Буду для тебя кем захочешь

Удар. Ещё удар. Дверь сотрясалась под мощным кулаком Чана. Звон цепей на его кожаных штанах вторил этому настойчивому ритму. — Открывай, сучёныш! — Чан долбил в дверь Чонина будто молотом Тора. — Его нет? — не отрываясь от игры в смартфоне, предположил Сынмин. — А где он по-твоему?! В спортзале?! — Чан рванул дверную ручку, будто пытался вырвать её вместе с замком. Дверь содрогнулась и тихо щёлкнула, приоткрываясь. На пороге стояла бледная тень Чонина — в одних джинсах, со слипшимися волосами. Его глаза были красными и опухшими. — Сдох, — констатировал Сынмин, оторвавшись от экрана и осмотрев друга с ног до головы. Чонин прищурился, будто свет в коридоре резал его воспалённые глаза: — Откуда вы… здесь? — Чисун позвонил… обрисовал ситуацию. В общих чертах, — Чан посмотрел ему в глаза. — Он волнуется. — И мы, — добавил Сынмин. Чан переступил порог без приглашения, легко оттесняя плечом Чонина — тонкий лист. — Спасибо за гостеприимство, — сказал Чан, проходя вглубь квартиры и осматриваясь, — чай можешь не наливать. Сынмо, сделаешь? Сынмин скользнул внутрь следом и сразу направился на кухню. — Выглядишь паршивее некуда, — Чан поднял с пола разряженный телефон Чонина, нашёл зарядку среди хаоса, подключил к розетке. Помолчал, глядя как дисплей довольно загорелся. Перевёл взгляд на Чонина. Тот неловко стоял посреди собственной комнаты, скорее как гость, и смотрел куда-то в сторону, избегая пристального взгляда Чана. — Через пять часов нужно быть в Лофте. Сможешь? — М, — качнул головой Чонин. — Не похоже, — Чан резко выдохнул и повернулся к нему, сжал плечи друга. — Хочешь поговорить? — М-м, — отрицательно мотнул головой тот, и поджал губы в знак твёрдости своего ответа. Чан присел на край незаправленной кровати, пружины скрипнули под его весом. Чонин опустился рядом и, уперевшись локтями в колени, запустил пальцы в спутавшиеся волосы. В комнате повисла тишина, нарушаемая только закипающим на кухне чайником. Чонин неровно втянул воздух ртом. Гортань дёрнулась, будто закупоривая вдох. Пальцы сжались в волосах. Чан увидел, как его рёбра начали мелко, судорожно вздыматься. — Блять, — прошептал он, хватая Чонина в охапку и валясь с ним на кровать. Тот не сопротивлялся. Они рухнули на матрас, Чан прижал друга к груди так крепко, будто пытался удержать его разбитое тело. — Дерьмо, какое же дерьмо… Горячие слёзы потекли по щекам Чонина, оставляя мокрые пятна на чёрной футболке Чана. — Я… настолько жалок? — его голос дрожал, как у ребёнка. — Да, малыш, — Чан грубо провёл ладонью по его спине, будто пытаясь стереть с кожи прошедшую ночь. — Но ты наш жалкий ублюдок. — Феликс тебя убьёт, — донёсся голос Сынмина, входящего в комнату с двумя кружками чая. Он поставил их на компьютерный стол у кровати и осторожно устроился за Чонином, обнимая его за талию и утыкаясь носом в его лопатку, как котёнок. Безразмерная толстовка Сынмина укрыла голые плечи Чонина, согревая. Чонин судорожно вдохнул: — Мне… так больно… внутри. — Я знаю, Йени, знаю, — Чан погладил его по волосам, а потом закрыл ладонью глаза друга, будто пытаясь дать передышку от реальности. — Скажи… что это пройдёт, — прошептал Чонин, сжимая в кулак футболку Чана и сжимаясь сам. Чан посмотрел поверх его головы на Сынмина. Их глаза встретились в безмолвном диалоге. — Не сейчас, малыш, — тяжело выдохнул Чан наконец. Он чувствовал под ладонью, лежащей на лице Чонина, влагу. — Не сейчас… Чонин наконец всхлипнул в голос и затрясся в объятиях, выпуская наружу всё, что он не произнёс. Сынмин тихо запел под нос их первую общую песню — ту наивную, что они сочинили ещё школьниками, когда мир казался проще: — Мы зажжём этот город, нам не нужен никто. У нас есть эта нота, не отдам её ни за что… Его тонкие пальцы выводили невидимые аккорды на руке Чонина.

