Парадокс выбора

Письмо от Адрианы пришло ранним утром — короткое, написанное чётким почерком, без привычных двусмысленных оборотов. Она сообщала, что долго не отвечала из-за проблем со здоровьем, но теперь всё в порядке. В конце стояла дата и место встречи — следующие выходные, всё та же поляна. Ни слова лишнего. Ага, конечно, проблемы со здоровьем. Наверняка только из спа-комплекса вернулась, слишком занята была, хах… Уильям перечитал строку дважды, потом молча щёлкнул пальцами. Над конвертом вспыхнуло ровное пламя — контролируемое, завораживающе красивое. Бумага загнулась, потемнела, осыпалась пеплом в камин. Он проводил взглядом, как тлеет край сургучной печати, и с лёгким удовлетворением отметил, что фокус сработал без сбоев. Маленькая, но отточенная деталь. Если вдруг станет полным ничтожеством, то сможет зарабатывать на жизнь фокусами, показывая их обычным людям. Следующие несколько дней прошли спокойно. В распорядке будней не было ничего особенного: занятия, библиотека, тренировки. По утрам он сидел за рунами, тщательно выписывая линии формул, будто мог этим отвлечься от всего мира. После обеда чаще уходил в Выручай-комнату, нудно проводя один и тот же процесс: чары на точность, на концентрацию, иногда новые элементы из боевых дисциплин. К вечеру присоединялся к друзьям: шахматы с замкнутым и молчаливым Римусом, у которого в этой стезе котелок действительно неплохо варит, обсуждения нелепых идей Сириуса, разговоры с Лили и также проводил время уже со своими соседями. Всё выглядело привычно, но внимание постоянно возвращалось к дате в голове. К слову, то групповое свидание прошло… приемлемо. Не без дозы испанского стыда, стоит признать, но всё же отдохнул парень тогда хорошо. А уж завершение того вечера наедине с Эванс… М-м-м, просто превосходно! Чем ближе было к выходным, тем отчётливее чувствовалось лёгкое напряжение — не тревога, а ожидание, перемешанное с интересом. Адриана не из тех, кто исчезает просто так, по велению левой пятки и как рак на горе свистнет. Наконец, настал день «Хэ». Моррисон поднялся чуть раньше, собрался без суеты. В Хогсмид спустился пешком, уже после завтрака выходного дня, привычной тропой через холмистые поля — прохладный ветер, небольшой смог и влажная трава под подошвами. Короткая концентрация, тихий хлопок. Трансгрессия, от которой даже не мутит. Родная поляна встретила привычной тишиной. Та же гладь земли, чуть примятая трава, пара обугленных пятен от прошлых тренировок, которые уже принялись зарастать. Воздух здесь всегда был плотнее, будто напитанный остаточной магией. А может ему просто кажется и всё это эффект плацебо. Она стояла у края поляны, собранная, с тем же ровным взглядом, что и всегда. Пример для подражания всем пионерам, чтоб его. Волосы убраны в простую косу, мантия застёгнута до горла. Не хватает только передника, и получилась бы образцовая горничная, вышедшая на улицу в холодную погоду. — Привет. — Привет, — даже не пытаясь выдавить улыбку, спокойно ответила девушка. Он остановился на расстоянии пары шагов, окинув её внимательным взглядом. — Где ты так долго пропадала? — Причина была написана в письме. — Ага, как скажешь, — многозначительно хмыкнул Моррисон, больше ничего не добавив. Некоторое время после приветствия стояла тишина. Уильям изучал её молча, невольно подмечая — выглядит всё так же, но будто немного выжженной изнутри. Под глазами лёгкие тени, в движениях некоторая скованность. Как у человека, пережившего нечто неприятное и теперь бережно экономящего силы. Ветер прошёлся по всей территории, принеся с собой запах прелых листьев и сырой земли. Осень отчётливо чувствовалась в воздухе, как минимум своей температурой. Вернер стояла спокойно, руки спрятаны в карманы плаща. Её взгляд был где-то вдали, поверх кромки деревьев, будто немка витала в мыслях, совершенно забыв, зачем она сюда пришла. — Когда ожидать первых нападений? — Всё же произнёс Моррисон, присев на ближайший пенёк и нарушая затянувшееся молчание. — Раз газеты пока молчат, значит, всё ещё