Парадокс выбора

Учебные дни пошли вразнос — будто кто-то тихо подкрутил темп жизни, заставив всё вертеться быстрее, как белка в колесе. Домашки сыпались одна за другой, преподаватели требовали больше, чем обычно, а вечера в библиотеке становились почти обязательными, учитывая то, что парень и так опережает программу. Казалось, сам Хогвартс проснулся после летней спячки, и теперь стремился выжать из учеников всё возможное и не очень. Но за этой оживлённостью пряталось кое-что неприятное. Уильям чувствовал это почти сразу: знакомое, липкое напряжение между факультетами возвращалось. Едва заметное вначале, оно потихоньку набирало силу. Особенно между Гриффиндором и Слизерином — как всегда, два сапога пара, навеки неразлучны, состоящие в абьюзивных отношениях друг с другом. Началось, как водится, с какой-то глупости. Второкурсник со Слизерина, с лицом самодовольного хорька, отпустил комментарий про девушку с их факультета — язвительный, мерзкий, рассчитанный на смех приятелей. Те заржали. К несчастью, неподалёку стояли другие чуткие гриффиндорцы, и один из них — парень с горячим характером — услышал фразу. Дальше всё пошло по привычному сценарию: несколько слов, потом толчок, дальше типичный мордобой. Разнимать их пришлось заклинаниями. В ход пошли и подножки, и «Expelliarmus», и даже пара серьёзных чар для особо горячих идиотов. Наутро уже весь замок знал, кто с кем сцепился, а вечером деканы обоих факультетов провели «воспитательные» беседы. Ор стоял такой, ух… Только толку от этого было немного — «разговоры» о справедливости и дисциплине не глушили то, что уже зашевелилось под поверхностью. Как и аццкие крики из самой преисподней, откуда, казалось бы, вылезла МакКошка. Коридоры наполнились шёпотом и косыми взглядами, особенно в подземельях. Даже на совместных занятиях с зелёными стояла тягучая тишина: никто не хотел начинать разговор, да и стоило кому-то пошутить, так атмосфера тут же густела. Он уже видел подобное — знал, как это обычно заканчивается. Его раздражала сама цикличность происходящего. Вроде всё устаканилось, люди повзрослели, переросли детскую грызню. Но стоило кому-то ляпнуть глупость — и снова всё по кругу, все вписываются за одного, припоминая собственные комплексы и пошло-поехало. Казалось, Хогвартс сам не может жить без этого извечного противостояния, будто питается им, как энергетический вампир. На третий день после драки даже старшекурсники начали вмешиваться — кто всерьёз, кто ради принципа. Пара слизеринцев зашипела что-то при встрече с гриффиндорцами на лестнице, в ответ посыпались колкости. И пусть до новой потасовки не дошло, но сам момент, собственно, показательный, хотя раньше они бы проигнорировали друг друга. Моррисон, глядя на всё это, чувствовал смесь скуки и усталости. Он не собирался лезть в чужие детские игры — слишком хорошо знал, чем они заканчиваются. Но внутренне отмечал: если всё продолжит идти так же, скоро снова будут синяки, визги, наказания. И самое раздражающее — никто не поумнеет после столкновения рогами. Рутина постепенно снова набирала обороты, расписание стало ещё более плотным (куда выше?! А жить когда?), словно кто-то нарочно решил проверить студентов на выносливость. Уильям отмечал, что дни теперь пролетают один за другим — без передышки, без привычного ощущения затянувшейся осени. Казалось, Хогвартс живёт на более быстром ходу, будто сам чувствует, что за стенами школы уже начинают меняться времена. Однако всё это не мешало старым конфликтам медленно разгораться с новой силой, опять-таки. На этот раз отличились старшие. Уилкис, со своей вечной самоуверенностью и кривой рожей, позволил себе что-то ехидное в адрес гриффиндорцев прямо перед травологией. Конечно, рядом оказались Мародёры. А где они — там и продолжение. Уильям наблюдал со стороны, не спеша вмешиваться и понимая, что это уже не просто школьные подколки. Обмен «любезностями» был быстрым, острым, и лишь