***

Чонин стоял перед зеркалом, впиваясь пальцами в край раковины. Пытался найти доказательства своей трагедии. Но отражение упрямо твердило: «Ты всё тот же. Ничего не изменилось». Тёмные волосы, карие глаза, те же острые скулы и выпирающие рёбра. Только красные прожилки в глазах, чуть опухшие веки, обкусанные губы — единственные следы вчерашнего краха. Он провёл рукой по шее, где уже не осталось засосов Хёнджина. Теперь там была лишь прохладная кожа. Чонин выглядел почти обычно, что было даже немного странно: почему мир не остановился? Как будто не он вчера потерял всё: чувства, уважение, надежду, Хёнджина. Ледяная вода смыла слёзы, но не пустоту. «Хочешь быть подстилкой?»  Губы сами сложились в беззвучное «нет».  «Хочу целовать другого… Сможешь им стать? …Удиви меня.»  Фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка. Чонин сжал веки, пытаясь заглушить воспоминания: Хван, толкающий его на колени в дождь. Грубые пальцы, впивающиеся в подбородок. И все, кто был на вечеринке, видели это.  Чонин медленно выдохнул. Зажмурился. Это было странно ощущать, но, честно говоря, в сравнении со всем, что наговорил Хёнджин, пожирающие их драму взгляды Чонина волновали меньше всего.  «Ты сам поставил себя в один ряд с прочей швалью».  Он резко открыл глаза. В зеркале по-прежнему был он — не смазливый, не блондин, просто Чонин.  «А если…»  Медленно, будто проверяя гипотезу, он зачесал пряди назад, представив их светлыми.  «Будет ли этого достаточно? Или это была просто насмешка?»  За спиной раздался сдавленный смешок. В углу гримёрки, на видавшем виды кожаном диване, Феликс привычно развалился на Чане: уткнувшись носом в его шею, болтал ногами, а тот, нежно перебирая его пальцы, что-то шептал в тёмную макушку. Потом — резкий рывок: Чан схватил его за воротник клетчатой рубашки, притянул к себе и коснулся губами щеки. Феликс скривился, но тут же впился в ответ в его губы, запутывая пальцы в светлых волосах.  Чонин резко отвернулся.  «Какого-нибудь смазливого блондина» — в его голове вновь прозвучал голос Хёнджина.  Дверь распахнулась, ударяясь о стену.  — Боже, вы правда здесь! — в комнату ворвался девчачий визг.  Чонин схватил свою лиловую рубашку с соседнего стула и едва успел накинуть её на плечи, когда в гримёрку ворвался вихрь блёсток и восторга. Это были те самые девушки из университетского двора — та, что в красной куртке, уже тянула руки к Чонину, а её подруга лихорадочно рылась в сумке.  — Рады вас видеть! — внезапно Чан шагнул вперед, заслоняя Чонина, пока тот спешно застёгивал пуговицы.  — Привет, — выдавил он, подняв взгляд на вошедших.  И тогда за их спинами мелькнуло ещё одно знакомое лицо. Парень с тубусом — теперь в нелепой розовой футболке «Ctrl+S my heart» — стоял, постепенно сливаясь с цветом ткани. Он помахал рукой, но, поймав взгляд Чонина, резко отвернулся, смотря куда-то в потолок, и, покраснев ещё сильнее, почесал затылок. — Мы заскочили на секундочку! — девушка в красном вытащила баночку с блёстками и кисточкой. — Чтобы подарить вам волшебства!  Она дунула на ладонь — в воздухе вспыхнули разноцветные искры. Чан отпрянул от глиттерного облачка, подталкивая вперед Чонина, наконец справившегося со всеми пуговицами:  — Ему нужнее.  Чонин не успел возразить, как холодные касания кисточки прошлись по его щекам. В зеркале его лицо теперь усыпали переливающиеся веснушки — розовые, золотые, бирюзовые. У виска прилипла серебряная звёздочка.  — Красиво, — пробормотал парень в розовой футболке, но тут же виновато сжался, будто не планировал говорить вслух.  Тем временем к девушкам подскочил Феликс и, блаженно жмурясь, подставил лицо под кисточку.  — Как я тебя теперь целовать буду? — проворчал Чан, вытирая с его губ блестки. — Пластик жевать?  