Тихо вздыхаю и спускаю ноги с кровати. Нетрудно догадаться, где он. Почти каждую ночь слышу, как он поднимается на крышу. Иногда хочется за ним, но он просто так туда не ходит. Что-то в его поведении меня настораживает. И почему он ведёт себя как высокомерный придурок? Как сегодня утром. Будто мы лично на него напали. Я всё ещё уверена, что дело в шкафе, на который он так пялился, но Джинни заявила, что он просто увидел слишком много рыжих волос. Я тогда чуть не лопнула со смеху. Но всё равно. Что-то из утреннего разговора засело у меня в голове. Его взгляд, когда он прислонился к стене. То, как он посмотрел, когда я догнала его из комнаты. Как спотыкался на лестнице. Я понимаю, он ещё не полностью оправился от ран. Но это случилось внезапно. Должен быть какой-то триггер. Я понимаю, что это не мое дело, но мне просто интересно, что это было? Разбитая чашка? Шкаф? Рыжие волосы? Он словно пазл, который я никак не могу сложить. Пазл, в котором не хватает деталей. И я собираюсь их найти. Застегиваю кардиган и выхожу в коридор. Иду на цыпочках по деревянным половицам, стараясь не наступать на скрипучие. За несколько месяцев я уже почти выучила, какие доски предательски скрипят, а какие нет. Хотя я не думала, что лестница, ведущая к люку на крышу, такая громкая. С трудом открываю люк и с гримасой выбираюсь на крышу. Замираю, прислушиваюсь, не хлопнули ли двери в доме. К счастью, никого не разбудила. Осторожно иду по крыше к тому месту, где мы сидели несколько дней назад. Но его там нет. Я думала… нет, я знала, что он будет здесь. Где же еще ему быть? Это единственное место, где можно было сбежать от всего этого. В доме всегда кто-то был. Ни минуты покоя. Но про крышу не знал никто. Только мы. Здесь можно было хоть на миг отпустить все мысли. Прижав колени к груди, я уставилась вдаль. Отец всегда говорил, что я — луна, и что я должна быть благодарна звёздам, окружающим меня. Но никогда не должна забывать о солнце, потому что без него я не свечу. Для меня отец всегда был моим солнцем. И я скучала по этому маленькому солнцу. Закрыв глаза, я позволила мыслям ускользнуть. После утренней сцены, после тягостного завтрака, после упреков… Сначала я услышала, а потом уже увидела: тихий скрип ботинок по деревянной лестнице. И вот, люк на крышу открылся. Осторожно оглянувшись, я увидела, как Малфой, слишком высокий для такого маленького прохода, пытается протиснуться через люк. Еле сдержала смех и быстро отвернулась к звёздному небу, чтобы он не заметил. У Малфоя же всегда всё идеально. Он ходит так, словно танцует, и спит, наверно, будто застыл на паузе. Одежда всегда безупречная. Но то, что я только что увидела, было далеко от идеала. Сжав губы, чтобы не рассмеяться, я прислушалась к шагам, приближающимся ко мне. — Что ты здесь делаешь? — раздался его глубокий голос. — Я думала, что ты здесь, — ответила я, не поднимая глаз. — Я думал, ты спишь. — В его голосе слышалась усталость, но сарказма было не меньше. Меня сразу же это взбесило. Всё в нём раздражало. То, как он говорит, как ходит, как закатывает глаза. И то, как у меня скручивает всё внутри, когда он обращается ко мне. Ненавижу всё это. — Не поздновато для ночных прогулок, не находишь? Или ты заблудился в лабиринтах собственной вины? — бросила я через плечо. Я слышу тихий смешок, прежде чем шаги приближаются, и его духи наполняют мои ноздри. Дорогие, приторные, с запахом неприкрытого высокомерия. Они душат. — Что ты тут делаешь, Грейнджер? Или надеешься, что я спрыгну вниз? — спрашивает он, небрежно опускаясь рядом. Одна нога дерзко свисает с края, и на миг я, как дура, смотрю вниз. В эту бездонную пропасть. Инстинктивно подтягиваю колени ближе к груди. Не то чтобы я боялась высоты… Просто не фанат. Именно поэтому я терпеть не могу летать на метле. Беру себя в руки и стараюсь не думать о том, как мы высоко. Ну, пытаюсь. — Нет, а если бы и надеялась, то с удовольствием поддержала бы тебя. Или подтолкнула, если понадобится. Он фыркает, безразлично уставившись за перила. Демонстративно усаживается ближе к краю. Приходится прикусить щёку изнутри, чтобы не начать читать ему нотации об осторожности. — Тогда почему сидишь на моём месте? — спрашивает, скользнув взглядом по моим коленям. Мгновенная волна мурашек пробегает по голым ногам от его взгляда. Отвожу глаза. — Место не подписано, — огрызаюсь нервно. Чувствую, как