Аксиома о балансе.

      Он снова начал появляться во снах.       Путешествие в Шпиль Лжи для Пьюр Ваниллы не закончилось простым "долго и счастливо". То, как там текло время и пространство, несомненно, оставило на нем неизгладимый отпечаток. Место было откровенно сумасшедшим: оно жило само, дышало само, меняясь в моменте. Огромный лабиринт из книг, рукописей, механизмов и головоломок, скрытый под облицовкой из белого камня, казался совершенно бесконечным. Долго смотреть в окна башни было невозможно; они начинали смотреть в ответ. Лестницы изгибались и извивались, ограничивая возможность передвижения, растягивались, уводя бесконечно вверх или бесконечно вниз, для того лишь, чтобы привести к обрыву и в одно мгновение исчезнуть.       Паранойя после проживания в такой приветливой гостинице ещё долго не утихала.       Конечно, больше всего ему было жалко постоянных обитателей Шпиля– неудивительно, что у отчаянной троицы с таким-то домом явно были не все дома. Но если у младших это получалось скрывать с явным трудом– при нем же, играющем в депрессию, Блэк Сапфир свернул не на ту лестницу и, чертыхаясь, выпал назад из одной из картин на стене только спустя полчаса; а Кэнди Эппл во весь голос жаловалась, что вчера она засыпала в одной части шпиля, а с утра не сумела попасть на завтрак, так как не знала, куда ей бежать: коридоры попросту закольцевались, гоняя девочку по кругу. Визуально меньше всех от этого бардака страдал непосредственно хозяин башни: Шедоу Милк спокойно проходил через стены, настраивал вертящиеся лестницы мановением костлявой руки, упорядочивал коридоры, мешающие его собственным архитектурным замыслам. Однако чаще всего Пьюр Ванилле казалось, что и он не до конца властен над вывертами Шпиля, предпочитая не контролировать ситуацию полностью, а улаживать её местами и частями.       Это место несомненно должно было оставить своих нежданных посетителей с чувством лёгкого помешательства, что, впрочем, так и было: Джинджер Брэйв, Визард и Строберри по первости шарахались ото всего, что могло напоминать им о пережитом. Длинные коридоры, чужие портреты в простых рамках, да, Пресвятые Ведьмы, даже обычные двери в ряд и гадальные карты! А ведь у этих детей было достаточно жизенного опыта, чтобы минимизировать урон, нанесенный их психике. Впрочем, удивляться было нечему: это было наглядной иллюстрацией нормы реакции для обычной, нормальной печеньки.       Пьюр Ванилла, при всем своем желании, нормальным не был уже давно. Так уж вышло, что трагическая гибель и дрейф посреди бесконечного нигде здравости никакому рассудку не прибавят. Поэтому к вопросу он отнёсся более чем философски: глаза под кроватью, наблюдающие из темноты за каждым его движением? Не страшно. Из холщовой ткани он смастерил повязку для сна, сопроводив её появление под кроватью пинком и каким-то едким равнодушным высказыванием. Конечно, он предпочел бы отдать её непосредственно в руки или что там ещё могло принадлежать владельцу глаз, но роль Отшельника сама себя не сыграла бы. Стена переградила путь, сформировав ведущий в глубины Шпиля грот? Не проблема. Характер дома был так же переменчив, как и нрав его хозяина. Достаточно было сесть там же, где стоял, и уже спустя пару минут ничегонеделания стена бы пропала, будто её и не бывало. Прямо под ногами исчезла лестница? Стоило просто закрыть глаза и наслаждаться ощущением полёта, ведь он неизменно заканчивался на табуретке в кухне в тот самый момент, когда сердце прекращало вытанцовывать танго от неожиданности и совершенно инстинктивного, щемящего страха болезненного приземления. Шпиль Лжи игрался со своими вольными и невольными постояльцами, болезненно желая реакции преданной публики, и злился, когда не получал причитающихся дивидендов.       Шпиль Лжи по духу был точно таким же, как и его хозяин, если так можно было охарактеризовать здание. Именно поэтому разрушение башни Пьюр Ванилла воспринял с огромным сожалением, вопреки соображениям Лилии, находившей утрату вековых накоплений бывшим Мудрецом знаний невосполнимой.       