Буду для тебя кем захочешь

Розовый пузырь жевательной резинки звонко лопнул и повис ошмётками на пухлых губах. Бан Чан собрал его зубами и продолжил жевать. Он ждал у главного входа, прислонившись к зданию университета в своей фирменной расслабленной позе — поставив одну ногу на кирпичную стену. Платиновые волосы, коротко стриженные сзади и буйно вьющиеся спереди, слегка взъерошились на утреннем ветру и выглядели дерзко. Обтягивающий лонгслив расцветки тай-дай, широкие джинсы с массивными цепями, крупные ботинки — всё в его образе кричало «Rock Star», хотя он был просто третьекурсником инженерного факультета.  Заметив приближающихся друзей, он преувеличенно раскланялся. — О, моя дворцовая свита прибыла! Чонин-менестрель, Сынмин-призрак, и я… ваш обаятельный король, — он погладил цепочки на шее, будто они символизировали его принадлежность к монаршей семье.  Сынмин в чёрном худи с надписью «Error 404» бросил в него короткий взгляд. Осуждал.  Его пальцы с пластырями «WASD» быстро задвигались по сенсорному экрану телефона, будто Чана здесь и не было. Чёрные волосы ловили солнечные лучи и отсвечивали фиолетовым оттенком, придавая этому молчуну нечто инопланетное.  Чонин подошёл следом. Его тёмно-каштановая чёлка была аккуратно зачёсана на правый пробор и заправлена за уши — видимо, мама постаралась. Серый костюм на несколько размеров больше делал его совсем крохотным птенцом в рыцарских доспехах. Но один рукав пиджака был закатан, открывая тонкий серебряный браслет — единственный намёк на бунтарство.  — Чан, ты выглядишь как… — он запнулся, когда Чан поднял бровь, — как подтанцовка из клипа Backstreet Boys. В таком в университет пускают? — сказал он и сразу же прикрыл рот рукой, будто извиняясь за свою дерзость.  Чан знал себе цену — и заставлял других платить по его счетам. Он провёл рукой по своим платиновым волнам, делая преувеличенно задумчивое лицо.  — Хм, Backstreet Boys, — он нагнулся до его уровня, прищурившись. — Во-первых, малыш, это называется винтажный шик. Во-вторых… — Чан внезапно схватил Чонина за подбородок, повернул его лицо к воображаемым камерам, — если бы я снимался в клипах, они бы брали «Оскар» за лучшие костюмы. Ты просто пока даже не «бронза» в мире моды.  Сынмин фыркнул, не отрываясь от телефона:  — Моды? Ты в прошлом месяце две недели ходил с ценником на джинсах.  — ЭТО БЫЛ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЗАМЫСЕЛ! — Чан вперился в него взглядом, тот даже не пошевелился. Руки резко взмыли в направлении Сынмина. — Я создавал образ «заброшенного манекена из магазина 90-х». Это постмодернизм, детка!  Чонин рассмеялся. Его смех был таким же звонким, как браслеты на руке Чана. — Ладно, ладно, — он поднял руки в знак капитуляции, — ты не подтанцовка. Ты… Ник Картер. Или кто у них там самым красавчиком был…  — Ну наконец-то признал, — Чан снисходительно поправил свою кофту.  Сынмин вытащил из рюкзака и протянул каждому по банке колы.  — Ты же знаешь, что я не пью сладкое? — фыркнул Бан Чан, забирая подношение.  — Врун. Вчера на стриме ты хлестал red bull, — парировал Сынмин, открывая со звучным «пшшшик» свою колу и направляясь ко входу в университет.  Чан шёл за ним, продолжая закатывать глаза с преувеличенным драматизмом. Но главный зритель этого не видел — он одной рукой уже набирал что-то в телефоне. Поэтому широким движением, отработанным до автоматизма за годы дружбы, Чан схватил Чонина в охапку и начал трясти, как грушу.  — Смотрите-ка! Наш малыш теперь студент! — его голос звенел от искренней радости, смешанной с привычкой к театральности. — Скоро воздыхатели за тобой толпами бегать будут. Особенно когда узнают, какой потрясающий у тебя голос.  Чонин, покраснев до корней волос, пытался вырваться, но Чан только крепче прижал его, одной рукой устроив нечто среднее между медвежьими объятиями и удушающим приёмом.  — Оставь его, — наконец оторвался от телефона Сынмин. — А то задохнётся раньше, чем «поклонники» оценят его талант.  — Ты просто ревнуешь, что я его люблю больше, — парировал Чан, но ослабил хватку, позволив Чонину глотнуть воздуха.  