Девушки, закончив с макияжем, отошли на шаг, любуясь своей работой. — Нам пора. Не будем вам мешать, — спохватилась девушка в красном. — Удачи сегодня! Они не дожидаясь ответа, выволокли за собой парня в розовой футболке. Тот на прощание обернулся — и Чонин поймал его взгляд. Тёплый. Слишком открытый. Он отвёл глаза первым. Дверь закрылась. В гримёрке снова стало тихо. Чонин стоял, чувствуя, как блёстки щекочут нос. Сынмин, уткнувшись в телефон, сидел на диване. На его тёмных волосах тоже сверкали звёздочки. Как и на самом Чонине, и на парне, чья футболка умоляла сохранить его сердце… — Галстук… — неловко сказал Чонин, оглядывая комнату и никак не находя. — Малыш, малыш… ты пишешь такие глубокие тексты, а не видишь то, что у тебя перед носом. Чан взял галстук с гримёрного столика и потряс им в воздухе. — Зато ты носишь кожаные шмотки, а разговариваешь как трёхсотлетний дед, — фыркнул Феликс, не отрываясь от разглядывания своего блестящего отражения. Чан закатил глаза, но ничего не ответил.  — Да, я просто… — Чонин не договорил, а только покачал головой. Нельзя было признаваться Чану, что в его голове слишком много мыслей, которые он никак не мог завязать в узел, как проклятый галстук, и выкинуть подальше. Но Чан как будто читал его мысли. — Не можешь собраться? — он перекинул полоску ткани через шею Чонина и начал закручивать галстук. — Не собирайся. Сегодня сцена — твой полигон. Всю боль — в микрофон. Весь стыд — в зал. Сожги это дерьмо дотла. Чан расправил получившийся узел.  Чонин сжал кулаки.  — Сожгу, — кивнул он. И почему-то стало чуть легче.  Чан хлопнул его по плечам.   — Тогда пошли, — и подтолкнул к двери.

***

Софиты размывали границы реальности, превращая сцену в аквариум с жидким светом. Чонин прикрыл глаза, чувствуя, как горячие лучи просачиваются сквозь ресницы. Где-то в этом слепящем тумане... «Хочешь белокурого ангела?» Пальцы сами нашли позицию на грифе. Струны впились в подушечки — эта знакомая боль была как якорь. Тишину разрезал синтетический перезвон клавиш Сынмина — космические капли падающие в пустой инопланетный стакан. Чонин прижался губами к микрофону, будто целуя его. «Ты светишься в моем телефоне...» Голос лился почти механически, пока публика медленно раскачивалась в такт. И зал ответил. — Цифровой призрак, ты мой глюк! — кричали десятки голосов, подхватывая припев. Чонин едва не пропустил аккорд. «Они знают. Каждое слово знают.» Чонин закрыл глаза, позволяя звуку проходить сквозь себя. Сынмин незаметно добавил новый звуковой слой — призрачный синтезаторный фон, напоминающий далекое эхо. Последний аккорд растворился в аплодисментах, но Чан уже отсчитывал новый ритм — четыре четких удара палочками. Без паузы. Без передышки. «Пусть не будет завтра...» «Не будет имен…» Чонин даже не заметил, когда начал вторую песню — она просто вытекла из первой, как вино из переполненного бокала. На бридже Сынмин убрал все инструменты, оставив только тихий пиано. Чонин замер, чувствуя как: «Только шёпот кожи: «Ты мой» — и потом…» Горло сжалось. Он не смог допеть — бридж повис в воздухе, но Чан тут же подхватил, его низкий вокал заполнил паузу. Удар по барабанам — раз-два — точный, как выстрелы. Чонин вдохнул — и сразу врезал по струнам. Гитара завыла. «Ты снова ставишь пятна на моей рубашке...» Голос треснул. Он впился пальцами в микрофонную стойку, пытаясь удержаться на ногах. «Я отстираю кровь — мне не впервой.» Зал взревел. «Танцуй, танцуй!» Тела сомкнулись в едином ритме, но Чонин видел только его — парня в розовой футболке, который стоял неподвижно, будто зачарованный. Он прижался губами к микрофону и зажмурился так сильно, как только мог: «Танцуешь на груди, где трещина по краю...» Слезы смешались с блестками. «А я шепчу: «Ещё, ещё, живой» Чан врезал по тарелкам — звук разорвал зал. Струны завыли, но Чонин уже не контролировал звук — он просто падал в этот хаос, крича: «Танцуй, танцуй, пока я не рассыпался в пыль!» «Я — твой стреляный полигон!» Микрофон выскользнул из рук. С финальным аккордом Чонин обернулся на Чана. Тот ободряюще кивнул и завершающе долбанул по тарелке барабанной установки. *** Чонин вытер ладонью