вмешательство нескольких других вменяемых студентов спасло ситуацию от новой стычки. Ограничились громкими фразами и презрительными взглядами, но как бы и до игры в тёмную не дошло, как парень однажды по молодости провернул с Розье. Он невольно начал задумываться, почему всё это вновь всплыло, хотя до этого было плюс минус нормально всё. Казалось, причина лежит не только в характере слизеринцев. За последние месяцы за пределами школы становилось всё тревожнее — слухи о нападениях, политические дрязги, даже редкие исчезновения. А теперь, когда Министерство лихорадит, когда даже в газетах между строк читается страх, юные наследникам «чистых родов» словно вдохнули лошадиную дозу уверенности. Они чувствовали, что за их спинами теперь кто-то есть. Явно влиятельный и, скорее всего, полукровный. Уильям это понимал слишком хорошо. Пока ещё всё ограничивается насмешками и мелкими провокациями, но рано или поздно это перерастёт во что-то большее. Тонкая грань между подростковыми перепалками и идеологией превосходства уже начала стираться. Конечно, преподаватели пытались держать ситуацию под контролем. МакГонагалл буквально ходила по коридорам, как дементор — внимательная, молчаливая, но видящая всё. Слизнорт — наоборот, действовал мягко, стараясь гасить всё разговорами и обещаниями штрафных баллов. Но, как ни старайся, следить за всем невозможно. Хогвартс огромен, и у каждого кипиша свои тайные свидетели. Вечером, когда большинство уже расселось по гостиным, Уильям и Лили поднялись на восьмой этаж. Комната отозвалась быстро, будто ждала их заранее: ровный пол, широкое пространство без мебели, пара манекенов у стены и мягкий свет, исходящий от парящих светильников. Как всегда утилитарно. Он не стал тратить время на долгие объяснения. Всё происходящее сейчас для неё было скорее практикой, чем теорией. Сначала — простое движение, правильная стойка, распределение веса. Лили, упрямая и внимательная, повторяла за ним с лёгкой насмешкой в глазах, но старалась. С первого взгляда её движения казались точными, но Уильям быстро замечал мелкие ошибки: слишком открытая позиция, запоздалый откат, неверное направление взгляда. Всё это он поправлял короткими замечаниями, сухо и точно, без излишней мягкости. Лили сначала фыркала, потом втянулась. С каждым новым повтором становилось видно, что она чувствует ритм боя — не как теоретик, а как человек, который понимает, что за неправильное движение платят болью. Несколько раз Уильям показывал, как именно нужно менять траекторию заклинания, чтобы сбить противника с концентрации, как важно держать дистанцию и не терять врага из поля зрения. Она пыталась подстроиться под его темп, но быстро поняла, что это невозможно. Уильям двигался слишком точно, слишком уверенно, с тем особым расчетом, который приходит только через опыт. Гриффиндорец предложил перейти к спаррингу — без атакующих чар, просто защита и реакция. Они стояли друг напротив друга, и первые минуты были больше похожи на игру в угадай направление. Лили отбивала жалящие чары, и когда один из лучей отскочил слишком близко, невольно засмеялась. Смех быстро стих, когда он резко сменил темп, заставив её отступить. Лили запоздало среагировала, и заклинание, хоть и учебное, всё же коснулось её плеча. — Быстро, но не торопись, — произнёс он спокойно, возвращая палочку в исходное положение. — Смотри не на руки, а на корпус. Она кивнула, сжав губы, и вновь встала в позицию. Теперь двигалась осторожнее, с какой-то внутренней сосредоточенностью, и когда их взгляды пересеклись, в них мелькнул азарт. Несколько раундов подряд она успевала ставить щиты вовремя, хотя и выматывалась быстро. Он же двигался экономно, почти лениво, лишь изредка прибавляя, чтобы проверить её реакцию. Постепенно они перешли к более сложным связкам. Уильям объяснял коротко, показывая не столько технику, сколько принципы. Главное — контроль пространства, умение держать темп и не