Лондон не слушает

Римусу, блять, было больно. Очень больно. И когда он слышал рев мотора под окном, и когда  смотрел на что-то, что ему напоминала его, и когда сверху тянуло запахом кофе. Больно было настолько, что когда он пришел на работу, Кейт ласково ему улыбнулась и поцеловав в щеку отправила домой на больничный, с безмерной тоской в глазах. Потому что она не такая дура, как он думал. Она всё знала и только с грустью провожала его, воняющего перегаром и ходящего посреди февраля в тонкой рубашке и шарфе. Ведь дураком был он.  Он с тоской смотрел на остановившийся перед ним автобус, совершенно ему не знакомый и в голову забралось старое и пыльное желание. Уехать отсюда. Бросить всё и просто доехать куда нибудь, где не будет его проблем. Раньше он бежал от одиночества и самого себя. Но он себя догнал, его натура не собиралась отставать в этой гонке, ведь всю жизнь таилась у него в груди. Ему нет смысла бежать, но почему-то он сел в автобус. Так не будет легче. Так не будет проще.  Но к чему привело его «так будет проще»? К тому что он остался один на один с ложью и болью. Снова.  Люди странно косились на него, но он лишь устало рассматривал зимний Лондон за окном. Чем дальше они ехали, тем больше менялся пейзаж. Многоэтажки сменились маленькими домиками, а домики поочередно менялись с полями.  Когда водитель сказал что они доехали до конечной, то прошло наверное несколько часов, или вечностей, а может, минут сорок, но Римусу было плевать. Все его время тянулось долго как почти застывшая смола. Как будто он был мухой, что попала в паутину и паук вот-вот отгрызает ему голову. Но, к сожалению, паук больше не был в нем заинтересован. И Римус сам был в этом виноват.  И в том где он стоял, он тоже был виноват.  Он возвел глаза к белёсому небу, в котором не осталось ни единого Бога. А может они все просто кинули Римуса на произвол, в отместку за все его грехи из прошлой жизни. Да и из этой тоже.  Он никогда не возвращался сюда. В дом где прошла половина его детства. Да и в этот раз не планировал. Судьба будто снова насмехалась над ним, подтолкнув его именно сюда.  Римус остановился у знакомой ограды. Старая крашеная калитка, которую отец когда-то починил проволокой. Он прошёл по тропинке, покрытой инеем. Деревья скинули листву, как будто хотели быть забытыми, как и все здесь. Но дом стоял всё так же. Только покосившийся, как старый человек. Он не постучал сразу. Просто стоял, вжав руки в карманы, и слушал, как что-то внутри ноет. Наконец, поднял руку и постучал. Раз, два, три.  Никто не открывал. Да и он не надеялся. Родители остались черно-белой картинкой из прошлого. Но как только он собрался уходить дверь скрипнула и в дверном проеме показалась она.  Почти такая же какой Римус её помнил.  Невысокая, хрупкая на вид и с низким пучком. Лишь только лицо её осунулось и стало более уставшим. Она широко распахнула ярко зеленые глаза, смотря на Римуса как будто не верила своим глазам, но остальное лицо не выдавало абсолютно никаких эмоций.  — Привет, мам,— тихо поздоровался он.  — Римус,— прошептала она в ответ. Просто констатируя факт, что вот он— Римус. Из плоти и крови, стоит у неё на пороге.— Что ж ты в одной рубашке, боже мой.— Женщина не ждала ответа, а затащила сына в дом, закрывая за ним дверь. Но Римус не спешил заходить дальше прихожей. Внутри пахло точно так же, как в его памяти — смесью ладана, чайной пыли и чего-то варёного, старого, тёплого. Пахло прошлым, в котором он так отчаянно не хотел снова оказаться. У него и так дерьма в жизни хватает.  — Не стой в прихожей, проходи,— Хоуп подтолкнула его в сторону кухни и сама прошла за ним.  