щёки начинают гореть от его взгляда. Но, к счастью, он быстро переводит его на ночное небо. Это просто от холода. И просто он сидит слишком опасно. Только и всего. Ведь так? — Ты невыносима, — бормочет он себе под нос. — Ты ещё хуже, — парирую я резко. Он игнорирует меня и продолжает болтать ногами, словно ему плевать. У нас всегда так. Огрызаемся. Ссоримся. Мы как маленькие дети. И ведь ничего не могу с собой поделать. Он словно кнопку какую-то во мне нажимает, и это точно не к добру. Это бесит! Молли, конечно, твердила, что надо быть с ним подобрее, но он же сам — высокомерный придурок. Не собираюсь я перед ним расшаркиваться, когда он меня за домашнего эльфа держит. — Ты сегодня утром вёл себя, как капризный ребенок, — бросаю я небрежно, будто ни в чём его не виню. Что, конечно же, полная чушь. Он закатывает глаза и распахивает свой рот, словно сейчас изрыгнет пламя. — Ой, простите, мисс Совершенство. Простите, что меня не встретили с распростёртыми объятиями ваши рыжие друзья. Ну, может, не с распростёртыми… И не самый тёплый прием. Но он и не пытался завязать разговор. Может, если бы он был чуть менее напыщенным, и атмосфера была бы другой. А когда с ним пытались заговорить, он пялился в свою тарелку, словно там тайна мироздания зашифрована. Или смотрел на этот пыльный шкаф. — Они старались как могли! Чего и тебе не помешало бы, кстати. — Бью ниже пояса, знаю. Но он напросился. Со своим закатыванием глаз и ядовитыми словечками. Если бы я не боялась высоты, я бы его сейчас с этой крыши сбросила. — Я пытаюсь. Врёт. — Заметно, как, — сквозь мои слова сочится сарказм, словно тающее в руке мороженое. — Перестань указывать людям, что им делать, Белл, — огрызается он. Белл… Что это вообще значит? Он меня так уже несколько дней называет, а я хоть убей, не понимаю. Это ругательство какое-то, о котором я не знаю? Прозвище? Шутка, до которой я ещё не доросла? Я не знаю, что это, но меня это раздражает. — Не называй меня так. — Почему бы и нет? Ты так живописно на это реагируешь. — Ты просто невыносим. — Теперь моя очередь закатить глаза. — А ты — ходячий вызов. Как же хотелось заорать на него. Но вместо того, чтобы будить весь дом, я отвернулась от него и подняла взгляд к звёздам. Досчитать до десяти и успокоиться — мамин метод. Но не успела я и до восьми досчитать, как он влез со своим откровением. — Я был на кухне с Блэком. — Поворачиваюсь медленно, даю понять, что слушаю. — Он поговорил со мной. Голос — тише шёпота. Не знаю, что там Сириус наплёл, но у этого человека большой жизненный опыт. И он поумнел, по сравнению с Хогвартсом. — Он, наверное, хотел как лучше, — бурчу я, защищая его. — Знаю. Не этого я ждала. Впервые за много лет мы сошлись во мнении, не касающемся взаимной ненависти. Странно это… Смотрю снова в небо, подставляю щёки холодному ветру. Он бодрит, сон как рукой снимает. Мне нравится, как ветер на мгновение сдувает мои волосы с лица, и я немного плотнее кутаюсь в кардиган. Новый кусочек пазла, который я могу положить к остальным. Ему нравится Сириус. Ладно, думаю, он просто не так уж его и ненавидит. Потому что Сириус его понимает. Это сбивает с толку. — Ну почему ты такой… сложный, а? — вырвалось у меня, с досадой. Не понимаю я, как он, чёрт возьми, устроен. Прошла целая вечность, прежде чем он ответил. Казалось, он взвешивал каждое слово. — Потому что я не знаю, как быть другим. Глубоко вдыхаю. — Это не оправдание. — Нет, — огрызнулся он. — Но это правда. — Думаешь, ты один тут с травмами? Один что-то потерял? — Злость поднималась волной. Эгоист он, я это давно знаю. Но это уже перебор. Он покачал головой, вцепившись в перила так, что костяшки побелели. — Нет, но вы относитесь ко мне, как к бомбе с часовым механизмом, которая вот-вот рванёт. Как будто я должен быть благодарен за ваши презрительные взгляды и вечное недовольство. — Может, потому что ты никогда не показываешь ничего, кроме злости и сарказма? — выпаливаю я, защищаясь и защищая тех, кто мне дорог. Он не имеет права так отзываться о людях, приютивших его, о тех, кто заботился о нем с тех пор, как его нашли на ступеньках дома. Он резко поворачивается ко мне, в глазах сверкает ярость. — Чего ты хочешь, Грейнджер? Чтобы я рыдал у камина? Толкал проникновенные речи за завтраком? Я поворачиваюсь к нему так же резко, сужая глаза. — Нет! Я просто хочу, чтобы ты хоть раз