Парадокс выбора

Уильям до сих пор проходит ту же тему, что начал незадолго после своего дня рождения. Он сидел у окна, положив тетрадь на колени, и аккуратно выводил чернилами форму руны продвинутой защиты — древний символ намерения, появившийся ещё на рассвете эпохи магии. Почерк был точен, линии тщательно выверены. Рунология не терпела случайностей. Каждая черта должна была звучать с внутренним аккордом воли, иначе знак превращался в пустой рисунок. Руническая магия, как он понимал, не была отдельной школой. Это в первую очередь язык структур, то, на чем строится вообще всё. Сама руна ничего не делает, если не сопряжена с порождением воли, с настоящим заклинанием. Она не творит — она стабилизирует. Даёт границы, очерчивает контуры. Заклинание рождается в намерении, руна же, — тот самый жест палочкой или посохом, с мастерством упрощённый до одного короткого взмаха, — делает его устойчивым, оформленным. Если обычная магия — поток, то руна превращает этот поток в направленное русло. Парень проводил пальцем по краю страницы, где были заметки о материалах: «Среда нанесения важна. Бумага — для тренировок. Металл — хранит дольше, надёжнее. Дерево — лучший проводник. Кость (особенно родни) — усиливает. Живая плоть — резонирует, базовое самосознание (табу)». Эту фразу он когда-то переписал с полей старого трактата о взаимодействии рун с трансфигурацией. С тех пор она стала для него правилом (помимо речей профессора Бабблинг). Всё, что касалось рун, зависело от материала: одни проводили магию мягко, другие ломали структуру чар. Попробуй выжечь символ на коже — и он будет меняться вместе с телом. Попробуй нанести его на сталь — и получишь стабильность, но с ригидностью, которая может разрушить любое динамическое заклинание. Следующий принцип он записал крупно, будто это была личная клятва, ибо повторение — Мать Учения: «Намерение прежде техники». Руна слушает не руку, которая выводит линии, а смысл, заложенный при сотворении. Ошибка в мысли — страшнее неверного штриха. Магия, не имеющая ясного направления, цепляется за случайные образы, и тогда в руне оживает не то, что задумано, а то, что мелькнуло в тот миг — страх, усталость, раздражение или любая другая эмоция, способная привести к неконтролируемым последствиям. Парень припомнил пару случаев из прочитанных книг по мелким, но забавным случаям в истории магии. В одном таком маг пытался начертить простую руну усиления на амулете, но в процессе рассердился — и вместо стабилизации получил разогнанный поток, который разрушил артефакт и сжёг половину лаборатории вместе с его внутренностями. Такова цена расплывчатого намерения. Дальше шли пометки о якорях. Уильям остановился, пробубнев вслух, едва слышно: — Любая постоянная руна ищет якорь. Без него она распадается. Печать, заклинание, кровь — всё, что несёт устойчивую магию владельца, становилось точкой фиксации. Оттого древние мастера любили использовать гоблинскую сталь и старые особые деревья: оба материала сохраняли следы энергии лучше всего. Второе, как можно понять, в это время стало чрезвычайным дефицитом. Он сам пробовал применять каплю собственной крови, эксперимента ради. Связь через проводник из собственного тела давала временный, но надёжный контур. Проблема была в энергетической стоимости. Каждая руна требовала платы — не золотом, хах, а выносливостью. Малые чары вызывали лёгкую усталость, но долговременные конструкции истощали. Тело начинало сопротивляться, магические каналы будто стягивались. Уильям знал это чувство: лёгкое дрожание в пальцах, когда магия уже не слушается. Плата за постоянство. Конечно, большие цепочки являются модульными — каждая часть взаимозаменяема и добавляется по очереди, находясь в не активном состоянии. Именно из-за этого идёт такой удар во время активации, если целое нагромождение рун. Моррисон пролистал дальше и задержался на набросках схем. «Совместимость чар». Обычные маги редко думают