Однако, несмотря на прекрасную адаптацию, признаться, даже сильно после событий, сны о Шпиле и его обитателях не отпускали Древнего. Напротив, периодически он вскакивал среди ночи, судорожно дыша, чувствуя, как проходит фантомное ощущение инородной наполненности в лёгких и соленовато-горького привкуса водорослей на языке: переходя Йогуртовую реку, именно переходя, а не переплывая– не воспользоваться дырой в правилах было бы сущим оскорблением его интеллекту– , он наелся лакричного ила сполна. События снов копировали реальность настолько точно, что Пьюр Ванилла периодически сомневался, воспоминания ли это, или шутки Шпиля, решившего поглумиться над навеки оставшимся в его глубинах узником. Однако, сны заканчивались и их обитатели уходили вместе с ними. И это было ещё одним пунктом, о котором Древний сожалел.       Обитатели Шпиля Лжи ему откровенно нравились. Создания Шедоу Милка были до ужаса забавными: Блэк Сапфир и Кэнди Эппл подкалывали друг друга, ругались, обижались и совершенно невинно спорили. А ещё для порождений лжи эти дети – Ведьмы ему, конечно, судьи, но не мог Пьюр Ванилла воспринимать их иначе– оказались на удивление искренними в своих проявлениях эмоций.       Кэнди Эппл была совершенно милейшей девочкой: да, Пьюр Ваниллу она откровенно недолюбливала и не стеснялась ему об этом заявлять с редкостной частотой, особенно ближе к концу событий– наверняка что-то предчувствовала. Но её совершенно щенячья, болезненная преданность создателю, её детская непосредственность, моменты, когда она забывала о неприязни и бурно что-то рассказывала тогда безмолвному слушателю Отшельнику – это заставило Пьюр Ваниллу проникнуться к ней той нежностью, которую он испытывал к любому ребенку. Не стоило, конечно, забывать, сколько хаоса могла натворить эта хлебная крошка, просто и незатейливо поводившая вокруг своего маленького пальчика всю их честную компанию несколько раз подряд, но результат от этого не менялся. Блэк Сапфир выглядел и вел себя чуть более зрело – из всей троицы он на поверку оказался наиболее социальным и психологически подкованным, оттого сознательно уводил внезапно взревновавшую создателя Эппл от идеи смертоубийств и расчленения причастных. Однако при этом парень совершенно по-детски радовался делам рук своих – едва ли в ладоши не хлопал, с упоением читая о результатах прогремевших с его наводки скандалов, включавших в себя присутствие печенек довольно высокого полета. Этим он напоминал Ванилле его собственных молодых друзей. Да и, чего греха таить, местами и его самого.       Ну, и, конечно же, Шедоу Милк. Хозяин всего этого бардака, не властвующий над хаосом Шпиля, а сам им и являющийся, Зверь Обмана, и далее по списку многочисленных эпитетов. А в глазах Пьюр Ваниллы, в дополнение ко всему прочему, ещё и до крайней степени одинокий, болезненно параноидальный и тревожный невротик. Конечно, это ни в коем случае не умаляло тех его достоинств, с помощью которых Шедоу Милк заработал себе славу бессердечного и жестокого кукловода– все же за свое короткое время пребывания на Хлебоземье, освобожденный из заключения и ещё не восстановивший силы Зверь умудрился раскрошить в муку несколько десятков печенек, и ещё больше просто покалечил, однако до уровня страшного бедствия он, по мнению Пьюр Ваниллы, все же не дотягивал. Во время Темной Мучной войны тортовые монстры, несмотря на старания, выкрашивали кратно больше печенья в день, так что легендарный Шедоу Милк, у которого такое оказалось технически разовой акцией, не казался таким уж страшным, как его малевали. Да, он покусился на жизнь и здоровье юных товарищей Пьюр Ваниллы, что, разумеется, было недопустимо, однако ситуация успешно разрешилась не в его пользу, а посему зла на него можно было не держать. Древний и не держал; с помощью Джема Души получивший доступ к потаённым чувствам и воспоминаниям Зверя, он знал, через что тому довелось пройти, и не был уверен, что, будь он на его месте, все случилось бы иначе. Среди всех эмоций, он вызывал у него скорее откровенную жалость, и злость там была бы явно не к месту.       