Система Охоты

На глубине под руинами заброшенной церкви в зале Совета царила вязкая тишина — та, что предшествует великим катастрофам. Лишь шорох мантии Теотиуаканы и едва слышное скольжение золотых перьев по мрамору полу нарушали безмолвие. — Первая пятилетняя фаза завершена, — произнёс Франкенштейн, холодно и отчуждённо. — Испытания на детях проведены. Реакции зафиксированы. Сущность удерживает стабильную форму вблизи поля страха и упоминания. Подчинение сохраняется. Тенденции благоприятны. Он — как глина, из которой можно лепить всё, что пожелаем. — Как и следовало ожидать, — кивнул Хастур, стоя в отдалении. Его голос звучал не звуком, а эхом в сознании каждого. — Страх — лишь пряник. Для мощи нашего оружия требуется вера. — Прототип пригоден для преследования. Пока проверяли, на уровне детского восприятия, — добавила Моргана, играя пальцами с тонкой чёрной нитью, как паук с добычей. — Это всего лишь зародыш. Настоящее рождение — впереди. — Тульпа, — прошипел Альфа Джиннов. — Мысль, облечённая в форму. Страх, уплотнённый в певдоплоть. Этот Слендермен даже не оружие. Он — лишь инструмент прополки. — На самых слабых хватит, пора проводить тест пора на более сильных экземплярах — повторила Моргана. — На детях. Кто не может бороться — не может и лгать. Их страх — чист, а реакция — неподдельна. — А если он находит их… — Теотиуакана кивнула, — то найдёт и охотника. И мятежника. И лжепокорного. — Мы создаём новый порядок, — прогремел Альфа Вервольф. — Где страх — кнут, закон — коготь, а охота — наше право. — Пока он — лишь тень, — прошептала Теотиуакана, глядя в пламя факелов. — Но придёт день — и его заменит нечто более совершенное. Пока не стоит спешить. Мы создаём не просто ужас. Один провёл рукой по воздуху — между пальцев проскользнули крошечные искры. — У нас есть время. Пока Небеса и Ад неторопливо готовятся к своему апокалипсису. Когда они истекут кровью — мы уничтожим тех, кто уцелеет и останется в живых. — До Апокалипсиса ещё далеко, — произнёс Кроули, глядя в пустоту между свечами. — Но трещины уже ползут по стеклу мироздания. Мы видим их. — И мы не ускоряем приближение, — отозвался Франкенштейн. — Мы просто лишь готовим инструменты. Проверяем идеи. Обкатываем… оружие. — Пока Ад и Небеса смотрят друг на друга, — прорычал Альфа Вервольф, — мы расширяем арсенал. — Когда начнётся… — Один Всеотец постучал пальцем по столу, словно отсчитывая время. — Мы не будем вмешиваться. Мы подождём. Пусть режут друг друга. Пусть ослабнут. — И тогда, — проговорил Человек в Жёлтом, появляясь беззвучно, как всегда, — мы соберём осколки мира. Чтобы построить свой. — Думаю, настал час, — сказал Франкенштейн, выпрямляясь. Его голос был спокоен и хирургически точен. — Нам следует решить вопрос о разделе мира. — Ммм, — протянул Кроули, лениво откинувшись в кресле. — Мы, значит, делим шкуру неубитого медведя? — Лучше поделить её сейчас, чем потом вцепиться друг другу в глотки, — отозвался Хастур, не открывая рта. Его голос шептал изнутри черепа, как звук, доносящийся из забытой могилы. Кроули поднялся на ноги. Его глаза вспыхнули алым. — Тогда я беру весь мир. Повисла тишина, натянутая, как жилы. Кто-то резко вдохнул. Кто-то — напряг когти. — Ты с ума сошёл? — зарычал Альфа Вервольф. — Или просто хочешь, чтобы мы сожрали тебя прямо здесь? — Успокойся, — Кроули шагнул к центру. — Я не закончил. Я беру весь мир — не в под свою власть. Я не претендую на земли, мне не нужно владение. Я хочу право говорить со всеми. Свободу заключать сделки в любой точке планеты. Без