терять холодной головы. Лили слушала внимательно, утирая пот со лба. Иногда он ловил себя на мысли, что давно не видел её такой сосредоточенной. В эти минуты в ней не было ни вспыльчивости, ни привычной остроты в словах — только движение, внимание и редкая для неё сдержанность. Когда они наконец остановились, дыхание у обоих было сбито. Уильям убрал палочку, медленно выпрямился. Лили, всё ещё держась в боевой стойке, усмехнулась. — Знаешь, я теперь понимаю, почему тебя боятся даже эти змеи… Ну, больше обычного. Моррисон ответил без улыбки, но в голосе прозвучала лёгкая, теплая насмешка: — И правильно делают, придурки. Лили кивнула и опустила палочку, чуть приподняв брови — усталая, но довольная. Они ещё немного постояли в тишине, прежде чем Комната вернула им привычную мебель. Всё выглядело, будто ничего и не происходило: те же кресла, стол, книги. Все эти вещи, которые парень вбивает девушке в голову, ему уже объясняли на факультативе Флитвика — детально, методично, с множеством примеров и практических разборов. Уильям помнил, как преподаватель мог часами разбирать одно и то же заклинание, пока не добивался идеальной реакции у каждого. Лили же на эти занятия не ходила, так как и так зашивается с трансфигурацией и зельями. Уильям понимал, что после недавних стычек в замке нельзя полагаться только на школьный уровень. Там учили защите, но не бою. А это две совершенно разные вещи. На душе становилось спокойнее от одной мысли, что Эванс сможет при необходимости постоять за себя — не просто отразить случайное заклинание, а уверенно ответить. В ней уже было то, что нельзя выучить — инстинкт, внимание, быстрая реакция. Оставалось лишь направить это правильно. Конечно, есть занятия с Норманом, но там всё происходит скорее в теплично-контролируемых условиях, несмотря на общий процесс, так что особо и не в счёт. Полезным чарам научит? Ещё как, но вот не ведению боя, который начался совершенно спонтанно. Такое приходит только с опытом. На словах все хороши, но начнись полноценная схватка на смерть, и девяносто процентов семикурсников просто застынет. Всё, что требовалось сейчас, так это вбить в неё несколько вещей: как держать дистанцию, когда лучше уклониться, а когда ответить, как не поддаваться на провокации и не терять темп, даже если противник старше или сильнее. Пара комбинаций, доведённых до автоматизма, и немного дисциплины в движениях сверх того, что у неё уже есть — этого вполне хватит. Остальное, он знал, придёт само. Главное, чтобы в критический момент она не растерялась. Выходные стояли прохладные, но ясные — тот самый вид осени, когда воздух кажется свежим до прозрачности. После череды утомительных учебных дней и нескольких мелких конфликтов между факультетами решение вырваться в Хогсмид пришло само собой. Без особого плана, просто чтобы сменить обстановку. Эдвин предложил первым — с его вечной лёгкостью и врождённым умением делать вид, что все проблемы отложены на потом. Адам же, наоборот, долго колебался, но в итоге тоже согласился, сославшись на то, что если не развеяться, то к понедельнику свихнётся. Фрэнк был как обычно, за любую идею, где можно спокойно посидеть и поговорить, лишь бы не напрягаться. Уильям лишь пожал плечами: идти или нет — всё равно, но в компании этих троих оболтусов обычно было не скучно. Добрались до деревни без приключений. Хогсмид в выходные напоминал улей — шум, разговоры, запахи пряников, кофе и чего-то поджаренного. В воздухе висела смесь холода и чего-то сладкого, а между витринами мелькали знакомые лица старшекурсников. Мимо пронеслась группа пятикурсниц с Гриффиндора, смеясь и споря о чём-то своём. На мгновение стало почти уютно. В «Трёх метлах» было людно, но не настолько, что и ступить негде. Отчётливо отдавало сливочным пивом, глинтвейном и поджаренной курицей. В камине трещали поленья, отбрасывая отблески на потемневшие стены. Они заняли столик у окна, который чудом, не