Иногда Пьюр Ванилла ловил себя на совершенно странной и почти отвратительной мысли, что он хотел бы... Вернуться. Не ради хаоса и безумия, а ради тех самых мгновений искренности, которые проскальзывали сквозь пелену лжи. Ему не хватало этих странных, неидеальных существ, их споров и подколок, их детской непосредственности и преданности. Ему не хватало Шедоу Милка. Его брошенного с лёгкой руки "моя вторая половинка души", его бахвальства и паранойи, его отчаянных попыток удержать в узде хаос, который он сам и породил. На удивление не хватало больше, чем тех, с кем он провел большую часть жизни – по старым друзьям он тоже скучал, однако в них он был уверен: судьба сведёт их ещё не раз. С Шедоу Милком это было иначе.       Расскажи Пьюр Ванилле кто-то совершенно идентичную историю, он бы с уверенностью сообщил, что собеседника настолько травмировали события, что он сделал их своей идеей фикс. Однако, о своем опыте он судил иначе: кто ещё кого сильнее травмировал. Он шел в Шпиль с одной конкретной целью – обезвредить Зверя, и он сделал все для этого необходимое. Себя оправдывать он был не склонен, потому как знал – ему не стремились причинить особый вред, сознательно избегая вполне вероятных физических травм и увечий. Конечно, приятного в ментальной ломке было мало, однако, истина, как Пьюр Ванилла успел убедиться, довольно гибкая штука, так что особых проблем у него самого в долгосрочной перспективе это не вызвало. В отличие от его неудачливого мучителя: посчитавший, что он, наконец, нашел себе подходящего спутника по падению в глубины Обмана, Шедоу Милк слишком слепо упал в объятия хорошо сплетенного притворства. Слишком слепо и слишком наивно для того, кто этой самой ложью и управляет.       Обмануть его, выставив напоказ то, что он хотел видеть, не составило особого труда.       Возможно, именно поэтому он все чаще задерживался в своих воспоминаниях о Шедоу Милке. В Звере он видел отражение собственной боли, собственной паранойи, собственной жажды понимания. Однако, ему самому просто повезло чуть больше.       И пусть их встреча закончилась слишком быстро, в ней было что-то настоящее, что-то, что заставляло его чувствовать себя живым.       Он бы действительно хотел вернуться, но возврата не было. Шпиль Лжи был разрушен, а его обитатели рассеялись, словно сценический дым. Остались лишь воспоминания и сны, которые время от времени навещали Древнего, напоминая о том, что даже в самом темном и безумном месте можно было найти искру жизни и тепла.       Поэтому, когда в череду однообразных снов ворвалась частичка хаоса, он был практически изумлен: Пьюр Ванилла, несмотря на сказанное Шедоу Милку в последние минуты их встречи, не строил ложных иллюзий. Он понимал, что по логике "предавший однажды предаст и дважды" Древний был не в самом выигрышном положении. Поскольку он и оказался тем самым предателем. А Зверь Обмана явно не был альтруистом, который спускал подобное на тормозах, особенно от тех, кому он и впрямь рискнул довериться впервые за долгие века существования.       Пьюр Ванилла почувствовал изменения в фоне своих снов практически сразу: лёгкая тень чужого присутствия, раньше бывшая совершенно неочевидной, теперь ярко выделялась на беловато-синем фоне. Почувствовал и едва ли не проснулся от всколыхнувшихся эмоций, дав понять, что он обратил на это внимание, но тут же взял себя в руки: в прошлом Шедоу Милк спокойно проникал в его сны, не встречая сопротивления. И теперь, если Пьюр Ванилла не хочет его отпугнуть, ничто не должно отличаться.       Раз Зверь сам вышел на контакт, он должен быть готов к маленькому притворству. Ведь это не обман, если ты просто что-то недоговариваешь.