относительно тихо. Если не считать политической возни. Девушка не сразу ответила. Губы чуть дрогнули, будто она что-то обдумывала, взвешивала, решала стоит ли говорить. Или скорее как это сделать так, чтобы не прибило меткой. — Министр слишком усердно барахтается перед окончательным падением, — наконец произнесла Адриана с небольшой усталостью в голосе, выдохнув, будто лично ей этот Минчум как кость в горле. — Дамблдор тоже вмешивается, пытается выиграть время. Он не хочет отдавать контроль. Всё держится на волоске, и каждый тянет его в свою сторону. Но новые выборы откроют много возможностей. Она чуть повернула голову и посмотрела на него, чуть приподняв бровь. — А ты что думаешь? Вопрос был простой, но за ним тянулось куда больше смысла. Моррисон встретил её взгляд и понял — она не про выборы. И не про Минчума. Про то, что начнётся после. Про то, как привычный порядок, который держится десятилетиями, рассыплется под собственным весом. Наверняка ведь под шумок решат пошалить во время выборов. Он отвёл взгляд, посмотрел на свои пальцы, потом на землю, где копошились муравьи, для которых мир был чудовищно прост в самой своей сути. — Думаю, что всё идёт предсказуемо. Когда государство гниёт изнутри, хаос становится не катастрофой, а возможностью. Для тех, кто умеет смотреть дальше, чем на день вперёд. Он чуть улыбнулся уголком рта, будто вспомнил что-то забавное, после чего размеренным голосом продолжил: — Хаос — это лестница. Не для всех, но для властолюбивых — только в путь. Когда рушится привычный порядок, появляются новые ступени, и те, кто раньше стоял внизу, вдруг получают шанс подняться. Люди начнут метаться, искать, кому верить, за кем идти. А в такой момент власть становится не делом крови и насилия, а делом уверенности. Кто покажется сильнее — того и послушают. Парень замолчал на мгновение, глядя на многочисленную, уже начавшую желтеть листву деревьев. — Я видел это раньше. Любой упадок всегда открывает дорогу тем, кто готов действовать без колебаний. И таких всегда немного. Большинство боится даже шагнуть, пока не увидит, что кто-то уже пошёл первым. Вернер слушала молча, не перебивая, тогда как в глазах мелькнул живой интерес. — Знаешь, переиначить легендарную фразу Бейлиша и пронести её сквозь миры — это особенная форма наглости, — со смешком отозвалась немка. — Стараюсь, как видишь, — ухмыльнулся Уильям. По крайней мере, теперь он знает, что и коллега также в курсе истории Льда и Пламени. — Как думаешь, плагиат всей истории через книгу обеспечит мне безбедное будущее? — Ха-ха-ха, — слабо отсмеявшись, будто сама не привыкла к такой эмоции, Вернер продолжила: — Если ты правда это сделаешь, это будет самый легендарный плагиат, который я только знаю. В прочем, вернёмся к делу. После падения Минчума начнётся самое интересное. Уйдут те, кто держал систему, и всё встанет с ног на голову. Нам нужно быть готовыми, так как… наши общие знакомые имеют на это событие свои планы. Моррисон кивнул. Он и так всё прекрасно понимает, но от лишнего повторения чай, уши не завянут. — У тебя уже есть на примете те, кто полезет наверх? — Есть, — ответила она просто, чуть улыбнувшись. — Пара успешных, видных, жадных до влияния идиотов, думаю и сам догадываешься, кто один из них. У каждого своя мотивация, но итог всегда один. Они захотят быть у вершины, а я… — она пожала плечами, — я просто винтик, который будет помогать одной из сторон до поры до времени. Естественно, она говорила о Крауче-старшем, который в уже разрушенном будущем должен был стать новым Министром и навести шороху в этом застоявшемся болоте под названием Британия. — А теперь, — продолжила Адриана, зачем-то потерев рукав левой руки, — хватит разговоров. Сегодня я устрою тебе введение в Магию Крови. — Подожди минутку. Ты ведь так и не упомянула вариации быстродействующих проклятий, — поднял парень вопрос, который уже с пару месяцев не даёт ему покоя. — Хотя в списке они явно должны быть, когда мы проходили проклятия. — Потому что это слишком скользкая дорожка. Без