иначе, был ещё не занят — чуть в стороне от общей суеты, где можно было говорить, не перекрикивая соседей. Накладывать специальные чары же было банально лень. Мадам Розмерта-старшая (тётка лет пятидесяти, у которой есть дочь, сейчас вроде как учащаяся на Пуффендуе, курсе шестом), как всегда, успевала везде. Поставила перед ними по кружке сливочного пива (и одну с яблочным соком) и с добродушной улыбкой спросила, не заказать ли ещё что-то покрепче. Фоули благодарно кивнул, но ограничился пивом. Лонгботтом с привычной вежливостью поблагодарил и отказался, а Барнс, откинувшись на спинку стула, сказал, что вот бы ещё к этому жареного картофеля — и день можно считать спасённым. Поначалу разговор шёл вяло. Перемалывали последние новости — слухи о слушаниях в Визенгамоте по очередным бредовым законам, будто им заняться там больше нечем, кретинам. Адам, как всегда, шутил, что скоро им всем придётся выбирать, за кого голосовать, будто кто-то из студентов вообще имеет на это право. Барнс фыркнул, мол, голосовать — это для тех, кто хоть что-то понимает в политике. Лонгботтом сдержанно заметил, что, возможно, стоит всё же интересоваться, кто именно потом определяет, какими будут их учебники и сколько зелий выдадут в госпитале. На этом спор, к счастью, не начался. Потом, как водится, разговор постепенно свернул в сторону привычную и безопасную — обсуждение преподавателей, однокурсников, да и вообще школьных сплетен. Барнс обмолвился, что вчерашняя стычка между гриффиндорцами и слизеринцами в коридоре третьего этажа чуть не закончилась выговором для половины класса, если бы не вмешалась МакГонагалл. — Я же говорил, — тянул Адам, — слизеринцы только ждали повода. Им дай чуть-чуть, и они начнут себя чувствовать королями. Эдвин ухмыльнулся: — Ты просто завидуешь. У них хотя бы есть стиль, не то, что у наших дураков. Видел, как они все в этих мантиях, шарфиках, важные такие? Прямо как герои старых романов, только злые и без мозгов. — Герои, — передразнил его Уильям. — Герои, которые получают по морде в коридоре за милую душу. Фоули усмехнулся, кивнув на него: — Вот именно. Слишком уж много чести они себе приписали. Один Уилкис чего стоит — вечно с видом, будто всех на свете поимел. — Уилкис — идиот, — сказал Фрэнк спокойно, без явных эмоций, просто констатируя факт. — С ним спорить бессмысленно. И чем дальше, тем хуже. — Это уже не просто подростковая бравада, — вставил Уильям. — Им, похоже, сверху родители подливают масла в огонь, разжигая эту вседозволенность. С этими словами в компании повисла короткая пауза. Рядом кто-то громко рассмеялся, за соседним столиком чокнулись кружками. Барнс первым нарушил молчание: — Всё же странное время. Все будто с ума по сходили. Фоули отмахнулся: — А мы что? Мы просто учимся. До выпускных дожить бы без приключений. — Оптимист, — со смешком заметил Уильям. — В нашем-то веке. — А что остаётся? — Усмехнулся Адам. — Только пить и надеяться, что завтра не грянет гром. Они выпили. Пиво оказалось на удивление приятным — тёплым, пенным, с лёгкой карамельной горчинкой. Яблочный сок же как обычно божественен. Моррисон вообще не понимает, как можно любить тёплое пиво. Бред же натуральный! — Интересно, — сказал Фрэнк, откинувшись на спинку стула, — сколько ещё продержится это хрупкое равновесие. Пока что всё держится на том, что учителя не дают разгореться конфликту. Но стоит хоть одному выкинуть что-нибудь посерьёзнее — и понесётся. Уильям кивнул. Он думал об этом не раз. Напряжение между факультетами, едкие разговоры, та же уверенность у некоторых слизеринцев, будто они знают что-то, о чем остальные и не догадываются. В общем, как уже не раз говорилось, поверили в себя, черти. — Может, всё просто, — наконец произнёс он. — Кто-то чувствует, что ветер меняется, и хочет оказаться в выгодной позиции, когда подует сильнее. Барнс ухмыльнулся: — Метафорично. Ты как Флитвик на лекции. — Флитвик хотя бы за лекции деньги