Чонин вырвался, про себя благодаря небеса и вместительные лёгкие. Сынмин незаметно подставил ногу, и Чан запнулся, но уже следующим шагом ловко восстановил равновесие. — Эй! Ты что, с утра уже в режиме «ассасин»?  Тот лишь ухмыльнулся:  — Разминка.  Чан только недовольно фыркнул и поправил свой съехавший лонгслив. И Чонин вдруг заметил, что одна складка на груди всё же осталась.  — Это… пирсинг? В соске, — Чонин вскинул брови. — Ты только сейчас увидел? Я его ещё в июле сделал… — возмутился Чан.  Сынмин хлебнул колы и вставил:  — Он тогда орал как…  — Заткнись. Это никому не интересно, — Чан попытался зажать ему рот ладонью, но Сынмин ловко увернулся.  — Я для вас стараюсь, стараюсь. И где твоя благодарность, Сынмо? — с этими словами он достал из кармана джинсов три чуть помятых плотных билета. — После официальной части — на вечеринку в «Гараже». Пропустите — убью.  Когда они уже подходили к двери университета, Чонину неожиданно показалось, что за ним кто-то наблюдает. Он обернулся, но увидел лишь дымок сигареты за углом здания. 

***

Внутренний двор университета представлял собой площадь, с трёх сторон окружённую достаточно древними, по меркам учеников, зданиями из красного кирпича. Осеннее солнце мягко освещало разношёрстную толпу, собравшуюся на торжественное празднование нового учебного года. Преподаватели в строгих костюмах выстроились на временной сцене, сооружённой из деревянных поддонов и задрапированной тёмно-синей тканью. Студенты всех курсов перемешались в оживленной толчее: первокурсники в наглаженных рубашках теснились ближе к сцене, старшекурсники в вызывающих нарядах устроились на ступенях главного корпуса.  Когда на сцену вышел Чонин, стало заметно, как его строгая школьная форма контрастирует с яркими образами других выступающих. Он нервно перебирал собственный манжет. В последних рядах Чан, развалившись на ступеньках, делал ему ободряющие, но ехидные гримасы. Сынмин на мгновение оторвался от телефона, поднял голову, кивнул и обратно провалился в смартфон. Первые аккорды «Ave Maria» прозвучали неожиданно громко в утреннем воздухе. Чонин закрыл глаза и запел. Его голос, кристально чистый и проникновенный, заполнил всю площадь.  Декан факультета менеджмента, сухопарый мужчина с седыми бакенбардами, вытащил из кармана белоснежный платок и промокнул глаза. Ректор, массивный мужчина с густым басом, одобрительно кивал в такт, его лицо выражало редкое для него умиротворение. Когда последняя нота замерла, Чонин открыл глаза и увидел, как аплодирует деканат. Из толпы обучающихся его выступление заметили только друзья. Как обычно невозмутимый Сынмин кинул быстрый взгляд на сцену и поднял большой палец вверх — его высшая форма одобрения.  По привычке раскланявшись, Чонин поспешно спустился по ступенькам сцены, всё ещё ощущая дрожь в коленях от выступления. Спел хорошо, чисто. Но, кажется, это не тот жанр что котируется у большей части аудитории. Он потёр свои ладони и посмотрел — они были влажными. Чонин не заметил, что навстречу ему поднималась группа танцоров, пока не столкнулся плечом с кем-то твёрдым. Он отшатнулся и поднял глаза. Над ним стоял высокий парень в вызывающе небрежном образе. Широкие джинсы едва держались на бёдрах, обнажая острые треугольники выступающих косточек и белую полоску нижнего белья. Облегающая бежевая майка подчеркивала рельефный торс, а сверху была накинута замшевая жилетка с бахромой. Алую повязку, перехватывающую густые чёрные волосы, он носил как корону. Множество украшений — цепочки, кольца, серьга-крест в ухе — звенели при каждом движении. От него пахло дорогим парфюмом с горьковатыми нотами, смешанным с лёгким запахом табака. Его взгляд скользнул по Чонину — быстрый, оценивающий — но он даже не замедлил шаг, будто столкновение было незначительным недоразумением. Чонин пробормотал извинение, но парень уже прошёл мимо, не удостоив его ответом.  Он спустился в толпу первокурсников, но почему-то не двинулся в сторону своих друзей, остался, наблюдая за происходящим на сцене.  