крепкой базы во всех школах лучше туда не соваться. Они требуют предельного контроля. Один раз используешь и всё, повязан. Ошибка — и ты не просто сорвёшь заклинание, а можешь зацепить самого себя ещё похлеще, чем обычно. Она говорила спокойно, словно рассуждала о погоде, но в голосе чувствовался лёгкий оттенок недовольства. Ну да, как же, попрали её великое мастерство учителя. — В ближайшие два года мы всё равно к ним вернёмся. Если, конечно, у нас будет возможность встречаться как раньше. Парень понимал, что под этим «если» скрывается многое — политика, служба, интриги, растущее напряжение в мире. Всё может пойти в разнос от любого неаккуратного действия власть имущих, потому загадывать более чем на полгода банально глупо. — М-хм, ладно, я понял, — Уильям коротко кивнул. — Всё, что связано с мгновенными проклятиями, держится на внутренней дисциплине. Даже не на силе. Поэтому — база в первую очередь. Отточить каждое движение, каждое слово, пока не станет рефлексом. Тогда можно говорить о скорости. — Как скажешь. На мгновение ему захотелось возразить. Сказать, что он чувствует себя готовым к большему, что время уходит, что мир всё быстрее скатывается к войне, и если не успеть сейчас, потом может быть поздно. Но он знал, что она всё это понимает. Просто выбрала не торопить, да и Моррисон не нетерпеливое дитё, чтобы лезть вперёд паровоза. — Ладно… давай продолжим. Немка взяла небольшую паузу, собираясь с мыслями, после чего заговорила: — Начну с самых верхов. С того, что почти никто не осмеливается изучать, ибо таких, как известно, вырезают несмотря ни на что. Кровавые проклятия, наложенные на целый род. Привязка не к человеку, а к крови, к самой линии. Вывести можно только если заставить снять наложившего, либо вырезать весь род, иначе проклятие будет блуждать по наследникам. Второе — манипуляция телом через кровь. Это не просто управление — полное подчинение, вплоть до остановки сердца. Но оно требует согласования с ритмом чужой магии, что крайне трудно. Она ненадолго замолчала, будто вспоминая что-то. — Третье — лечение кровью. Парадоксальное применение. Используется редко, потому что требует жертвы: лечишь другого, расходуя собственную жизнь. К тому же там целый океан нюансов, практически забытое направление. Четвёртое — гадание на крови. Об этом известно мало даже среди тех, кто копался в старых архивах. Но, по слухам, можно заглянуть не только в прошлое или будущее, но и увидеть связи между людьми — узоры, которые они сами не ощущают. Тот ещё эзотерический бред для поехавших маньяков, я считаю. Её голос оставался ровным, будто всё это было не страшной древней магией, а учебным материалом. Что, в принципе, так и было. Явно вжилась в роль профессора. — Эти четыре аспекта — апогей. Вершина мастерства. Те, кто доходил до них, чаще всего не возвращались к обычным практикам. Дальше идут продвинутые методы. Заклинания, работающие с кровью напрямую. Создание резервуара — не физического, а энергетического, где хранится часть крови как запас силы. Есть техника сенсорного восприятия: ты можешь «чувствовать» пространство через кровь, чем-то напоминает способность вампиров. Более ограниченно, но все ещё эффективно. Вернер посмотрела на Уильяма, чуть прищурившись. — И, наконец, базовые практики. Самые доступные, но и самые важные. Управление своей и чужой кровью. Построение ритуальных кругов из крови — основа большинства старых ритуалов. Усиление чар собственной кровью, но только своей. Никогда чужой. Кровь — продолжение магии, а чужая магия никогда не слушается. Уильям слушал внимательно. Всё, что она описывала, укладывалось в его представление, но теперь имело систему. Цепочку, где каждое звено тянуло следующее. И эта стройность притягивала. Да у неё талант разлаживать всё по полочкам! — Начнём, как и положено, с базы, — произнесла Адриана. — Управление собственной кровью. Она сделала несколько шагов, очертив невидимую линию на земле. — Это не зрелищно и не опасно. Но сложно. Суть проста: ты должен научиться «напитывать» кровь