Лондон не слушает

Утро не слепило солнцем в глаза как дома, только ласково кидало пару лучей на синее одеяло на старом диване. Римус просыпался и, как на автомате, шел пить кофе с Хоуп. Горький, но разбавленный молоком.  Никто из них уже какое утро не удосуживался ничего сказать при завтраке. Лишь только тихое «С добрым утром» и позвякивание ложек о чашки.  Сегодня, как и всегда за последнюю неделю, шел снег. Небольшой, обманчиво спокойный. Когда идёт снег, мир делает вид, что ничего не случилось. И Римус делал.  — Нужно покормить кошек,— тихо сказала Хоуп убирая чашки в кухонный шкафчик. — У тебя есть кошки?— Римус встал из-за стола.  — Нет. Я подкармливаю их.— Хоуп говорила всё тем же ровным голосом, которым разговаривала всегда.— Миски на заднем дворе, ты бы не мог…  — Да, я покормлю.— Римус кивнул и взял из рук матери банку с сухим кормом.  Он не стал одевать куртку, или хотя бы кофту, вышел на двор в одной футболке и домашних штанах. Он не почувствовал холода. Казалось, все что могло чувствовать хоть что-то в нем уже умерло.  Из заснеженных кустов показалась черная мордочка с ярко голубыми глазами. Она медленно моргала, ждала пока Римус насыпет корм, и пока что не вылезала.  Римус поджал губы. Даже чертов кот напоминал ему о Сириусе, даже так далеко от него. Он вообще не должен был об этом думать. Вроде как он должен думать о матери, о Лайеле, о всем что они упустили. Но мысли упорно возвращались на третий этаж старого дома.  Кошка вылезла из кустов, а за ней выползли и два кота помладше. Оба черные как смоль, один с зелеными, другой с желтыми глазами. Они не боялись Римуса. Плавно подошли к миске, принюхались и запустили мордочки в еду.  Римус сел на ступеньку, подтянув колени к груди. Смотрел, как они едят — сосредоточенно, без лишних движений, как будто у них был весь мир впереди. Как же им просто. Они живут. Греются друг о друга. Не знают, что значит потеря. Не знают, что значит "уже поздно". Снег всё шел, и всё казалось — вот-вот всё заметёт. Только бы вместе с памятью.  Он закурил и одна из кошек кинула на него строгий взгляд, точно человеческий, и запрыгнула к нему на колени.  — Привет,— тихо и хрипло сказал он, выдыхая дым и запуская свободную руку в черную шерсть. Кошка потерлась об него и устроилась на его коленях, будто так и надо. Будто они виделись не впервые. Будто она знала что ему плохо.  — Ты бы ему понравилась,— тихо хмыкнул он поглаживая кошку.  — Кому? Римус дернулся от неожиданности. Он не услышал как мать вышла к нему. Но Хоуп выдохнула устало и накинула сыну на плечи старую куртку, садясь рядом.  — Моему другу,— ответил он не поворачиваясь.  Называть Сириуса другом было неправильно, больно, но они не были никем больше. Римус сам все испортил.  — Как его зовут?— Спросила Хоуп будто всё поняла. Но даже Римус не понимал, кто они теперь друг другу.  — Сириус,— произнес он тихо, почти одними губами. Даже произносить его имя было больно. Оно отскакивало от черепной коробки и снова билось с двойным усилием, метаясь туда сюда.  — Он хороший человек?— Спросила Хоуп рассматривая кошку.  В голове Римуса пронеслось столько слов: Да, он хороший, он очень хороший. Он идеальный, самый прекрасный. Самый лучший из тех, кого я когда-либо знал. Но ответить он смог только тихое: — Самый хороший. И я всё испортил,— он сделал новую затяжку, получая в ответ только тяжелый вздох.  Они долго молчали, смотря как падает снег и как едят кошки. Римус уже думал что Хоуп оставит этот разговор. Оставит его чувства ему, но она не собиралась облегчать ему жизнь.  — Ты рассказал ему? — Что?— Он повернулся на мать выдыхая дым. — О том что любишь его.— Хоуп сказала это с полной уверенностью. Без осуждения и горечи, без ненависти в глазах.  Он сглотнул собравшийся ком из противоречий и снова от нее отвернулся.  — Я не… С чего ты это взяла?— Римус потушил сигарету о ступеньку и спрятал в карман штанов. Он не был готов услышать эти слова.  Он был в них уверен настолько, что даже никогда не произносил их у себя в голове.  — Я не идиотка, Римус. Ты здесь не просто так. Я твоя мать, я чувствую когда тебе плохо,— Хоуп положила руку на его руку и некрепко сжала.— Ты всё еще мой мальчик, и не важно любишь ли ты какую-нибудь Карен или Сириуса. Мне так жаль, что я поняла это так поздно,— в глазах у неё было искреннее раскаяние.— Прости меня. Если можешь, прости.  — Конечно, мам,— ответил он и в ответ сжал её руку. Возможно, он просто чувствовал стыд за ее слезы, возможно где-то внутри него еще оставалась маленькая искорка тоски по родителям.  Но если он простил, сможет ли так же легко его простить Сириус?  Они просидели на крыльце, наверное, пару часов. Кошки давно ушли и они просто сидели, разговаривая о тех годах, что они упустили. Они не затрагивали Лайела, или Сириуса, или его детство. Просто обсуждали жизнь.  И Римусу это оказалось необходимо. К обеду Римус почувствовал, что впервые за много дней не боится вернуться в дом. Будто разговор с Хоуп вынул занозу, которую он даже не пытался искать. Теперь внутри было больно по-другому — ровно, тупо, как бывает после долгого плача. Хотя он и не плакал. Просто сидел, говорил, слушал, кивал. На кухне, впервые за эту долгую неделю, раздавался, хоть и тихий, но смех. Римус снова почувствовал что нужен кому-то, ровно так же как и, видимо, Хоуп. Спустя столько лет, он снова помогал матери делать его любимые булочки с маком, как настоящая семья. Как будто они всегда были близки. Будто не Хоуп тащила Римуса за ухо в церковь, чтобы его вылечили от того что не было болезнью. Сейчас не было того напряжения и страха из детства. Лишь только два одиноких человека, что вспомнили, что они есть друг у друга.  Запах теста, ванили и мака впитался в стены кухни. Римус вымазал пальцы в муке, от чего даже немного рассмеялся, глядя на свои ладони — тонкие, нервные, как у пианиста, теперь белые по локоть. Хоуп фыркнула, взяла его за запястье и шутливо попыталась вытереть об него руки. — Ну вот, теперь мы оба как булочки, — сказала она, и Римус хмыкнул в ответ. Булочки отправились в духовку, и в доме стало особенно тепло. Всё было как-то чересчур уютно для зимы и того, что было между ними совсем недавно. Впервые не казалось, что этот дом проглатывает тишину. Наоборот — она тут была правильной. — Помнишь, как ты прятался под столом, когда я просила тебя замесить тесто? — спросила Хоуп, усаживаясь у окна. — Мне было семь. Ты давала мне слишком много ответственности, — ответил Римус и присел рядом, подперев подбородок рукой. — А ты был слишком умным для своих семи. Всё понимал. Даже то, чего не должен был. Он ничего не сказал. Смотрел, как снег за окном становился гуще, как за окном проезжали машины. И тут же дернулся.  Лицо его вытянулось, а руки задрожали.  Это точно галлюцинация.  Но эта самая галлюцинация заглушила чересчур громкий мотор мотоцикла и чуть-ли не спотыкаясь полетела к его двери.  Хоуп не заметила, что Римус выпал из реальности, пока не раздался стук в дверь.  Они переглянулись. — Я открою, — тихо сказал он, чувствуя, как сердце начинает стучать где-то ближе к горлу. Он дошел до прихожей на ватных ногах. В голове был рой из мыслей. Может это не он, может показалось. Но он распахнул дверь — и на пороге стоял Сириус. Мокрый от снега, бледный, с затравленным, диким взглядом. В глазах — паника, в руках — смятый лист бумаги, точно адрес, выдранный в спешке. Он выглядел так, будто неделю не спал. Или будто прошёл пешком полстраны, чтобы оказаться тут. — Ты, блять, конченый?!— Сразу же взъелся Сириус, хватаясь за него руками.— Я думал ты уже!.. Ты идиот, Лунатик! Ты взял и просто исчез! Я уже весь извёлся! Ни слова! Я думал ты умер, мать твою!  Он оборвал себя, только теперь заметив Хоуп, вышедшую в дверной проем с кухни. Она смотрела на него в ответ глазами полными понимания.  — Идите кушать, мальчики,— сказала она и снова зашла в кухню, будто в этом всем не было ничего странного.  Будто Римус сейчас не был готов упасть на колени перед Сириусом. Будто они были давно знакомы и это был лишь очередной визит непутевого сынишки и его придурка парня. Но эта ситуация не попадала ни в один пункт. Хотя, все же нет. Римус и вправду был непутевым.  — Я боялся, что больше тебя не увижу,— почти шепотом сказал Сириус, поднимая на него взгляд.  Его руки скользнули к ладоням Римуса и он тут же их сжал.  — Прости,— прошептал Римус, чтобы голос не сорвался, но он все равно был хриплым и надломился на полуслове.  Сириус не ответил. Он просто стоял, вцепившись в руки Римуса, будто тот мог снова исчезнуть, если ослабить хватку хоть на секунду. У него дрожали пальцы. Римус чувствовал это. И еще он чувствовал, как сердце стучит в такт — будто спустя всю эту тишину оно вспомнило, для кого биться. Они стояли на пороге, не в силах сдвинуться с места, и только Сириус нарушил паузу: — Почему ты сбежал? Голос у него был тихий. Без обвинения, только усталость и упрямство, с которым держится любовь, когда всё остальное уже развалилось. И они оба знали что Сириус спрашивал не про то, как он оказался в доме Хоуп. Римус отвел глаза. За ним, из кухни, доносился запах подрумянившихся булочек и шорох посуды. Как будто мир не рухнул. Как будто всё нормально. — Я… — произнес он. — Я услышал женский голос из-за твоей двери и… Я просто решил, что ничего не выйдет. Сириус молча мотнул головой, и в глазах его блеснуло что-то опасно мокрое. Он шагнул ближе, почти прижавшись лбом к Римусу. — Ты такой идиот, Лунатик. В тот вечер моя подруга, Лили, привезла подарок для тебя, потому что я не успевал забрать,— он издал горький полу-смешок полу-всхлип.  И вдруг Римус не выдержал. Он уткнулся лицом в шею Сириуса, в ту самую мокрую от снега куртку, и глубоко вдохнул, как будто вдыхал глоток воздуха после слишком долгого погружения под воду. — Я скучал, — выдохнул он. — Прости. Прости, я такой идиот. Сириус обнял его так, что у Римуса хрустнули лопатки. Сжал, будто хотел слить их в одно целое — как будто не в первый раз. Как будто это было нормально.  Римус обнял в ответ, отрывая от пола. Не боялся намочить футболку о мокрую от снега кожаную куртку.  — Не делай так больше, Римус. Или в следующий раз, я собственноручно сведу тебя в могилу,— прошептал он и издал облегченный смешок.  И Римус тоже издал. И уже через секунду они оба смеялись, с нотками истерики, но облегченно. Будто еще чуть-чуть и смех превратится либо в крики с разбитой посудой, либо в рыдания. Но Римус наконец почувствовал себя на своем месте. С любимым человеком в руках.  — Мальчики, остывает!— Позвала с кухни Хоуп и Римус поджал губы, отпуская от себя Сириуса.  Сириус, все ещё тяжело дыша, не отводил взгляда. Слов было слишком много — и все они путались в горле, как узел. Римус хотел сказать "не уходи", "останься", "я люблю тебя"— впервые искренне, впервые в голове— но язык прилип к нёбу, а сердце грохотало так, будто вместо крови в жилах гремел град. Он только смотрел. — Я идиот, Бродяга. Я… Я самый настоящий идиот. Пожалуйста, я знаю, что не заслужил, но прошу, дай мне новый шанс. Умоляю,— трепещущим шепотом прошептал Римус.— Я больше не отпущу тебя, я не дам себе испортить нашу возможность. Пожалуйста, бродяга… — Заткнись, и слушай сюда,— перебил его Сириус.— Да, ты кретин Римус. Ты ошибся, но я знал что так будет. Я знал, что ты будешь бежать от самого себя, но надеялся, что я смогу тебя остановить. Я не смог. Я останавливаю тебя сейчас. Машу флажком на финише и жду пока ты прибежишь и поймешь, что ты всегда был тут,— он ткнул его пальцем в грудь.— Я тоже бежал от себя. Долго бежал и очень много спотыкался, но ты встретил меня на финише когда даже не знал об этом. Поэтому, Римус, я не уйду. Я хочу спотыкаться вместе. Римус смотрел на него стеклянными глазами полными такой любви, которую он даже не мог себе представить. Которую он не пускал к себе, которую пытался затоптать по пути саморазрушения.  — Не плачь только, размазня.— Сириус улыбнулся и сам сморгнул влагу с глаз.— Я безумно хочу есть, в этой всей метушне я совсем забыл про еду. Чем пахнет? О боже мой! Это булочки? С маком, да?!— Сириус подтолкнул Римуса в кухню и сам зашел за ним.