об этом — их заклинания живут секунды, максимум минуты. Но руны вмешиваются в саму структуру чар. Они могут усилить эффект или, наоборот, вступить в конфликт. Тогда начинается резонанс. Магия «кровоточит» — так называли это древние рунологи. Энергия вытекает из структуры, разрушая всё вокруг. Он однажды наблюдал подобное — на одном из занятий с Бабблинг, когда та решила продемонстрировать классу что бывает если ошибиться во время серьёзной работы. Та попробовала совместить руну отражения с заклинанием теплового барьера. Вышло… эффектно. Камень пола плавился, пока чары не рассыпались сами собой. Последний пункт всегда вызывал у него двойственное чувство — «Запреты и табу». Любая попытка вмешаться через руну в волю живого существа или искусственно поддерживать жизнь имела последствия. Не моральные — энергетические. Мир не терпит несоразмерности: берёшь больше, чем положено, — всегда отдашь обратно. Поэтому Министерство и следило за регистрацией перманентных рун: официально — ради контроля, неофициально — чтобы не допустить создания полубессмертных придурков и просто появления опасных психов, любящих эксперименты больше обычного, нарушающих законы реальности. Шанс, конечно, один на бесконечность (относительно бессмертия таким методом), но никогда не равен нулю. Личи, вроде как, из смежной категории запретных практик. Уильям закрыл дневник, положил перо, выдохнув. Цель оставалась прежней — научиться вплетать базовые руны прямо в момент сотворения заклинания. Не просто рисовать их, а «вплавлять» в саму ткань чар, как мастера прошлого. Путь к этому лежал через предметную магию — умение накладывать множественные, сложные эффекты. Каждая мелочь, каждая несовместимость могла сорвать структуру. А значит, прежде чем осваивать вплетение, нужно было до автоматизма отточить базу. Моррисон сжал ладонь — на коже всё ещё ощущалось лёгкое покалывание после интенсивной практики в Выручай-комнате вместе с Лили, где они отрабатывали очередную дуэльную практику. Всё же, если Эванс сможет за себя постоять в случае чего — ему же спокойнее будет. На следующий день он выбрался в Хогсмид — один, без лишних объяснений. Нужно купить всё нужное для практики: специальные стальные перья для гравировки, несколько пластин зачарованного сплава, порошок обсидиана для фокусировки рун. Покупки заняли меньше часа. Остальное время он просто шёл по улице, вдыхая холодный воздух и прислушиваясь к себе. Неприятное чувство не проходило уже несколько дней — словно где-то рядом происходило нечто, чего он пока не видел, но догадывался. Мысли возвращались к Адриане. После последних новостей о чете Минчум и той женщине — любовнице министра — всё складывалось слишком уж ровно, чтобы быть случайностью. Она наверняка была к этому причастна. И хотелось бы узнать, насколько она снова может пропасть из виду. На окраине деревни, где улица уже редела, он остановился, достал палочку и, на мгновение закрыв глаза, вызвал Патронуса. Серебристая фигура совы неторопливо вырвалась наружу, мягко освещая камни под ногами. — Всё в порядке? После новостей немного переживаю. Передай это Адриане, без лишних свидетелей. Патронус кивнул, будто понял больше, чем было сказано, и растаял в воздухе. На этом всё. Парень вернулся в школу, привычно без суеты, будто просто сделал одно из дел из длинного списка. Работа с рунами шла по плану. Моррисон всё больше сосредоточивался на прикладных формах — зачаровании предметов, закреплении эффектов, усилении свойств. Разрушительные конструкции, те, что активировались при уничтожении якоря, вызывали лишь равнодушное раздражение: слишком расточительно, слишком непрактично. Магия не должна тратить себя впустую. Хотя как ловушки в будущем сойдут. Он предпочитал стабильность, предсказуемость, точность. Руна на предмете — это функция. Взрыв при потере якоря — каприз. И в этом, пожалуй, заключалось всё различие между школьным азартом и полноценным ремеслом.