магией. Не целиком, а направленно. Сосредоточься на теле. Представь, что магия и кровь движутся одновременно. Это требует воли. И намерения. Без них ничего не выйдет. Она слегка повернула голову, будто проверяя, слушает ли он. — Есть специальное заклинание, упрощающее процесс. Им пользовались в школах древней медицины. Через него проще ощутить поток. Но не думай, будто кровью можно управлять силой мысли, как предметом в воздухе. Это не элемент, не стихия. Это ты сам. — Понял, — выдохнув от наплыва информации, ответил Уильям. Когда разговоры стихли, Адриана велела отложить палочки и сесть прямо на траву. Положение удобно-расслабленное. Спина прямая, ладони на коленях. Перед ними лежал небольшой нож с потемневшей рукоятью — старый, ритуальный, в котором чувствовалось странное... нечто. — Теперь переходим к тому, что называется базовой практикой. Управление собственной кровью. Всё остальное, что я перечисляла, строится на этом. Немка подняла взгляд на него, как будто оценивая, насколько он готов слушать. — Сначала ты должен понять: кровь — это не инструмент и не вещество. Это продолжение твоей магии, твоей природы. Если попытаешься действовать грубо, всё пойдёт прахом. Нужно не заставлять, как с той же тёмной магией, а направлять. Вернер взяла небольшую паузу, засмотревшись на ножик, после чего вернулась к теме: — Чтобы начать, необходимо «напитать» кровь магией. Не всю, разумеется, а лишь часть. Это не произносится как формула, нет, всё строится на ощущениях. Представь, что твоя сила течёт вместе с ней, по венам, и ты способен слегка изменить этот поток. Не снаружи, а изнутри. Она замолчала, позволив словам осесть. — Здесь важна воля. Без неё ничего не выйдет. Ты должен не просто захотеть, а удерживать намерение. Иначе выйдет так, что случайно разорвёшь себе вены и сразу помрёшь. Уильям кивнул, пропустив мимо ушей последние слова. Вся магия это в той или иной мере риск, в том числе и такая. Внутри него уже привычно собиралась концентрация — та, что приходила на дуэлях или при сложных заклинаниях. Только теперь нужно было направить её не наружу, а вглубь. — Есть заклинание, которое помогает начать. Оно старое, из лечебных практик. Когда-то его использовали целители, чтобы ускорить свёртываемость крови или остановить внутренние повреждения. Но суть та же — направить поток магии внутрь. Она произнесла короткую формулу, едва различимо, и в тот же миг воздух будто потеплел. Не ощутимо — просто изменилась плотность. — Запомни: это не значит, что кровь подчинится тебе, как предмет. Её нельзя двигать силой мысли по воздуху, как можно было бы вообразить. Это не вода в сосуде, это часть тебя. Ты не двигаешь её — ты изменяешь условия, при которых она движется сама. Сначала он повторил жест. Ничего не произошло, что было ожидаемо. Через мгновение появилось слабое ощущение — будто лёгкое покалывание в ладонях, а потом по предплечьям вверх. Парень не был уверен, не внушение ли это, но импульсы стали ритмичными, совпадающими с пульсом. Не боль, не дискомфорт — просто... неестественное ощущение самого себя? Сложно описать. Сосредоточившись, он попытался расширить восприятие. Тело будто ответило лёгким жаром, еле заметным. Адриана наблюдала молча, лишь изредка кивая. Минуты тянулись неторопливо. Каждый вдох — словно Моррисон падает в нирвану. С каждым выдохом поток становился стабильнее. Он не чувствовал магию, как раньше, не вспышкой, не волной, а мягким постоянным течением. Медитативно и, чего греха таить, одновременно расслабляюще. Будто обкурился... и нет, он не собирается рассказывать о таком не самом удачном опыте. Как вообще маги крови становятся садистами, если испытывают... такое? Когда ощущение стало устойчивым, он понял, что действительно может различить, где магия идёт ровной рекой внутри тела, а где чуть послабее. Похоже на то, будто просто прочувствовал свои магические чакры. Он открыл глаза. На коже выступили едва заметные следы тепла — словно после лёгкого ожога. Но это была не боль, а усталость, физическая, тягучая. Адриана