был честен. С собой. Со мной… — Почему ты?! — обрывает он меня. — Почему я должен перед тобой отчитываться, будто ты мой моральный компас? Я захлопываю рот, молча глядя на него. Почему я? Почему меня это так задевает? Ладно, Молли и Ремус попросили присмотреть за ним, но я же не несу за него полную ответственность. Он сам отвечает за себя. Почему я вмешиваюсь… потому что никто другой не будет. И потому что мне чертовски интересно, что он творит. Он как раненый зверь, который кусается от боли. Потому что не знает, как иначе сказать, что ему больно. Я вижу это… только сейчас. Но я вижу. В его глазах. В побелевших костяшках пальцев, всё ещё покрытых шрамами от драки на прошлой неделе. — Потому что я единственная, кто пытается, — выходит резче, чем хотелось. Я вижу, как вена на его лбу пульсирует от злости, и меня пробирает лёгкий холодок. Но я не хватаюсь за палочку. Не покажу ему, что боюсь. Просто сглатываю и жду, как он отреагирует. Но он не делает этого. Смотрит в сторону, словно избегая чего-то невидимого. И вдруг — падает. Не плашмя, а как-то неестественно выгибаясь, будто пытаясь удержать расползающуюся реальность. И когда он говорит, в его голосе что-то надламывается. Но не громким рыданием или пафосным воем, а глухим камнепадом со скалы. Что-то, висевшее на волоске уже несколько дней. — Я больше не знаю, как быть, — шепчет он, скорее своим ботинкам, чем мне. — Все смотрят на меня, будто я в любой момент готов облажаться. И, может, я сам дал им повод так думать. Но я же стараюсь, разве нет? Я не смотрю на него. Он не из тех, на кого смотрят, когда они ломаются. Или ждут утешения. Поэтому сохраняю дистанцию и держу рот на замке. Слишком много я уже наговорила. Слишком много вмешательства. Бабушка всегда говорила, что сплетничать и совать нос в чужие дела — некрасиво. Меня занесло, но как тут не занесет? Живём в одной комнате, он постоянно на виду. Любопытство берёт верх. — Я просто хотел есть… вот и всё, — тихо произносит он. Я вздыхаю и пытаюсь выдавить из себя слова. И мне это удаётся. — Извини… что я не поделилась. — Да… так было бы проще. В его голосе проскальзывает слабая улыбка. И это меня удивляет. Краем глаза замечаю, как уголки его рта слегка приподнимаются. И, как будто и без того мало проблем, я снова чувствую это странное щекотание в животе. Бабочки? Или просто еда не переварилась. Надеюсь на последнее. — Идиот. — А ты похожа на фею Тинкербелл, — усмехается он. Тинкербелл? Что он имеет в виду, Тинкербелл… — Погоди… так вот почему ты меня все время Белл называешь?! — мой рот приоткрылся, и я уставилась на него с оскорбленным видом. Вижу, как он изо всех сил давит в себе смех. На какое-то время повисла тишина. Не обычная, успокаивающая тишина, а какая-то… звенящая. Без тяжести, без напряжения. Я робко подняла глаза и встретилась с его взглядом. Щёки моментально вспыхнули. — Ну, Белл… — протянул он игриво. Я качаю головой в недоумении и шлёпаю его по плечу. — Ай! — воскликнул он, но самодовольная ухмылка никуда не делась. Да я и не сильно била. Он просто драматизирует. Но для него это не новость. Он всегда такой. Я тихонько хихикнула и встала. Не смея смотреть вниз, развернулась. — Ладно, пойдем… нам лучше вернуться, пока они не подумали, что у нас тут роман на крыше… — Заткнись. Воздух вмиг сгустился. Стал враждебным. Я обернулась к нему, в полном замешательстве. Вроде бы все шло нормально. — Эй… — Грейнджер. — Голос его был строгим, холодным и тихим. Он смотрел поверх перил на улицу. И тут я поняла, что тон этот он использовал не из-за злости на меня. Что-то случилось. Я быстро подхожу к нему и слежу за его взглядом. Закрываю глаза, чтобы подавить подступающий страх высоты, и, открыв, сразу понимаю причину его напряжения. Пожиратели смерти. — Ох, черт! — прошептала я и тут же потянулась за палочкой. Но Малфой опередил меня, схватив за предплечье. — Уходи внутрь, — прошипел он. Я хмурюсь. Не оставлю же я его одного. Если они увидят, что он… они его заберут. — Нет, я… Он качает головой и смотрит на меня так строго, что этим немного напоминает мне Снейпа, отчего по спине пробегают мурашки. — Уйди ВНУТРЬ и предупреди Орден, — приказал он. Я стояла как вкопанная, глядя на него в полном недоумении. Что, черт возьми, он задумал?! — Сейчас же. — Голос его стал ледяным, не терпящим возражений. И мои ноги сами понесли меня к открытому люку.