У микрофона ректор вдохновенно вещал о чести и достоинстве университета. Прямо за ним стояла та самая группа танцоров, хихикая над какой-то смешной шуткой и ударяя друг друга по бёдрам. Очевидно, это было интереснее, чем слова ректора. Глаза Чонина выцепили контраст: только один из танцоров действительно выделялся своим сценическим образом — тот парень, с которым он столкнулся плечами. Остальные танцоры в одинаковых тёмных штанах и футболках казались случайно проходившей кучкой разнорабочих — блёклым серым фоном для яркого пятна. — Поздравляю, теперь ты золотой мальчик деканата, — преувеличенно важно сказал Чан, подходя и хлопая его по плечу. Сынмин молча встал слева от Чонина, его внимание лишь на секунду переключилось на сцену, где начиналось новое выступление, и вернулось в телефон.  — Золотой мальчик? О, нет. Достаточно классики, — Чонин закатил глаза. — Я пришёл сюда надругаться над ней. Инди, транс, панк-рок, трэп, регги… что угодно. Что ты захочешь, Чан.  — М-м-м, — протянул Чан. — Звучит как секс. Эх, надеюсь, у нашего трио будут фанаты помоложе ректора.  Гулкий бит разорвал воздух, и на передний план сцены вышел тот самый парень в красной повязке и украшениях. Его движения были такими разными — то резкими, показывая полный контроль над мышцами, то плавными, как струящаяся ткань — но невероятно органично складывались в единый узнаваемый стиль. Его тело будто существовало вне законов физики. Он танцевал настолько откровенно, что казалось это вызов всей официальности церемонии. Он провёл рукой по обнажённой полоске живота, медленно, будто раздеваясь перед публикой, затем закусил медальон, болтавшийся на шее — и всё это время его тёмные глаза были прикованы к толпе. К каждому и ни к кому. Он мастерски держал взгляды аудитории. Казалось, что он танцует для одного конкретного человека — для тебя, а не раздаёт искусство «со скидкой 30%». Его взгляд был откровенным, пухлые губы влажными, а позы, честно признаться, смелыми. Он не стесняясь отправлял по своему телу волну за волной. И каждая следующая была горячее предыдущей. Чонин готов был поклясться что сам чувствует жар, исходящий от этого парня.  — Боже, да он просто трётся об сцену! Это же не стриптиз-клуб! — надменно фыркнул Чан, скрещивая руки на груди. Его брови почти исчезли под платиновой чёлкой от возмущения.  Сынмин, напротив, слегка наклонил голову, анализируя движения.  — Техника хорошая, — заметил он. И наверное, был единственным, кто оценил сложность элементов за вызывающей манерой.  — Кто это? — не отрывая взгляда от сцены, спросил Чонин.  — Хван Хёнджин, — скривился Чан, будто хлебнув кислого молока. — Танцоры тут местные короли, им всё сходит с рук. Администрация закрывает глаза на их выходки, потому что они привозят университету призы со всех этих модных конкурсов.  Сынмин кивнул, не отрывая глаз от сцены:  — В прошлом году их группа взяла гран-при в Сеуле. Хван — их солист. Неплохо для непрофильного универа.  Чонин молча наблюдал, как Хёнджин завершал танец эффектным движением — резко откинул голову назад, пластичные руки взметнулись вслед за волосами, цепочка на шее блеснула в солнечных лучах, и он рухнул на сцену, не жалея своего тела.  На краю сцены ректор хмурился. Его широкие чёрные брови сдвинулись. Но когда танец закончился, он всё же начал аплодировать — талант есть талант, даже в таком вызывающем исполнении. На сцене Хёнджин принимал шквал аплодисментов улыбаясь и маша рукой будто все выкрики и хлопки предназначались ему одному. Возможно, так оно и было. Наслаждаясь моментом, он медленно облизал малиновые губы. Чонин почувствовал, как кровь приливает к лицу.  Чан громко вздохнул и схватил друзей за плечи:  — Всё, малыши, посмотрели контент «18+» и пошли отсюда. Покажу вам свою общагу.  Чонин чувствовал, как горят его уши. Он никогда не видел такой свободы, такой откровенности в движениях. В его строго регламентированном мире классической музыки и пиджаков не было места такому — и от этого становилось одновременно неуютно и любопытно.