чуть улыбнулась. — Вот так. Для первого раза — хорошо. Почувствовал? — Да... ну и непривычно, конечно. Будто миллионы мурашек каждую секунду движутся по телу. — Тогда запомни. Это только начало. Дальше придётся учиться различать, где проходит сила, а где пустота. Сначала всё кажется одинаковым, но со временем это ощущение станет точнее. И только после этого можно будет говорить о подлинном управлении. Уильям сдержанно кивнул, но внутри чувствовал тихое удовлетворение от становления пародией на трижды им проклятых культиваторов и главных героев сяньси. Всё, что она объясняла, имело структуру, и теперь он мог ощутить это на себе. Кровь действительно откликалась. Не покорно, но живо. Как будто узнала в нём хозяина, но ещё не решила, стоит ли подчиняться. Та ещё дичь, но дичь рабочая... Когда упражнения подошли к концу, Адриана жестом велела остановиться. Моррисон выдохнул, потёр ладони и просто лёг на землю. Всё равно не заболеет, а вещи одним движением руки вновь станут чистыми. Несколько минут они просто молчали. Он наблюдал за тем, как она спокойно убирает нож, который так и не понадобился (зачем тогда нужен был?) и всё думал о другом. Мысли сами свернули на ту тему, которая давно не давала покоя. — Скажи, — произнёс наконец, нарушая тишину, — чего хочет лично маленький приютский мальчик и его… сборище кукол. Одно дело домыслы, другое твои слова. Адриана не сразу ответила. Закончив с ножом, она отряхнула пальцы и только тогда заговорила. — Мальчик, — повторила она задумчиво, с лёгким смешком, словно пробуя слово на вкус. — Он всегда боялся смерти. Ещё с детства. Не мог принять, что конец существует. Для него это было чем-то… оскорбительным. Как будто само существование должно было сделать исключение. Она усмехнулась — коротко, без тени веселья. — Он решил стать бессмертным, тут твои знания актуальны. И, в некотором смысле, стал. Только не тем способом, каким надеялся. Немка провела языком по пересохшим губам, устало потерев переносицу. — Сначала всё было просто. Собрал вокруг себя тех, кто тоже хотел большего. Молодые, амбициозные, с блеском в глазах. Кто-то жаждал власти, кто-то знаний, кто-то просто хотел иметь значение. Они думали, что вместе создают что-то великое. Тогда как раз бушевала война с Гриндевальдом, и его идеи ложились на благодатную почву. Уильям слушал молча, взглядом вычерчивая на траве узоры. — Но у мальчика было своё понимание «великого». — Голос Адрианы стал холоднее, ровнее. — Ему нравилось быть выше. Не просто первым, а недосягаемым. Остальные же выбрали его главным не потому, что он был мудрее. Просто он оказался сильнее. И, что важнее, удобным. Они видели в нём средство для перемен. А он в них инструменты. Взаимовыгодный симбиоз. Она склонила голову, глядя в землю. — Потом, когда власть стала казаться недостаточной, он решил сыграть в созидателя. Взял душу, как конструктор, и разобрал по частям ещё больше, чем было до этого. Хотел вознестись, так и не поняв, что с этого момента жизнь перестаёт быть жизнью как таковой. Её слова прозвучали тихо, без осуждения, будто констатация факта. — Душа треснула, и он вместе с ней. Снаружи остался прежним — та же улыбка, тот же холодный ум и прагматизм. Но внутри… — она сделала паузу. — Там больше ничего человеческого не осталось, уж поверь, я в этом уверена на тысячу процентов. Моррисон слегка нахмурился. — И всё же он продолжает идти к цели. — Да. — Адриана кивнула. — Взял окончательную власть над этим стадом баранов. Повязал своих людей узами, которые не рвутся ни заклятьем, ни смертью. Они сами под этим подписались, думая, что служат идее. Теперь же — служат ему. Их общая цель не исчезла. Только теперь она принадлежит одному. Остальные — просто исполнители. И кто знает, куда заведут его... лабиринты тщательно подавляемого безумия. Молчание повисло снова. Слышно было, как где-то вдалеке пролетела ворона. Уильям слегка провёл пальцем по коже запястья, блуждая в мыслях. — Значит, всё из-за страха, — тихо сказал он. — Страха перед