Она не задала закономерного вопроса— почему ты здесь? Или хотя бы «как ты тут оказался». Она не выгоняла его из дома, не кричала что он ей не сын и не смотрела с осуждением. Лишь только кидала тоскливые взгляды, пока думала что он не видит.  — Ты так вырос.— Сказала женщина доставая две чашки.  Две. Римуса покоробило.  — Отец не дома?  И Хоуп покоробило тоже. Она остановилась, держа банку с сахаром дрожащими руками, но на него не повернулась.  Она продолжала делать чай, видимо, собираясь с мыслями. Но Римус кажется уже понял. Понял, но почему-то не хотел осознавать.  Она поставила чайник. Руки всё ещё дрожали. Не как от страха — как от усталости, которую копишь не день, а десятилетиями. — Он умер, — наконец выдавила она. Слово повисло в воздухе, как капля в проёме крана: чуть дрогни — и всё польётся. Римус кивнул, будто знал, будто чувствовал. Может, потому что в нём всё и правда умерло задолго до этого. А может, потому что только теперь всё стало по-настоящему неотменимым. — Когда? — хрипло спросил он. — Почти три месяца назад. Рак. Тишина между ними стала такой громкой, что чайник не выдержал — зашумел, закипел. Хоуп выключила его, поставила на стол две чашки. Одна была с надколотым краем — любимая отца. Осталась по привычке. Или по слабости. Или потому что выбрасывать её было бы признанием того, что он точно не вернётся. Римус смотрел на кружку, будто в ней сейчас отразится хоть какая-то подсказка. Но там только слабый пар и мутная вода. — Ты так похож на него,— прошептала Хоуп давая слабину и потянулась чтобы взять его за руку, но он сразу же её убрал.  — Не говори так.— Его голос был тверд, а взгляд устремился в кружку, ведь он знал— если сейчас посмотрит ей в глаза, то она увидит что ему не плевать.  — Прости.— Сказала она будто извинялась не за сравнение, а за всё. Будто извинилась за бесчисленные дни в церкви, в больнице, за порванные блокноты, синяки от отцовского воспитания, за ненависть во взгляде на его маленькую версию.  Римус промолчал. Он не должен был быть тут. У него своя жизнь, свои проблемы. Голова забитая Сириусом, не оставляющим там место ни для чего больше. Но теперь туда медленно просачивались мысли о Лайеле. Болезненные. Ведь где-то внутри него все еще был маленький мальчик, который с радостью ждал отца с работы и вешался ему на шею при любой возможности. Маленький мальчик которого Лайел и Хоуп любили. Ведь отец хотел сына, каким он был в детстве. Но он больше не маленький и отец ему больше не нужен, так же как и Римус был ему не нужен. Ему плевать. По настоящему плевать.  — Он оставил тебе кое-что.— Хоуп не сказала больше ничего. Кивнула и ушла с кухни, на пару минут оставив Римуса самого.  В голову пролезли мысли еще хуже. Образы.  Что если бы всего этого бы не произошло? Если бы его любовь не считалась бы ужаснейшим грехом? Как бы все было?  Он представлял как бы привел Сириуса в этот дом. Лайел и Хоуп бы обняли его, отец пожал бы Сириусу руку и попросил заботится о его непутевом сынке. Хоуп бы обязательно накормила их булочками с маком и рассказала бы все его стыдные детские истории. Но этого не могло никогда быть. Это все отвратительно. А если бы и было нормально, то их нет. Лайела больше нет нигде, а Сириуса больше нет у него. Все что ему остается это сидеть в одной рубашке, с запахом от двухдневного запоя, у матери, с которой он не общался пару лет, на кухне. Просто блеск.  Хоуп зашла в кухню почти бесшумно, будто боялась спугнуть хрупкое равновесие, на котором держался Римус. В руках у неё была старая картонная коробка, пыльная, как будто её хранили не для памяти, а от стыда. — Я не открывала. Он просил, чтобы я когда-то передала тебе.