***

Чан распахнул дверь своей комнаты и театрально широким жестом пригласил:  — Входите, смертные, в обитель гения!  На первый взгляд, комната казалась удивительно аккуратной для творческого человека: на идеально убранном столе открыт ноутбук со звуковым редактором, на стене над заправленной кроватью висит гитара, а вот на втором спальном месте… гора разномастных проводов и аппаратуры.  — Не обращайте внимания, мне пока нового соседа не подселили, — Чан небрежно прошёлся пальцами по невидимым клавишам в воздухе, а потом сгрёб оборудование на одну сторону кровати, приглашая гостей присесть.  — То есть, можно жить у тебя? — спросил Чонин, садясь на кровать и подбирая под себя ноги. Он оглядел плакаты на стенах — в основном вырезки из музыкальных журналов и фото легенд рока. В это время Сынмин направился к ноутбуку и уже начал что-то набирать. — Эм… — Чан замялся. — Прости малыш, не тебе. У меня другие планы.  — Во́да, — резюмировал из-за компьютера Сынмин.  — Тебе есть кого водить? — с совершенно детским любопытством прошептал Чонин, вскинув брови. — Сынмо, — Чан посмотрел на него почти обиженно. — Давай не будем в игру, в которую ты не умеешь? — и, быстро хлопнув в ладоши, сменил тему: — Значит так, малыши, теперь, когда будущие звёзды всех актовых залов снова в сборе… новости: ректор разрешил нам занимать местную студию для наших творческих страданий!  Чан довольно вскинул руки и обвёл взглядом друзей, ожидая реакции.  — Уже сочинил бит, — Сынмин нажал на кнопку, и из колонок полился ритм, похожий на динамичную пульсацию артерий.  — Ты серьёзно? Договорился о студии? — спросил Чонин, не в силах скрыть лёгкое волнение.  Чан ухмыльнулся. — После шести вечера и вход только для трёх избранных. Университету нужны таланты, а мы, — он ткнул пальцем в каждого, — и есть эти таланты.  — Если Чонин не струсит, — Сынмин как всегда был точен в своих формулировках. — Я не… — начал Чонин и почувствовал, как кончики ушей предательски запылали.  — Ладно, — перебил Чан и целеустремлённо зашагал к шкафу с одеждой, — к делу. Вечером вечеринка в «Гараже». Все будут, — он оценивающе оглядел Чонина. — Но тебе, малыш, в этом, — он указал на пиджак Чонина и следующим движением кисти будто смахнул его с глаз долой, — точно нечего делать.  Сынмин кивнул:  — Выглядишь как ассистент профессора. — У меня ничего другого нет с собой, — вздохнул Чонин.  Чан уже порылся в шкафу и вытащил чёрную майку и джинсовку.   — Вот, мне уже маленькие, — Чан ткнул в свой бицепс. — А тебе подойдет. Хоть немного приведёт тебя в человеческий вид. Надень это и сними свой дедовской пиджак.  — А что там… будет? — спросил Чонин, разглядывая подарок.  Чан прыгнул на свою кровать и растянулся, закинув руки за голову.   — Музыка, танцы, взрослая жизнь, — он зловеще ухмыльнулся. — Всё, чего нет на этих унылых линейках.  — И Чан, наверное, будет красоваться перед первокурсницами, — добавил Сынмин. — Ага, а ты будешь богом забыт. Сидеть в углу и ковыряться в телефоне — твой максимум, — огрызнулся Чан, швыряя в него подушкой, и тут же переключился на Чонина: — Ну что, золотой мальчик, готов к настоящему университету? 