получает, — закатив глаза, ответил Моррисон. — А я тут ради компании. — Ты ещё скажи, что беден, как мышь церковная, ха! — Весело заявил Фоули, покачав немного кружку и рассматривая янтарные отблески напитка. В этот момент мадам Розмерта вновь подошла к их столу с подносом, на котором дымился картофель с зеленью и парочка пирогов. Сказала, что «для хороших студентов — всегда найдётся добавка», и улыбнулась, явно не в первый раз за вечер. Они поблагодарили, и разговор снова перешёл в более лёгкое русло — к учебе, Флитвику, нелепым домашкам и вечному вопросу, почему слизеринцы считают, что правила — это для остальных, а они избранные. Ну, и ещё Мародёры из той же породы. Смех за столом постепенно стал звучать свободнее. Время текло незаметно. Паб шумел, стекла запотели, снаружи потихоньку темнело. Барнс что-то рассказывал про то, как на прошлой неделе перепутал зелье для стимуляции роста с бодрящим, и у него целый день дрожали руки. Фоули откровенно смеялся, а Фрэнк лишь качал головой, будто уже привык. Где-то вдалеке заиграла старая пластинка — тихая мелодия, от которой в зале стало уютнее. Розмерта вытирала стойку, кто-то из студентов спорил у камина о квиддиче, а за окнами начинал идти лёгкий дождь. — Ну вот, — сказал Адам, лениво глядя в сторону окна, — опять погода испортилась… — Ты сама наблюдательность наяву, — усмехнулся Уильям. — Да ладно тебе, не паясничай. Во взрослой жизни станешь нудным, если так и продолжишь. — Взрослая жизнь, да, — немного грустно улыбнулся Эдвин. — Как будто нас там что-то хорошее ждёт. Фоули пожал плечами: — Главное — чтобы не хуже, чем тут. Наивные… Лонгботтом в ответ ничего не сказал, просто продолжил есть, явно обдумывая что-то своё. За соседним столиком кто-то громко крикнул тост. Пена из кружек вспенилась, смех прокатился волной. Уильям машинально улыбнулся. Всё это казалось почти нормальным — словно никакого тотального идиотизма снаружи и не существовало. Словно мир пока ещё держался от впадения в окончательную стадию маразма. Разговор как-то сам собой скатился на политику — после пары крошечных комментариев Барнса о том, что Министерство в очередной раз отчиталось о «полной стабильности в стране». Уильям хмыкнул, не скрывая сарказма, и только Фоули с видимым удовольствием подлил масла в огонь. — Полная стабильность — это когда они в газетах сами себе руки жмут, — заметил Адам, ковыряя вилкой в жарком. — Вчера читал, как начальник ДМП выхвалял работу Аврората, тогда как в «Пророке» очередной скандал. — Это, считай, стандарт. Газеты ведь с этого бешеные деньги делают, — усмехнулся Эдвин. — Интересно другое — кого они на этот раз обвинят. Авроров? Случайных свидетелей? Или вообще списали на «несчастный случай в результате неосторожного обращения с магией». — Ага, — подхватил Фрэнк, покачав головой. — А потом кто-нибудь из Аврората «проводит тщательное расследование». В кавычках, естественно. Им бы самим кого-нибудь нанять, чтобы за ними следили, кучка клоунов без грима. Моррисон усмехнулся краем губ, откинувшись на спинку стула, на время отложив вилку. — Да даже если нанять — они бы и того подкупили. Удивительно, как у нас при таком правительстве страна вообще не взорвалась. — Может, уже взорвалась, просто мы ещё не поняли, — задумчиво сказал Адам, потянувшись к кружке. — Шоу идёт, декорации держатся. Только вот актёры уже забыли, зачем вообще вышли на сцену. — О, философия пошла, — заметил Барнс, закатив глаза. — Ща он начнёт про иллюзию выбора и бренность бытия, отсутствие выбора и его парадокс, который ведёт в никуда и прочая ересь… — Да какой выбор, — фыркнул Фоули. — Нам дали пачку клоунов, сказали, что это правительство, и велели хлопать. — Клоуны, да, — отпив сока, подтвердил Уильям. — Только цирк у них кровавый намечается. Ненадолго повисла тишина, прерываемая лишь скрипом стульев и гулом в зале. За стойкой кто-то громко смеялся, ведь рядом играли кости на угощение, и