ограничений. Без границ. Моргана прищурилась, словно вглядываясь сквозь него. — Ты отказываешься от своей доли? — Да, от своей доли в мире — отказываюсь. Но от своей резиденции в Штатах не отказываюсь. Моё место там, где пересекаются интересы. Всё остальное — делите как хотите. — Тогда десять частей, — кивнул Франкенштейн. — Мир — Я беру Европу и Британские острова, — прозвучал холодный голос Морганы. — И не смейте спорить. Эти земли помнят моё имя. — А мне — Скандинавия и Россия, — сказал Один, сверкая единственным глазом. — Холод, сталь — всё моё. — Пустыни и тени — мне, — прошептал Альфа Джиннов, его голос рассыпался пеплом. — Ближний Восток. Средняя Азия. — А я, — Теотиуакана подняла подбородок, — беру Южную Америку. Там мои пирамиды, моя кровь, моя земля. — Забираю Австралию и Океанию, — сказал Король Гоблинов, его губы растянулись в зубастой ухмылке. — Мелочь, конечно, но с характером. — Центральная и Южная Африка — моя, — прорычал Альфа Вервольф. — Эти места мне родные и по вкусу. Там охотятся по-настоящему. — Тогда Канада и Гренландия — за мной, — произнёс Франкенштейн. — Холод, изоляция, тишина. Мне подойдёт. — Центральная Америка, — сказала Калиостра. Мне вполне хватит и этого. — Я беру восточную часть Индокитая и половину Антарктиды, — заявил Альфа Вампир. — Поближе к огромному количеству питания. — Тогда мне остаётся запад Индокитая и остальное от южного льда, — тихо проговорил Хастур. — Меня это вполне  устроит. Все замолчали. Карта на столе пульсировала, как сердце зверя. — Теперь — Америка, — произнёс Франкенштейн, вновь поднимаясь. — Сердце будущих владений. Сфера над столом изменилась: глобус сжался, выделив только США. Штаты разошлись тонкими нитями, словно ткань, которую собирались кроить. — Одиннадцать кусков, — хрипло выдохнул Альфа Вервольф. — Уж больно удобно их делить. — Поделим по ровному, — пробормотала Теотиуакана. — Как на жертвенном алтаре. — Давайте без лирики, — отрезала Моргана. — У каждого будет своя вотчина. Силы, ресурсы, влияние. Всё, как положено. Первым заговорил Один. Он не просил, не требовал — просто указал. На Аляску. — Там, где кости земли остались чистыми. Где холод стерилизует время. Там я и останусь. И никто не возразил. Альфа Вервольф встал, хищно растягивая улыбку: — Юг и сердце страны пахнут потом и кровью. Заберу Техас. Нью-Мексико. Арканзас. Оклахому. Джинн, ухмыльнулся: — Заберём Калифорнию, Неваду, Орегон. Калиостра поднял голову — глаза, как застеклённая ртуть. — Мне — горы. Пустые долины. Пространство между молчанием и знанием. Монтана, Юта, Вайоминг, Айдахо. Никто не спорил. Там алхимия сочится из трещин, а воздух шепчет формулы из доисторических времён. Альфа вампир не спрашивал. Он просто посмотрел — и Флорида, Луизиана, Джорджия, Алабама, Миссисипи стали его. — Я знаю эти места. Влажные ночи. Страсть. Болота и старые веранды. Там кровь вкуснее. Он уже знал, где будут стоять его особняки, и как будет звучать джаз под завывание проклятых. Франкенштейн, с ухмылкой хирурга, провёл линию через равнины. — Дайте мне Иллинойс, Айову, Миссури, Небраску, Канзас. Я их сшью заново. Моргана вдыхала северный ветер. — Я возьму штаты, где леса холодны, а озёра глубоки и молчат. Вашингтон. Миннесота. Висконсин. Дакоты. Это было царство вечных ритуалов, покрытых инеем алтарей и ведьминых шепотов под вуалью северного сияния. Кроули откинулся в кресле, лениво вращая бокал. — Я хочу только восток. Густонаселённый, грешный, шумный. Нью-Йорк, Коннектикут, Вермонт, Род-Айленд, Мэн, Нью-Гэмпшир, Массачусетс. Кто-то