***

Фрэнк догнал его уже у двери в класс, когда остальные семикурсники собирались у стены с привычной сонной рассеянностью. И почему, спрашивается, ЗОТИ поставили так рано?.. — Слушай, — начал Лонгботтом, — может, на выходных выберемся в Хогсмид, прогуляемся? Уже и не помню, когда мы там бродили вместе, или по той же Косой Аллее. — Просто прогуляться? — Переспросил Уильям, чуть скосив на него взгляд. — Ты, Фрэнк, не умеешь просто гулять. Через десять минут начнёшь рассуждать, какой состав зелья лучше от обморожений. Фрэнк усмехнулся, не обижаясь. — Ну, можно и о чём-то другом. Выпьем сливочного пива, посмотрим на людей, купим что-то ненужное. Только давай без девушек, от них тоже отдыхать надо. — Посмотрим по неделе, — ответил Моррисон, чуть улыбнувшись. — Если сегодня профессор нас не изрешетит, как в прошлый раз, что даже кости и те, болеть будут. Дверь в класс ЗОТИ приоткрылась, и студенты потянулись внутрь. Комната уже была подготовлена к практическому занятию: защитные барьеры по стенам, пространство расчищено, в углу — несколько манекенов для тренировок. На кафедре стоял профессор Фриман: высокий, сухой, с привычно спокойным выражением лица и тем типом внимательного взгляда, который заставлял держать спину прямо. — Рад видеть всех живыми и относительно бодрыми, — произнёс он, когда последний вошёл. — Сегодня мы начнём цикл индивидуальных проверок. Я хочу увидеть, что вы можете, если выложитесь на все сто десять процентов. По классу пробежал лёгкий ропот — кто-то тихо вздохнул, кто-то ухмыльнулся. — Сразу предупреждаю, — продолжил Норман, — оценки не ставлю, за промахи не снижаю баллы. Мне нужно понять ваш уровень. В дуэли со мной. Без фанатизма, но серьёзно. Считайте, что это просто тест. Он провёл палочкой по воздуху, и несколько линий света выстроились в схему очередности. — По одному. Остальные наблюдают. Помните: сила — это не всё. Меня больше интересует, как вы думаете, чем как машете палочкой. Уильям стоял рядом с Фрэнком, присматриваясь к светящейся очереди. Его фамилия была почти в конце списка. Фрэнк — четвёртый. — Отлично, — пробормотал Моррисон. — Будет время понять, чего он от нас конкретно хочет, помимо сказанного. — Или наоборот, — усмехнулся Лонгботтом. — Успеешь лишний раз понервничать. — Не дождётся. Профессор тем временем продолжал говорить, спокойно, но с полноценным командным тоном. Интересно, сколько он такой голос отрабатывал? — Я не жду идеальной техники. Жду честной попытки. Никто не обязан быть аврором, но каждый из вас обязан уметь постоять за себя и за тех, кто рядом. Это то, чему я здесь учу. С этими словами он щёлкнул пальцами, и первый ученик, Уилкис, вышел вперёд. Воздух будто чуть сгустился от всеобщего внимания. Тем временем, зал с дуэльной площадкой радиусом метров в двадцать был уже изрядно изрисован — следы от чар на камне, едва заметные трещины от ударных волн и въедливый эфемерный запах озона и пепла. Когда оставалось всего двое непройденных, класс уже гудел от усталости и впечатлений. Несколько парней стояли у стены, массируя плечи, Адам пил воду, тяжело дыша. Фриман стоял всё так же спокойно, будто не участвовал в двух десятках дуэлей подряд. Рубашка под мантией едва примялась, дыхание ровное. Он перевёл взгляд на список, зависнувший за барьером и сказал без тени эмоций: — Моррисон. Вперёд. Уильям шагнул в центр. Пространство перед ним будто сузилось. Фриман стоял на другой стороне, держа палочку легко, почти небрежно. — Готов? — Спросил преподаватель. — Готов. Короткий кивок — и дуэль началась. Первый обмен был быстрым, почти без паузы. Уильям открылся резким невербальным «Stupefy», палочка выдала точную вспышку, тогда как профессору хватило доли секунды, чтобы отбить её ленивым взмахом руки, даже не создавая щит, и удар ушёл в пол. Чего?! В прочем, Моррисон не остановился: момент блокировки он использовал для мгновенного перехода в связку — «Diffindo» для сбивания ритма, «Incarcerous» на ноги противника и трансформация кусков пола в острые штыри, кинутые под ноги. Всё это — не набор бессмысленных