зрителей у такого дела было аж два столика. — Министр — тот ещё придурок, — нарушил молчание Барнс. — Я просто не понимаю, Уил, как он вообще до этой должности дополз? — Потому что знал, когда закрыть глаза и раздвинуть ноги пошире, — лениво ответил тот. — И кому вовремя задницу вылизать. Адам прыснул от смеха, закашлялся и шлёпнул ладонью по столу. — Ладно, нахер политику, — подытожил Фрэнк, — потому выпьем за стабильность! Он поднял кружку, остальные с ухмылками последовали его примеру. — За стабильность, — повторил Адам. — И за то, чтобы она нас не сожрала. — А теперь, — сказал Барнс, поставив кружку обратно, — предлагаю сменить тему. Ещё немного, и мы начнём цитировать МакГонагалл про «важность личной дисциплины». — Хуже, — усмехнулся Моррисон. — Ещё немного, и ты начнёшь цитировать Лили. — А чего? — Оживился Фрэнк. — Лили-то у него что надо, фигни не скажет. — Осторожно, Лонгботтом, — хмыкнул Адам. — Опасная тема. — Да брось, — усмехнулся тот, подмигнув. — Просто сравниваю. Вон, моя Алиса, например, точно бы не дала мне про «дисциплину» говорить. Сразу бы ткнула: мол, покажи пример на себе лично. Знаем, проходили… — А вот это уже аргумент, — с ухмылкой заметил Эдвин. — Значит, у тебя девушка с характером, и только на виду она такой невинный цветочек, что на тусовках даже не пьёт толком? — С характером — это мягко сказано, — полностью согласился Фрэнк. — Она как буря, словит идею фикс, так и всё, не остановится, пока не выполнит. — Бедняга, наверное, совсем тебя заездила, — заметил Уильям, не меняя интонации. — Ну ничего, когда-нибудь и на твоей улице настанет праздник, пока я живу в персональном раю с Лили. Компания рассмеялась. — Вот теперь начинается самое интересное, — сказал Адам. — То есть вы сейчас собираетесь спорить, у кого девушка лучше? — Почему бы и нет? — Подхватил Барнс. — Мы как независимые судьи. Слушаем внимательно, давайте, начинайте. Фрэнк придвинул кружку поближе, поставил локти на стол. — Ну, слушай, пошляк ты хренов. Алиса у меня — умная, целеустремлённая, и к тому же с ней можно говорить о чём угодно, и ничего меня не заездила. Любые темы, от трав до политики. У неё взгляд на жизнь… как бы сказать… не романтический, а здравый. Она не ждёт чудес, она их делает. — Угу, — протянул Эдвин. — И, судя по твоим глазам, делает не только чудеса. Фрэнк прыснул в кружку, чуть не расплескав напиток. — А теперь твоя очередь, Моррисон, — сказал Адам, откинувшись на спинку стула. — Что скажешь про Эванс? Уильям задумался лишь на пару секунд. — Она иногда упрямая. До невозможности. И слишком правильная. Но когда отставляет временные принципы и говорит просто как человек — она чертовски живая. И в ней есть… — он чуть помедлил, подыскивая слова, — вот это внутреннее спокойствие, будто всё, что происходит вокруг, не может её сломать. Хотя иногда видно, что так и хочет наорать на какого-нибудь кретина. Барнс кивнул, изображая серьёзность. — Поэтично. Но мы не поняли: она лучше Алисы или нет? — Разные, — пожал плечами Уильям. — Алиса — огонь, Лили — свет, ну или что-то около того. Попробуй выбери между ними. — Свет без огня скучен, ну, поняли типо, да? — Заметил Фрэнк. — Вот они и спелись, теперь сношают нам мозги, — фыркнув, парировал Моррисон. — Ладно, парни, — хлопнул по столу Фоули, — вы оба получаете по десять очков за риторику и по минус двадцать за субъективность. — Тогда решай ты, — предложил Лонгботтом. — Ты у нас непредвзятый. — Я? — Адам хохотнул. — Да я-то давно решил: пока вы спорите, я просто закажу себе ещё порцию жаркого. — Итак, один судья отказался, — отсмеявшись, подвёл итог Уильям. — Эдвин? Тот задумчиво покачал головой. — Слушай, а ведь вы оба похожи. Оба нашли себе девушек, которые могут вас поставить на место. Это ли не успех? Фрэнк и Уильям переглянулись. — Знаешь, — медленно сказал Фрэнк, — в этом есть логика. — Есть, — подтвердил Моррисон. — И всё же моя лучше. — С чего бы это? — С