— Она кивнула и поставила коробку на стол перед ним. Обшарпанная коробка из под обуви выглядела как самый прочный сейф, от которого Римусу только что дали пароль. Но руки затряслись. Он не был готов открыть её сейчас, или завтра, или вообще когда-нибудь. Ведь всё что он там увидит значило одно— Лайел помнил. Даже после всего, что сделал.  Хоуп смотрела с огорчением. Не с тем, с которым смотрела когда он был маленький. Она потеряла мужа, она осталась одна. Разве это не самое время снова стать хорошей матерью?  Римус тяжело сглотнул собравшийся в горле ком и подтолкнул крышку вверх. Та легко упала назад, открывая взору содержимое. Коробка не была пустая, но и не была до краев полная.  Но у Римуса в глазах поплыло. Сверху всего лежала тоненькая стопка фотографий и самая верхняя смотрела на него опасно счастливым взглядом маленького мальчишки, что сидел на плечах у Лайела. Римус его не узнал. Не отца— себя.  Рядом лежали старые наручные часы, застывшие во времени. Стрелки не шли, но в его голове они крутились все так же ясно. Он помнил как в детстве мечтал о них, а отец лишь отшучивался что подарит когда они сами спадут с его руки. И вот они спали. Спали с его руки и легли сюда, в эту коробку, как последнее слово, которое Лайел всё-таки решил оставить. Римус медленно провёл пальцем по ремешку, осторожно, будто боялся, что те обломки времени оживут и отзовутся. И почти ждал: может, где-то в щелях механизма спрятан ответ. Но часы молчали. Под фото, среди сложенных пополам листов лежала старая записка. Бумага пожелтела, края чуть надорваны, чернила полиняли. Он не хотел её читать. Ни секунды. Он боялся. Боялся, что это — прощание. Или прощение. А может, и то, и другое, а с ними — то, чего он не готов был вынести. Но Римус всё же развернул листок. Ровный, сухой почерк. Он узнал его сразу — потому что именно таким, строгим и отмеренным, отец однажды выводил в дневнике «Никакой гордости». Именно этим почерком он когда-то подписывал ему оправдательные записки в школу. Именно этим почерком он, может быть, однажды отрёкся от него. «Римус. Ты не обязан меня прощать. Я многое сделал не так. Пытался исправить тебя, когда надо было исправлять себя. И, наверное, слишком поздно понял, что ты не ошибка. Ты всегда был моим сыном. Я не знал, как быть отцом тебе — настоящему. Я знал, как быть отцом тому мальчику, который любил поезда и боялся темноты. А потом ты вырос. А я нет. Если ты читаешь это — значит, ты всё-таки пришёл. Спасибо. Эти часы — не только память. Это время, которое я тебе не дал. Можешь делать с ним что хочешь. Забудь, выбрось, оставь. А можешь начать заново. Я бы хотел научиться быть лучше. Научиться любить и понимать тебя, вовремя. Наверное, уже поздно. Но ты можешь. Я верю, что можешь. Папа.» У Римуса не сжалось горло. Не потекли слёзы. Не взорвался в груди ни один крик. Только пустота, похожая на тишину внутри старой церкви. Покой после разрушения. Он не знал, сколько просидел с этой запиской в руках. Хоуп не трогала его. Она просто тихо села напротив и смотрела — не как мать, а как женщина, которая когда-то тоже надеялась. И теперь боится надеяться снова. — Можно мне побыть тут немного? — спросил он, почти шёпотом, не поднимая взгляда. — Конечно, — сказала Хоуп и впервые взяла его за руку. На этот раз он не отдёрнулся. За окном было всё так же холодно, но внутри будто бы оттаяло что-то важное. Что-то, что он похоронил в себе ещё до того, как уехал. И хотя боли меньше не стало — стало тише. Он не знал, на сколько останется. Может — на ночь. А может — до тех пор, пока не поймёт, как снова жить. — Я пойду перекурю.— Он встал из-за стола так и не притронувшись к чаю.