эффектов, а тщательно продуманный паттерн: сначала сбить баланс, затем лишить опоры. Невербальная отработка явно того стоила, хоть и сожрала много сил и нервов. Мало чар осталось, какие ему нужно применять с вербальной формулой. Фриман отбился, но не растерялся. Наложенная на себя в неизвестно какой момент защита гасила инерцию штырей, пальцы профессора работали просто и экономно: «Diffindo» Нормана рассекал такое же заклинание Уильяма, самоуничтожаясь. «Depulso» разгонял легкие сети. Когда Моррисон сделал попытку продвинуться, Фриман использовал короткое контрзаклинание, сведя мощность «Incarcerous» в узел, который не дал сработать полноценно, отправив верёвки назад. И всё без слов. Наконец-то что-то интересное… Уильям вывернулся, отскочил и тут же перешёл к следующей стадии: разгон — трансфигурировал осколков камня в плотную плоскую плиту, которая приняла на себя неизвестную дрянь фиолетового цвета, из-за чего раздробилась без какой-либо инерции. Зрители почувствовали, как в комнате возросло давление. Уильям работал в высоком темпе: мелькали жесты, палочка рвала пространство — «Confringo» в сторону, чтобы разрушить защиту, «Expelliarmus» как отвлекающий. Комбинации шли одна за другой, будто он играл мелодию, где каждый такт — опасность. Техника была очень даже неплохой, но мощь — подавляющая. Это было видно в каждом выдохе: энергии у него хватало, и он намеревался использовать её всю. Фриман же отвечал иначе. Он не пытался превзойти скоростью, нет, он просто стоял и читал его, как открытую книгу. Каждая попытка Моррисона вносила в голову преподавателя новую нитку предсказания его собственных действий. Там, где другие бросают силу вперёд, Фриман направлял её в нужный канал. Он ловко развернул одну из атак Моррисона в полог щита, затем отразил её и, используя накопившуюся инерцию, отослал назад концентрированную энергетическую волну — не громовую вспышку, а точечный удар по центру давления. Удар попал в щит Моррисона так, что тот пошёл трещинами, и в этот момент преподаватель выпустил «Expelliarmus» с ледяной точностью. Этот сукин сын использовал эрзац-версию Серой Вуали?! Хотя бред, скорее очень быстрый, возможно модифицированный «Reflecto». Моррисон сумел парировать, но пальцы пошли ходуном на миллисекунду от приёма вложенной мощи, палочка задрожала. Он отвлёкся на восстановление положения и тут же понял — Фриман не даст повторения той же связки. Профессор начал менять темп, вводя хитрые подмены: маскировочные призрачные лучи, ложные вспышки, быстрые уколы слабо идентифицируемыми чарами. Это требовало от парня постоянного считывания ситуации и быстрой подстройки под ситуацию. Уильям шёл дальше. Он постоянно маневрировал, бил по контурам, смешивал кинетический взрыв с тепловым давлением: «Expulso», усиленный вложенным запасом магии — локальная деформация воздуха, следующая за траекторией полёта чар. Один такой залп пришёлся в направляющий барьер, который защищал толпу. Щит зрителей задрожал со скрежещущим визгом, будто лезвием по стеклу, по силовой линии пробежала тонкая трещина, и кто-то сзади невольно вскрикнул. На мгновение в комнате повис ужасный холод: граница безопасности казалась хрупкой. Для Моррисона этот результат не был целью, но факт — удар задел систему защиты, почти сломив, и это означало одно: он вышел на предельную мощность. Но даже так бой не был остановлен. Фриман изменился. Интерес в его взгляде стал явным, дуэль вышла за пределы его ожиданий. Он сейчас — не просто преподаватель, а экзаменатор, которому важно понять пределы ученика. Ответ последовал незамедлительно: профессор применил защитное ядро «Protego Maxima», намеренно сжимающее энергию удара в единую точку. Магия не рассеялась — она преобразовалась в сырую энергию. В этот самый момент Фриман выпустил управляемую волну, направляя её не на тело Моррисона, а на его палочку — вектор попал точно в кисть, в положение, где сила Моррисона была наиболее уязвима, насквозь пройдя щит. Ладно, раз обычные методы не катят, пора приступать к стихийной артиллерии. — Glacius