того, что она со мной, — ухмыльнулся тот. Лонгботтом рассмеялся, подняв руки. — Хорошо, принимаю. Но тогда я забираю моральное преимущество: моя не заставляет меня писать эссе по зельеварению ради лучших оценок. — А зря, — быстро прожевав кусок картошки с мясом, вставил Эдвин. — Учёба укрепляет отношения. — Особенно если один из пары потом лежит в лазарете от переутомления, — ехидно добавил Фоули, явно припомнив, как Фрэнк загнал себя перед прошлогодними экзаменами. Смех снова прокатился по столику. Снаружи, за мутным стеклом, падали капли дождя, и свет фонарей падал на лужи, делая улицы Хогсмида похожими на какую-нибудь нуарную деревеньку. Моррисон взглянул в окно, потом на друзей. Всё казалось по-настоящему спокойным, расслабляющим. И, как всегда, именно в такой момент Эдвин открыл рот, чтобы сказать очередной вброс, после чего вечер окончательно потеряет нейтральный тон. Выходя из «Трёх метёл», они шумно хлопнули дверью, и на секунду весь уютный гул паба перекрылся относительной тишиной. Легкая непогода уже закончилась, оставив после себя одни лишь лужи. Моррисон поднял воротник мантии, криво усмехнувшись — ночь оказалась на редкость морозной, но после оч-чень вкусного яблочного пирога это даже бодрило. Фрэнк первым сунул руки в карманы и с преувеличенной серьёзностью произнёс: — Всё, господа, предлагаю официально внести в историю: сегодня мы поставили точку в споре о превосходстве. — Не помню, чтобы кто-то кроме тебя согласился с этим откровением, — отозвался Уильям, шагая чуть позади. — Это не откровения, а чистая правда, — авторитетно заявил Лонгботтом. — Между прочим, я аргументировал. — Ага, «она не заставляет меня писать эссе по зельеварению» — очень мощный аргумент, — сказал Фоули. — Запишем в летопись как «Логическое доказательство имени Фрэнка». — Ничего, — с напускной обидой буркнул тот. — Хоть не я вечно под каблуком у своей девушки. Уильям прищурился. — Серьёзно? Это сейчас ты мне? — А кому ещё? На словах независим, а на деле носишь в сумке шоколадки, лишь бы задобрить Эванс, — невинно заметил Фрэнк. — Это называется забота, — ответил Моррисон тоном лектора. — И, между прочим, шоколад — универсальное средство мирного урегулирования конфликтов. — Особенно когда конфликт происходит между тобой и твоей собственной совестью, — вставил Барнс. Смех прошёлся по их небольшой компании, а потом они свернули на относительно не грязную тропинку, ведущую к Хогвартсу. Деревья вдоль дороги стояли тёмными громадами. Где-то впереди слышался гул, но пока ветер обходил их стороной, спасибо многочисленным холмам и пролескам. Эдвин шёл чуть впереди, время от времени оглядываясь через плечо. — Слушайте, если мы сейчас все одновременно начнём обсуждать, у кого длиннее… палочка, — он нарочно выдержал паузу, — то это будет финал вечера. — Ты неисправим, — закатив глаза, ответил Фоули. — Хотя да, судя по духу разговора, логичное развитие событий, не думаешь? — А ты просто завидуешь, — парировал Барнс с ухмылкой. Фрэнк тяжко вздохнул, заговорив: — Точно, завидую твоей способности нести чушь на ходу и при этом даже не поморщиться. — Так это врождённое, — с невозмутимостью ответил гриффиндорец. — В семейной линии у нас это как талант. — Ещё бы, — подал голос Уильям. — Судя по твоей физиономии, у тебя там родословная бардов-юмористов. Кудрявый шатен покосился на него с театральным возмущением. — Прости, мистер «я всегда говорю серьёзно», но твой сарказм можно в рамку вешать, настолько он редкий. — Только если с подписью «Осторожно, очень нудный придурок, сожрёт мозги ложечкой», — добавил Фрэнк. — Ах ты гад! — В праведно-шутливом гневе заявил Моррисон. — Всё, Лонгботтом, ты сам этого захотел. — Война, — торжественно провозгласил Адам и уже через секунду получил тычок в бок. Барнс с хохотом попытался отскочить в сторону, но поскользнулся и едва не рухнул в лужу. Уильям, воспользовавшись моментом, попытался поставить подножку Фрэнку, а