смертью, да? Как... приземлённо. Адриана пожала плечами. — Почти всё великое зло начинается с него. Или с тщеславия. А чаще — с обоих сразу. Она произнесла это без злобы, спокойно, будто говорила о погоде. Но в её голосе проскользнуло что-то личное, еле заметное. Уильям не стал уточнять. Слишком многое можно было прочитать между строк. Моррисон тихо хмыкнул — скорее с иронией, чем с весельем, — и всё же коротко кивнул в знак благодарности. Адриана не стала тратить время на прощания: отступила на пару шагов, глянула на него скользящим, чуть усталым взглядом и сказала, что следующую встречу она сама назначит — выдалось, мол, много свободного времени. В её голосе не было ни капли непринуждённости, будто «свобода» эта имела совсем иную природу, чем можно было подумать. Когда девушка аппарировала, оставив после себя едва уловимый запах свежести, Уильям остался на месте ещё на минуту. Ветер шевелил ворот пальто, унося остатки её присутствия. Он устало провёл ладонью по лицу, чувствуя, как напряжение от разговора постепенно растворяется. Адриана всегда действовала на него странно — смесь опасности и ясности, будто после общения с ней мир казался на полтона резче, чем прежде, но при этом и предсказуемым. До полуночи было ещё далеко, а в желудке пустота тянула неприятным холодом. Обед и ужин он закономерно пропустил. Теперь же организм требовал простого: еды и немного покоя. Косая Аллея по вечерам напоминала старый фонарь, тускло горящий на ветру — жизнь в ней не угасала, но стала более мрачноватой. Несколько лавок ещё держали двери открытыми, из кафешек и ресторанов тянуло жареным мясом, специями и терпким запахом огневиски. Люди, вернувшиеся с работы, спешили по домам, переговариваясь коротко, без лишней жестикуляции. Всё это казалось Уильяму странно мирным после разговоров о бессмертии и разорванных душах бедных приютских мальчиков. Он прошёл по каменным плитам, остановился у небольшой кафешки с матовыми окнами. Над дверью висела вывеска «Дым и Корица». Ну и название. Тепло изнутри сразу окутало, приглушив шум улицы. В зале сидели всего пара человек — пожилой волшебник с газетой и молодая ведьма лет двадцати пяти, ковырявшая ложкой в чашке какао. Уильям выбрал место у окна. Заказал яблочный пирог и чай с бергамотом. Еду принесли на удивление быстро — горячая, простая, по-домашнему вкусная. Мысли, разумеется, вернулись к разговору с Адрианой. Мальчик, собравший свой «кружок по интересам», как она выразилась. Боялся смерти — стал бессмертным. Хотел быть выше других — стал чудовищем, единственным в своём роди, недосягаемым. Ирония в том, что страх смерти не спас его от гибели, просто растянул её на вечность мучительной агонии. Интересно, Риддл сам это понимает, или крестражи полностью отрезали источник любого беспокойства и он действительно считает себя по-настоящему бессмертным? «Хаос — это лестница». Вспомнилась старая фраза, услышанная когда-то в культовом сериале. Только не все умеют по ней подниматься. Одни срываются сразу, другие карабкаются дольше, но падают неизбежно. Лестница не ведёт к небесам — просто выше, чем ты стоял. И если ради этого приходится рушить всё вокруг, значит, весь смысл — не в высоте, а в падении других. Замкнутый круг. Мальчик Риддл, по сути, просто пошёл вверх, пока остальные стояли. Он не строил порядок — он воспользовался хаосом, чтобы стать центром вихря. Властолюбивые не боятся беспорядка: им нужен он, как почва для роста. Хаос даёт им шанс оправдать разрушение ради «цели», и в этом вся прелесть. Уильям откинулся на спинку стула, ощущая, как мысли становятся холоднее. Снаружи кто-то смеялся, звякнула витрина. Он сделал последний глоток чая, оставив на дне кружки тонкий осадок из пряных листьев. Щелчок пальцев — тихий, точный, почти будничный. Пространство дрогнуло, перенеся его прямо из ресторана, в котором он предварительно оставил оплату, и мгновение спустя парень уже стоял у границ школьных защит. Возвращение в школу всегда казалось чем-то вроде перехода из одного сна в другой, более сказочный.