Tria! Из концентратора парня лавиной полетел ледяной воздух, на ходу преобразовываясь в смертоносные сосульки, распространяющиеся по всему полу, также неостановимым потоком несясь на профессора, только ради того, чтобы превратиться в труху, достигаю специализированного щита. — Incendio Duo! Пока Фриман вынужден защищаться, ибо если попробует ответить, тот тут же будет погребён под стихийным потоком, самое время его удивить. Огромный огненный буран, которому было чрезвычайно тесно в таком замкнутом пространстве, быстро распространился на всю арену, погребя всё в пламя. Самого Моррисона спасал только щит от всего горячего, выученный ещё на четвёртом курсе — «Calefactum Repello», которые и позволяют в принципе стоять здесь. Дикий рёв природной ярости поглотил каждый метр внутри барьера, воздух стремительно выжигается, и дышать становится довольно тяжело. Парень не думал о том, что сейчас с профессором. Единственное, на чём он сосредоточился, полностью войдя в азарт боя — это победа. Доказать самому себе, что он не зря пахал столько времени. Лёд и пламя смешивались вместе, создавая ещё и едкий, обжигающий до волдырей пар. Температура внутри арены подскочила как минимум до двухсот градусов по цельсию, грозя мгновенно испепелить того, кто сорвёт концентрацию. И среди этого хаоса парень использовал одно очень простое, но не менее полезное заклинание — «Revelio». Фриман сдвинулся лишь на пару метров, сейчас неподвижно стоя практически у центра арены, пережидая температурный коллапс. Пора заканчивать. Открывать рот сейчас не слишком безопасно, потому на пределе собственных возможностей, сквозь стекающий градом пот, который сразу же испаряется, не нанося никакого вреда Уильяму, он, стоящий в бушующем шторме желто-оранжевого цвета, выжигающем саму жизнь, мысленно произнёс, отпуская контроль с пламени, которое без создателя быстро пойдёт на спад и нацелившись на Фримана: «Helleines». Серо-белый луч вырвался из концентратора резким рывком под аккомпанемент звука, больше всего похожего на тот, когда вынимают меч из ножен, полетев прямо в сторону профессора. Пробойник щитов, выученный им ещё в том году, способный прошить как картон даже Протего, куда было влито чудовищное количество силы. Миг, и когда пламя постепенно начало исчезать прямо в воздухе, Уильям заметил, как его чары… пробили насквозь профессора, который выставил перед собой отражающий щит, — «Reflecto», — но это всё равно ему не помогло из-за мощи заклинания. Сердце пропустило удар. Тело профессора словно разорвалось светом, и серо-белая волна прошла сквозь него, будто через призрака. Воздух содрогнулся, отбросив пыль и обожжённые искры, и на миг Уильям действительно поверил, что попал. В ушах звенело, рука всё ещё держала палочку, мышцы дрожали от отдачи. Он стоял, не моргая, глядя на медленно оседающий пепел. Отражающий щит должен был отклонить всё, но он пробил его — значит ли это, что… Стоп… но ведь пробойник не испаряет тела, а делает в них дырки… Сухой щелчок пальцев за спиной, шорох ткани, и прежде чем парень успел обернуться, в бок, под рёбра, упёрлась древесина чужого концентратора. Едва ощутимое давление, но по коже пробежал электрический ток от осознания своего положения. — Впечатляюще, даже очень, — спокойно произнёс Фриман где-то за плечом, голос ровный, без злорадства. — Но ты всё ещё смотришь туда, где противник был, а не туда, где он может быть. В таких случаях нужно маскироваться и использовать самое сильное сканирование, какое у тебя только есть. Revelio слишком легко обмануть, если знать, как. На следующих занятиях как раз научу этому. Уильям медленно обернулся, сдержав порыв выругаться. Профессор стоял живой, невредимый, с тем самым усталым выражением лица, свойственным людям, которые видели слишком много юных талантов, уверенных в своей непогрешимости. Фриман отстранил палочку, не сводя взгляда, смотря прямо глаза в глаза: — Сильный пробойник. Грубый, но честный. Против даже опытного аврора мог бы сработать… один раз. Потом тебя прикончили бы его товарищи. Моррисон коротко