потом, не теряя времени, прикрылся рукавом от брошенной Фоули ветки. Смех, попытки свалить друг друга и глухие крики — всё это разнеслось по пустой дороге. Они выглядели как четверо детей, сбежавших от скуки мира взрослых. Даже Моррисон, обычно собранный и сдержанный, позволил себе смеяться до боли в животе. Фрэнк, шмыгнув носом, попытался удержать равновесие на скользкой дорожке и выдал: — Всё, перемирие! Хватит, у меня уже пот по спине пошёл! — Мирного решения не будет, пока капитуляция не подписана, — авторитарно заявил Уильям. — Да иди ты… — выдохнул тот, но не договорил, потому что мелкий камешек попал ему прямо в грудь. — Я бы сказал, что ты сегодня в ударе, — прокомментировал Барнс, подкинув в руке ещё пару штук, ловко увернувшись от ответного шутливого броска. — Но не буду, а то вдруг ещё возгордишься. Фоули, переводя дыхание, посмотрел на троицу с прищуром. — Вот скажите, почему все нормальные люди после паба идут расслабленно отдыхать, а мы устраиваем полевые манёвры Британской армии? — Потому что мы не нормальные, — ответил Фрэнк. — Потому что мы не пьяные и в принципе не бухаем, — поправил Уильям. — И потому что у нас есть чувство юмора, — добавил Барнс. Фоули ухмыльнулся, подхватил особенно грязный камень с помощью телекинеза и крикнул: — Тогда держите последнее слово в споре! Безвредный снаряд полетел, угодив точно между Уильямом и Фрэнком. Оба одновременно вскинули руки и, как по команде, атаковали в ответ. На этот раз никто даже не пытался увернуться — просто смеялись, пока дыхание не сбилось. В какой-то момент Уильям поймал себя на том, что просто стоит посреди дороги, дышит прохладным воздухом и улыбается. — Всё, — наконец выдохнул Фрэнк, едва держась на ногах. — Я сдаюсь. Мне завтра рано вставать, а если простужусь — Спраут меня прибьёт. — И правильно сделает, — сказал Барнс, вытирая рукавом лоб. — Ты бы видел себя со стороны сейчас… — Главное, что не выглядит, как отбитый клоун, — подметил Адам. — Это у нас, между прочим, прерогатива Петтигрю. — Ха, — усмехнулся Моррисон. — Душа клоуна, совесть академика и интеллект слизеринца. Отличное сочетание, если хочешь жить с огоньком. — А ты попробуй жить скучно, — просто ответил Фрэнк. — Через неделю сам попросишь у меня рецепт на «приключение среднего уровня». Хотя ладно, ты нам ещё фору дашь… Они двинулись дальше — в темноту, где тропа поднималась к замку. По дороге болтали о всякой ерунде: о завтрашних занятиях, о том, что эльфы наверняка снова будут готовить тыквенные пироги, о том, как Слизнорт якобы спит на своих лекциях с открытыми глазами. — Он, кстати, и правда так делает, — уверенно сказал Эдвин. — Проверено. Я однажды говорил с ним минут пять, пока не понял, что он просто смотрит сквозь меня. — Слизнорт — мастер этого жанра, — добавил Уильям. — Называется «осознанная летаргия». — Так, — протянул Фрэнк, — если завтра кто-то из вас получит задание написать эссе по его предмету, я настаиваю, чтобы тема звучала именно так. — Согласен, — кивнул Адам. — А я оформлю плакат: «Осознанная летаргия — философия преподавания будущего». И снова смех. К тому моменту, когда замок уже маячил перед ними, дыхание у всех вырывалось облачками пара. Но настроение оставалось лёгким. Не было ни тяжести прошедших разговоров, ни следа от политических язвительных шуток. Уильям краем глаза взглянул на друзей — на Фрэнка, размахивающего руками, на Барнса, сдержанно усмехающегося, и на Фоули, который всё ещё подшучивал над всеми подряд, наконец выйдя из своего «вечно-холодного» кокона отчуждения хотя бы на один вечер. Такие вечера, простые и глуповатые, и есть то, ради чего стоит жить. — Ладно, — сказал Моррисон уже у самых ворот. — Завтра с утра у нас зелья. Кто проспит — тот торчит одну домашку по Трансфигурации каждому. И компания, продолжая смеяться, вошла в сам Хогвартс, где впереди уже ждали обычные будни, немного утомительные, но почему-то теперь кажущиеся приятными.