хмыкнул — слишком малый кусок. Но все знали: он выбрал место, где сделки кипят, где жизни продаются. Теотиуакана выбрала разломы и древние плоскогорья. — Я возьму Аризону, Колорадо, Кентукки, Индиану, Мичиган. Здесь духи спят неглубоко, и люди забыли свои жертвенники. Я напомню им. Её голос был как пыль веков — оседающая на души, пока те не вспомнят, кого они забыли. Король гоблинов лишь прошептал: — Я люблю жить под землёй. Где шахты. Где тоннели. Где старые кладбища живут в корнях деревьев. Северная Каролина, Южная, Теннесси, Виргиния, Западная Виргиния, Мэриленд и Делавэр стали его паутиной. Он будет править внизу, но влиять наверху. И, наконец, выбрал он. Человек в Жёлтом. Хастур. Он подошёл к карте, не касаясь её. Лишь взглядом провёл по Огайо, Пенсильвании, Нью-Джерси. — Мне достаточно, чтобы говорить из радиоприёмников. Чтобы рябь на экране — была знаком. Чтобы дети спрашивали родителей, кто это шепчет за стенкой. Этого мне хватит. И с этими словами мрак стал плотнее, и карта чуть потускнела в области, куда он смотрел. Так Совет завершил делёж. Пять лет. Пять лет скрытых ударов, отравленных слов и приглушённых криков. Пять лет покушений, интриг, ненависти, столь древней, что сама кровь в жилах вспоминала войну. Пять лет, в которых никто не уступал, лишь улыбался, скаля зубы. Но теперь всё решено. Мир — разрезан, как туша жертвенного зверя. Каждому — по куску, каждому — по клыку. И только тишина знает, чего это стоило. Равенства не было. Баланса — тоже. Но каждый получил то, что хотел. Карта замерла. Одиннадцать осколков сияли разными цветами. — Поделено, — сказал Франкенштейн. — Да начнётся подготовка. И тут замерли все. Гоблин-Король, шмыгнув носом, зашевелился. — У нашей игрушки появился соперник. Взоры повернулись к столу, но уже заговорил Альфа Джиннов, его голос шёл, как дыхание: — Кто-то вышел на него… раньше срока. — Невозможно, — рыкнул Вервольф. Но ведьма Моргана уже прикрыла глаза. — Медиум. Юный. Её взор заражен обликом тульпы. Она увидела его. — И ещё кто-то, — вмешался наконец Кроули, прервав себя на полуслове. — Ха… ну надо же… Он поднял глаза, сверкающие озорством и тревогой. — Один из… детей Азазеля. Молчание стало свинцовым. — Он сам на него вышел? — спросил Виктор, хрипло. — Нет, тульпа… — Кроули выдохнул. — Не охотится на него. Он ищет лишь её взгляд. Но он ещё не знает, что охота идет уже за ним. — Это совпадение, — выдохнул Франкенштейн, но даже он звучал неуверенно. — Статистическая аномалия. — Это возможность, — поправил его Хастур, сдерживая мрак в голосе, словно удерживал за поводок зверя, что бился под плащом. — Кто ещё, если не начать с дитя демона, он станет достойной целью? Кто ещё покажет, на что способен наш охотник будущего? — Убийство дитя Азазеля вызовет цепную реакцию, — пробормотал Один. — Нас могут заметить. — Если смогут», — усмехнулся Кроули — мы спишем это на неполадки в аду. Пусть думают, что это их же шестерёнки закусило. Я пошлю своего демона, он возьмет на себя вину. — Мальчишка силён, — отозвался Альфа Вервольф. — Я чувствую его запах. Охотничий инстинкт в нём уже созрел. Он уже знает, кем станет. Он может повредить нашему эксперименту. — Ну и пусть, — твёрдо сказала Моргана. — Пусть его кровь впитается в землю. Пусть он борется. Это будет истинная проверка. — Медленно, — вмешалась Теотиуакана. — Не разрывайте нить. Мы должны видеть. Изучать. Наблюдать за всем: страхом, яростью, сопротивлением. Мы не тренируем пса. Мы создаём пастыря смерти. — Тогда я согласен, — произнёс