мокрый лоб, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно утихает. Глаза все еще горели, но теперь хотя бы не текло. Со сцены они спустились в зал. Чан грубо потрепал Чонина за шею, заставив того пошатнуться: — Ты видел их лица, когда заорал «Я - твой стреляный полигон»? Блядь, малыш, ты их всех прибил к стене! Хоть и разрыдался в конце… Чонин не успел ничего ответить, потому что из-за его спины, как торнадо из розового флиса, вынырнула Джихён: — ОМОМОМО! Этот крик в «Пулях» — чистейший raw emotion! Я уже вижу клип: ты в рваной рубашке бежишь по коридору больницы, а за тобой... Её взгляд упал на Сынмина, который пытался стать частью стены. В один прыжок она оказалась перед ним: — А ты! Ты будешь сидеть в инвалидной коляске и монотонно играть на клавишах, пока вокруг взрываются лампочки! Сынмин медленно моргнул: —...Нет. — Ой да ладно! — Джихён схватила его за подбородок, заставив вздрогнуть. — Представь — камера крупно на твои пальцы, потом на пустое лицо, и БАМ! — ты внезапно поднимаешь глаза в объектив! — …Нет. — Ну почему-а-а ты такой? — она завизжала, тряся его за плечи. — Ты же идеальный deadpan! Тебе даже играть не надо — просто сиди и смотри в камеру этим взглядом убитого горем аквариумного сома! Сынмин бросил молящий взгляд на Чонина, но тот лишь развел руками — «спасайся сам». Чан, наблюдавший эту сцену, фыркнул: — Он скорее кот — чем больше ты его достаешь, Джихен, тем больше он делает вид, что тебя не существует. — Хорошо, уговорю тебя позже — пообещала Джихен Сынмину. — Мы идем за шампанским, вы с нами? Чан бросил взгляд на Чонина, но тот лишь кивнул — «идите, я в порядке». — Пойдем, детка. — Чан нежно чмокнул Феликса в щеку. Взяв его руку в свои он направился к бару. — Фу, вы невыносимо милые. — скривилась Джихен и, схватив Сынмина за олимпийку, потащила его за собой. Когда их голоса растворились в шуме толпы, Чонин остался один у стены, чувствуя, как адреналин постепенно сменяется приятным опустошением. И тут... — Эм... привет. Еще раз. Перед ним стоял тот самый парень в розовой футболке, неловко держа два переполненных мохито и протягивая один из бокалов Чонину: — Хочешь? У них была акция «два по цене одного», а я... ну... один не выпью два, — он глупо улыбнулся, протягивая бокал. — Я так и не представился. Я Минхо. Ты... ну, ты знаешь, кто ты. Чонин автоматически принял напиток: — Спасибо. Но я сегодня не в форме для общения, если честно. — О, это ты еще не видел меня в форме для молчания, — Минхо сделал паузу, затем добавил: — В прошлом месяце я проиграл спор и 40 минут изображал немого мима в метро. Думал, сдохну от смеха, когда бабушка начала кидать мне мелочь. Уголок рта Чонина дрогнул. Минхо продолжил, уже увереннее: — вы круто выступили. Когда ты закричал «рассыпался в пыль», у меня по спине мурашки побежали. Будто кто-то открыл морозилку за моей спиной. Чонин поднял глаза: — Ты... действительно это почувствовал? — Еще как! - Минхо оживился. - Я вообще сначала думал, что вы играете какой-то модный пост-синтетик, а потом - бац! - и ты выворачиваешься наизнанку прямо на сцене. Это было... Он замялся, ища слово. — ...Странно? — предположил Чонин. — Настояще, — поправил Минхо. — Как будто ты взял и разбил витрину, за которой все обычно прячутся. Они нашли тихий уголок у подоконника. И так и сидели в тишине. Боковым зрением Чонин заметил, как Минхо иногда украдкой посматривает на него любопытным взглядом карих глаз. Минхо допил свой мохито и вдруг сказал: — Знаешь, в дизайне есть правило - иногда самое важное это не то, что ты добавил, а то, что оставил пустым. Тишина между нотами и все такое. Чонин впервые за вечер расслабил плечи: — Значит, сегодня я - шедевр минимализма? — Ага, — Минхо ухмыльнулся. — Типа черного квадрата, только в общении. И тогда Чонин сделал то, что еще утром казалось невозможным — по-настоящему, хоть и ненадолго, улыбнулся. Серебряная звездочка отклеилась с его скулы и упала в недопитый коктейль.