***

      Он не выделялся.       Не выходил из своего привычного паттерна поведения, адаптировался, заменяя Шедоу Милка, созданного воспоминаниями. Пьюр Ванилла прекрасно знал, что это так.       Шедоу Милк, несомненно, был очень умным, и играл достаточно хорошо, чтобы совершенно не вызывать подозрений. Однако, дьявол крылся в мелочах, буквально в мелочах: он был уж слишком детализированным. Да, воспоминания Пьюр Ваниллы были очень, очень хорошо запечатлены главным образом потому, что он в равной степени опирался на все органы чувств, и зрение не превалировало, но органично вливалось в этот поток ощущений, вот только несовершенный разум был бы не в состоянии воспроизвести каждую тонкую, удивительно светлую ресничку, настороженный блеск каждого глаза в темной гриве волос, гладкий шелк переливчато-синего трико.       Разум был бы не в состоянии, а вот Шедоу Милк – вполне себе. Он привык к тому, что на такое не обращали внимания, да что там, сам Пьюр Ванилла по первости, тогда, когда эпопея со Зверями только началась, совершенно не разделял свои реальные воспоминания и то, что своим присутствием искажал Шедоу Милк. Для него разница стала очевидной ой как не сразу: персонажи его сна, подвергнутые замене, ощущались как лёгкое покалывание, переходящее в настойчивую боль. Если один такой попадался ему в поле зрения, сердце тут же пропускало удар, а паранойя мгновенно давала понять – ничего хорошего ему от этого печенья ждать не стоило. Или не печенья – Шедоу Милк с лёгкостью перекидывался в птиц и животных, так что определить, кто доставит проблем на этот раз, было труднее.       Тогда его это до жути пугало. Он и предположить не мог, что в его памяти кто-то мог точечно покопаться и что-то исказить. Однако, со временем пришло понимание; ключом к побегу из череды кошмаров становились нехарактерные для тех или иных персонажей детали. Когда он понимал, что, несмотря на все его сомнения, та или иная печенька просто не посмела бы сказать ему смелых слов, настолько хорошо перекликавшимися с его собственными претензиями к себе. Когда видел нехарактерный, озлобленный и слишком уж умный расчётливый блеск в чужих глазах. Когда чувствовал неуловимо зловещее, что-то по-волчьи хищное от на первый взгляд невинной овечки.       Образ Отшельника вовсе не был поддельным от начала и до конца; Шедоу Милку действительно удалось вывести обычно невозмутимого и ласкового Древнего на эмоции. Осознание превратило страх в ледяную ярость: Пьюр Ванилла больше не впадал в отчаяние, поддаваясь манипуляциям. Теперь он пристально всматривался в детали, выискивая малейшие несоответствия, как энтомолог изучает бабочку под лупой. Он выработал систему, своего рода алгоритм распознавания. Первым делом – органы чувств. Звук голоса, текстура прикосновений, запах – все должно соответствовать оригиналу. Тому, как он считал, было на самом деле. Затем – поведенческие паттерны. Ухмылка, жест, тон – малейшее отклонение регистрировалось и анализировалось. И наконец, самое сложное – эмоциональная составляющая. Подлинная ли наивность в глазах, искренняя ли тревога в голосе?       Шедоу Милк играл хорошо. Лучше, чем все, кого Пьюр Ванилла встречал на своем жизненном пути. Однако, недостаточно хорошо, чтобы окончательно обдурить Древнего. Слегка напугать– да. Заставить плясать под дудку– нет. Даже на время лишившийся направления Света Правды, Пьюр Ванилла оставался прекрасным эмпатом. С его жизненным опытом – о, Ведьмы, он вовсе не был циничным, нет! Иначе бы столько всего было бы предотвращено и не допущено. Но толика трезвости в нем всегда присутствовала, иначе они с друзьями попросту не выжили бы,– даже Шедоу Милку, сильно недооценившему своего противника, не хватило навыков для того, чтобы обмануть Древнего.       Пьюр Ванилла проводил своеобразные тесты. Во сне он изменял ход событий, говорил что-то, чего не сообщал в реальности, наблюдая за реакцией персонажа-обманки. Шедоу Милк тут же реагировал, подстраивался, казалось, мгновенно считывал намерения Пьюр Ваниллы. Это было... Безупречно. Настолько безупречно, что его прикрытие рассыпа́лось в прах, присутствие становилось очевидным и неоспоримым.       Пьюр Ванилла знал свой разум как облупленный. Его собственная психика не сгенерировала бы чего-то настолько же потрясающего. Что-то извращённое, напрочь убитое нескончаемым падением в бездну? Вполне. Но не это.       Шедоу Милк в его глазах был чем-то совершенно уникальным.       Именно поэтому смотря на него, на него самого, а не какой-то фантом, кривляющегося перед шахматной доской с живыми фигурками, прекрасно осознающий, что это сон, а они тут только вдвоем и исключительно одни, Пьюр Ванилла ласково улыбался. Пока ему было достаточно и того, что Зверь Обмана все же решил опасливо присмотреться к протянутой ему руке. Это было главным.       Обо всем остальном он позаботится позже.