Франкенштейн. — Да будет бой. Полевое испытание. Без купюр. Все повернулись к Хастуру. Он молчал долго, и в зале вновь повисла тьма. — Согласен, — произнёс он наконец, как бы сквозь завесу. — Пусть попробует дичь что может укусить в ответ. Первый из многих. Искусственный инстинкт, подпитанный мыслью. Не бог. Не демон. И не человек. Он приподнял руку, и между пальцев его вспыхнуло пятно, словно от гниения на ткани мира. — Тульпа номер один. Субъект: Слендер. Да испытает свою суть. Внесите изменение в легенду, он убивает того кого увидел и и всех кто находится рядом с жертвой. Кроули тихо свистнул, по-своему восхищённый. — Ну что ж, джентльмены… и леди, боги и монстры. Пора смотреть, как наше убожество играет с огнём. А ребёнок Азазеля… пусть сам решит, кто он — жертва или хищник. —— Отступление Азазель Они вновь сошлись — как всегда, в круг. Совет Сил. Звучит грозно. В устах — слова о могуществе, грядущем Апокалипсисе в сердцах — жажда власти. Но это лишь слова — детский лепет. Они возводят замки из пепла, играют в зодчих мироздания. Дети - в масках чудовищ, в одеждах богов. Мир для них — шахматная доска. Мои дети — фигуры. Страх — инструмент, будто можно укротить бытие, посадив в землю семя ужаса. Глупцы. Власть — не цель. Власть — следствие. Она приходит не к тем, кто желает её, а к тем, в ком уже пульсирует Сила. И в этом мире нет никого более достойного, чем сам Люцифер. Мальчик. Эрик. Один из моих. Я не шептал ему сны, не направлял, не обучал. Я просто инициировал. И отошёл. Он сам нашёл путь. Прибился к охотникам. Изгнал Рану — без долгого  обучения и  тренировок. Будто искра уже жила в его крови. Он как то может понять, что перед ним демон через контакт, возможно контактный медиум. Владеет телекинезом. Какой перспективный парень. Надо будет внимательно к нему приглядеться. А теперь Совет решает испытать его — своей игрушкой. Слендером. Призрачной тварью, слепленной из страха и суеверий. Они хотят, чтобы это дало им ответ. Показало, им возможности их игрушки. Как дети, что устраивают битвы между насекомыми, чтобы посмотреть, кто сильнее и кто выживет. Не ведая, что иногда один скорпион может вылезть из террариума… и начать жалить  их, особенно если помочь чуть-чуть. Я не сержусь на их вмешательство. Гнев — удел тех, кто ждёт покорности. И мне не нужны слабые варианты. Я лишь наблюдаю кто из них выживет. Пусть думают, что управляют. Но они не поняли самого главного: Это не они испытывают Эрика. Это я испытываю сосуд. Если он не выйдет на их след — я сам подведу его. Если упадёт — чуть-чуть поддержу. Если начнёт убивать — буду рядом и буду наблюдать. Когда Совет падёт, никто не вспомнит их имён. Потому что миру не нужны пастыри. Миру нужен один дар: Свобода Люцифера. И ещё одна лошадка мчится к финишу в Нью-Йорке. И её всадник — человек, выковывающий будущего претендента. Джон Винчестер. Солдат без войны. Муж без жены. Отец с кровавой зарубкой в сердце. Вторые сутки не спит. Сидит в дешевом мотеле, окружённый картами, вырезками, оружием, будто из хаоса можно сложить ответ. Я слежу за ним. Всегда. Он ищет — не ради покоя. Не ради справедливости. Из ярости. Чистой, как лезвие в горле. Он записывает имена. Сопоставляет исчезновения. Вглядывается в газетные строки, где никто, кроме него, не видит наше дыхание. Двое детей должны были встретиться. Так было задумано. Так тянулись нити. Но я решил — пока рано. Слишком рано. Их пламя ещё не готово встретиться в одном пламени. Поэтому я оставил след. Маленький. Почти незаметный. Как забытый голос в