***

Клуб «Гараж» светился неоновыми огнями. Музыка внутри грохотала так, что дрожали не только стёкла, но и стены. Чонин, зажатый между Чаном и Сынмином у барной стойки, хлебнул свой первый в жизни коктейль — огонь с привкусом цитруса. Он звучно втянул в себя воздух, пытаясь потушить пламя во рту. — Так как, малыш, уже чувствуешь себя бунтарём? — крикнул Чан ему в ухо, хлопая его по спине. — Если бунт — это то, что у меня теперь в горле горит, то да! — отозвался Чонин, морщась и вдыхая собственные слёзы. Сынмин, сидевший на барном стуле и методично уничтожающий пачку чипсов, поднял на него взгляд: — Ты хотя бы понимаешь, что в этом напитке? — Сок? — неуверенно предположил Чонин. Чан закатил глаза. — Боже, ну точно, ты ещё ребёнок. Ладно, сегодня я твой личный дегустатор, — он выхватил у него стакан и сделал глоток. — О, лайм, гренадин… и, кажется, тебя просто хотят уложить на пол с первого бокала. Йени, ты понравился бармену? — Эээ… что?! Я? Не знаю, — смутился Чонин. Сынмин протянул ему свою воду: — Пей. Или умрёшь. Чонин послушно взял открытую бутылку, но его внимание привлекли вспышки на противоположном конце танцпола. Одна, другая, третья — настойчивые и яркие, бившие в одну точку на втором этаже. Фотограф выхватывал из темноты свою цель. Хван Хёнджин. Он стоял у перил, будто не замечая ни фотографа, ни его крупного софтбокса. Вельветовый костюм в цвете «Барби» при каждом щелчке затвора вспыхивал ядовито-сладким пятном, а прозрачные очки на мгновение превращались в два слепящих малиновых блика. Цепочки с сердечками отбрасывали короткие искорки, пританцовывая на камеру. Но сам Хёнджин не позировал. Он даже не смотрел в объектив — его взгляд, томный и расслабленный, блуждал где-то поверх голов, будто весь этот шумный клуб с его вспышками и музыкой был лишь фоном для его частной скуки. Он облокотился на перила, безучастный к упрямым попыткам поймать хоть толику его внимания человека с камерой. Его взгляд коротко упал на сцену, прокатился по танцполу, задержался на баре. Что конкретно привлекло его внимание у барной стойки с такого расстояния Чонину понять было сложно. «Хён-джин», — про себя произнес Чонин, перекатывая два слога на языке. Звучало как-то… приятно-розово. Позади Хвана появился высокий парень в чёрной водолазке, с массивными цепями на шее. Он что-то сказал Хёнджину, протягивая ему коктейль. Чонин видел, как его губы сжались, взгляд стал напряжённым, почти колючим. Но Хёнджин? В ответ он лишь лениво улыбнулся, медленно повернув к нему голову, и поменял позу, привалившись к перилам. Сам коктейль был проигнорирован. Из кармана появилась пачка, затем — тонкая сигарета, вкрученная между пальцев. Одна лёгкая затяжка, и он передал её парню — небрежно, снисходительно, будто давая последний шанс. Тот взял, но не закурил — просто стряхнул пепел себе под ноги и зажал в пальцах фильтр. Видимо соглашаясь с ролью пепельницы. Хёнджин чуть подался вперёд. Взял его за подбородок. И поцеловал. Нежно? Нет. Властно. Развязно. По-собственнически. Будто утверждая силу. Чонин замер, чувствуя как лицо залило тем же розовым, что и костюм Хвана. Его пальцы сжали бутылку так сильно, что пластик хрустнул. Вода выплеснулась на руку и намочила край джинсовки, что дал ему Чан. — Блин… — автоматически произнес Чонин. — Эй, малыш, дыши! — Чан потрепал его за плечо. — Куда ты там пялишься? Чонин резко отвернулся, но было поздно. Чан проследил за его взглядом, заметил Хёнджина и присвистнул. — О-о-о, так вот куда ты смотришь! Ну конечно, тут же прима-балерина, — фыркнул он. Сынмин взглянул вверх, потом на Чонина: — Не стоит. Чонин коротко прочистил горло. — Что не стоит? — Заглядываться туда, — Сонмин сделал едва заметное движение подбородком в сторону второго этажа. — Оно того не стоит. — Я не… ничего… — от смущения Чонин не мог подобрать слов в своё оправдание. Он почувствовал, как уши не просто горят, их покалывает от собственного вранья. Чан рассмеялся: — Да ладно, пусть посмотрит. Может, научится хоть чему-то полезному. Но Чонин уже не слушал. Он снова смотрел наверх. Хёнджин отпустил того парня и вернулся к флегматичному наблюдению за танцполом и баром, мягко обхватив губами сигарету. Парень в водолазке отошёл назад, тыльной стороной ладони провёл по губам. Движение было резким, словно оскорблённым, но шаги — медленными, будто он боялся сойти с орбиты розовой планеты. Глядя на эту сцену, Чонин с досадой осознал, что чувствует вовсе не отвращение или смущение, а постыдную зависть. Он завидовал возможности быть таким: ярким, абсолютно уверенным, примагничивающим всеобщее внимание и выдерживающим его. Хван Хёнджин был не тем, кого замечают или нет. Он был тем, на кого смотрят. И эта разница была огромной, как пропасть между первым и вторым этажом, на краю которой он сейчас стоял.