кивнул, проглотив желание оправдаться. Он чувствовал, как бешено колотится пульс — то ли от выброса магии, то ли от того, что в мгновение ока из охотника превратился в жертву. Фриман добавил чуть тише, как будто больше для него самого: — Сила без анализа — всего лишь красивая вспышка. Учись думать, прежде чем давить. Ты очень неплох, но оригинальности порой не хватает. — …Понял, — с трудом разлепил пересохшие из-за стоявшего вокруг жара губы Моррисон, хрипло отвечая, — спасибо за дуэль… сэр. — Тогда возвращайся к остальным, я пока приведу температуру в порядок. Норман отошёл на шаг, позволяя парню перевести дыхание. В зале снова стало тихо — только лёгкое потрескивание следов магии в воздухе. Уильям стоял, ощущая в пальцах остаточное жжение от перенапряжения. Теперь он знал точно: Фриман не просто сильный. Он опасен в том самом смысле, что умеет читать бой — видеть мысли, ещё до того как они оформятся в движение. Грёбанный монстр. И где-то глубоко внутри мелькнуло короткое, почти уважительное осознание — вот так выглядит настоящий мастер. Вместо того, чтобы давить и сталкиваться лбами, искусно использовал иллюзию, обманув и после обозначив один-единственный фатальный удар. Устал Моррисон, конечно, достаточно сильно. Мало того, что вспотел, как незнамо кто, так ещё и использовал практически весь свой резерв магии, влив в пробойник неприлично много сил. Потому в груди сейчас ощущалась лишь немного тягучая пустота. Уильям стремится стать таким же сильным, и даже превзойти этот уровень, возвысившись на более высокую ступень. Ведь в этом жестоком мире защитить свои интересы могут только сильнейшие. Однако, прежде чем окончательно отпустить учеников, профессор решил напоследок взять слово: — Иногда сила не решает ничего. Вы можете встретить противника, который превосходит вас в магическом объёме вдвое, и всё, что вы сделаете — выставите слабый щит или попытаетесь уклониться. Но есть третий вариант. — Он намеренно, для вида щёлкнул пальцами, создавая короткую вспышку у наконечника палочки. — Импульс. Норман сделал шаг к ближайшему учебному манекену, зачаровав тот парочкой взмахов, направил на него палочку и послал обычный, не опасный, но точный «Stupefy». Заклинание полетело по прямой — и в тот момент, когда было уже в двух шагах от цели, Фриман вновь щёлкнул пальцами. Воздух между чарами на миг дрогнул. Лучи столкнулись, и красный сгусток вместо того, чтобы попасть в манекен, сместился в сторону, рванул по диагонали и попал в стену. — Вот так, — продолжил он ровно, — работает импульс. Вы не гасите чужое заклинание, вы сбиваете его траекторию. Секунда, короткий толчок в том же направлении, и вражеская атака уходит мимо. Профессор обвёл взглядом аудиторию: — Не требует силы. Только концентрации. Главное — не пытайтесь «отразить». Это не отражение, а вмешательство в движение потока. Он уже создан, вы лишь толкаете его вбок, как парус ловит ветер. Советую тренировать это только под присмотром. Не на живых целях и уж точно не в коридорах. Малейшая ошибка — и вы получите вспышку прямо себе в лицо. Самое главное — можно отразить любые чары наподобие оглушающих и даже режущих, но первостепенное условие — это не слишком большая сила заклинания, наподобие проклятий или той же Авады, которое вы собираетесь сбивать с курса. Ну и со взрывными такое лучше не проворачивать, а то рванёт прямо перед вами. Фриман чуть опустил палочку, тон стал мягче: — Всё, на сегодня конец. Идите отдыхать. На следующем занятии разберём приёмы уклонения и построим цепочки щитов, — на этом моменте по классу пронёсся негромкий, но отчётливый мученический стон учеников. — Сегодня вы хорошо себя показали. Профессор кивнул — и, словно по невидимой команде, зал ожил. Ученики задвигались, переговариваясь между собой, и большинство просто выдохнуло от облегчения. Норман Фриман же остался стоять у стены, наблюдая, как они уходят. Взгляд его на миг задержался на Уильяме, который шёл последним. Тот коротко кивнул, обернувшись, видимо, почувствовав внимание, принимая без слов и поражение, и урок.