пустом коридоре. Как отпечаток руки на запотевшем стекле. И Джон пошёл за мной. Конечно, пошёл. Охота на меня — это всегда было его слабостью. И он ближе, чем думает. Но я не спешу. И не мешаю. Пусть идёт по следу, что я оставил. Пусть собирает пепел и кровь. Его путь — не ошибка. Это закалка. Я рад его упорству. Рад ярости. Он — как блоха. Зудящая под кожей. Он воображает, что может изменить исход. Верит, будто мстит. Думает, что тренирует сына стать охотником. А на самом деле — куёт сосуд. Жестокость. Недоверие. Холод. Он вбивает в Сэма семена, которые однажды вспыхнут пламенем. Он не понимает, кого растит. Иногда мешает, да. Влезает, где не следует. Но не стоит смахивать его со стола. Пока что — он полезен. До тех пор, пока мальчик не станет тем, кем должен, я позволю Джону увидеть, что он создал. Пусть ищет. Пусть учит. Пусть грезит местью. Когда настанет час, они все увидят мой успех. Не потому, что проиграли. А потому, что сами выбрали этот путь. Памела. Отступление. Голос Бобби был напряжённым. Никаких объяснений. Только просьба, в которой чувствовалось: ситуация — не рядовая. И что бы там ни случилось — он позвонил мне. Я не задавала лишних вопросов. Просто закрыла тетрадь, допила остывший чай и пошла собираться. Когда я приехала, воздух был натянут, как струна. Джоди встретила меня взглядом, в котором смешались настороженность и что-то почти агрессивное. Сцена ревности. Я поняла: между нами не будет дружбы.  Глаза в глаза. Ни шагу назад. Потом мы обе чуть улыбнулись. Просто так — из вежливости, не более. Лес. Я сижу на земле, чувствую, как прохлада просачивается сквозь джинсы. Закрываю глаза. Вдох. Выдох. Поток. Эрик напротив — руки в моих, его энергия — надёжный якорь. Какой бы он ни был, но рядом с ним легче. И вдруг — образ. Слишком высокий силуэт, неестественные движения. Не демон. Не призрак. Нечто… сформированное. Придуманное. — Тульпа, — прошептала я. — Мыслеформа. Чей-то страх, ставший плотью. На следующий день Эрик закупил техникой для интернета. Мы вместе сидим рядом за компьютером. Нашли руну концентраций, фото образа. Мы копаемся на чёртовом сайте, как археологи в проклятом кургане. Эрик пытается докопаться до владельца. Но всё — пусто. После идем на свидание на которое я пригласила его, но перед этим закупаем одежду поярче. Потому что хочется выити из этой серости. Мы пошли на свидание  в Cheers. Мой любимый бар — немного ржавый, немного прокуренный, но родной. Мы танцевали, как чёрт знает кто, крутились под старые хиты, я пила коктейль с ананасом, он — пиво, и всё казалось лёгким. Лёгким и настоящим. После этого партии в бильярд. Этот парень у стойки… Слишком пьяный, злой. Начал лезть ко мне. Слова — как плевки. Эрик пытался увести меня, но тот попытался ударить. И он взорвался. Не просто ударил — защитил. Меня. Громко, яростно, неправильно… но круто. Мы выбежали в ночь, как герои плохого фильма. Адреналин бил в виски, каблуки стучали по асфальту. Я не помню, кто первый взял руку другого. Но наши пальцы переплелись. И тут — всё меняется. Внезапно. Без предупреждения. Воздух становится… не таким. Холоднее. Тише. Гуще. Я поворачиваю голову — и вижу Его. Он стоит там, где должна быть тень от рекламного щита. Слишком высокий. Слишком неподвижный. Как вырезанный кусок ночи. Нет лица. Но я чувствую взгляд — на себе, под кожей, внутри черепа. Пульс стучит в горле. Всё тело знает: это Он. — Эрик, — шепчу, едва хватает дыхания. — Он тут. Эрик оборачивается. Но уже поздно. Тень пустая. Ночь снова просто ночь. Он ушёл. Или затаился.