Буду для тебя кем захочешь

Дверь приоткрылась на сантиметр — ровно настолько, чтобы в щель проскользнул чужой взгляд. Хенджин не обернулся. Он знал, чьи это глаза. Его тело дёрнулось в такт ударным — не танцуя, а будто пытаясь вытряхнуть из себя что-то. Белая майка липла к позвоночнику, впитывая пот, как чернила. Распущенные волосы хлестали по лицу — самобичевание в такт музыке. Дверь тихо прикрылась. Чонин не ушёл. Он сполз по стене, превратившись в живой комок нервов под капюшоном. Пальцы беспорядочно завязывали узлы на шнурках, сужая обзор до щели, через которую виднелся только маленький кусочек мира. "Увидит — отвернётся. Услышит — выгонит". Он не заметил, как сознание сползло в черноту, а тело свернулось калачиком на ледяном полу. Через два часа дверь распахнулась, и свет из зала ударил в лицо. Чонин дрогнул от холода и разлепил веки. Хенджин смотрел на него сверху вниз: — Ты похож на брошенного щенка. Только картонной коробки не хватает для полного образа. Голос Хвана звучал слишком ровно, чтобы быть по-настоящему спокойным. Чонин резко поднял голову — капюшон сполз, открыв светлые пряди. Хенджин замер. Его глаза пробежали по новому цвету волос, по синякам под глазами Чонина, по его сжатым кулакам. — Зайди. В зале было тихо. Треснувшего зеркала уже не было — будто и не существовало того нежного поцелуя, после которого Хенджин со злостью ударил сумкой по зеркалу. Отражение показывало их вдвоём — но никто не смотрел туда. — Ты... перекрасился. — проговорил Хенджин в своей привычной манере утверждать, а не спрашивать. Он стоял в трёх шагах, руки в карманах, будто боялся, что они сами решат дотронуться. — Да. — Чонин не поднял глаз. — Нравится? — Выглядишь дешёво. Но он не отвернулся. Чонин проглотил ком в горле: — Я могу быть... кем угодно. Твоей тенью. Твоей болью. Только позволь мне... Хенджин резко рассмеялся, но звук был пустым. — Упрямый. Ты думаешь, всё так просто? Приполз, посмотрел на меня своими… — Хенджин взглянул на его бездонные тёмные глаза и запнулся. — …глазами, и я простил? — Джинни, что мне ещё сделать…? — его голос становился всё тише, проглотив окончание фразы. Хван шагнул ближе, не касаясь, но Чонин почувствовал жар его дыхания. Хенджин наконец поднял руку — не дотрагиваясь, только провёл пальцем по светлой прядке у виска Чонина. — Хочешь быть моим мальчиком?… — Вдруг его ногти впились в кожу, оттягивая прядь, как поводок. — Стань моим никем. Хван потянул его вниз за волосы, и Чонин поддался. — Запомни раз и навсегда: никаких прикосновений на людях. Одежда только та, что я оставлю у твоей двери. Никаких «я соскучился». Никогда... — голос дал трещину, — никогда не говори, что тебе что-то не нравится. Чонин кивнул, не глядя ему в глаза, и поставил руки на его бёдра, запуская дрожащие пальцы под резинку спортивных брюк. — И последнее... Если когда-нибудь снова унизишь себя при всех... Хван резко отстранился. Пальцы Чонина повисли в воздухе. Хенджин сорвал с пальца кольцо с крестом, швырнул на пол: — Надень, если осмелишься. Но помни, что снимать придётся с пальца вместе с кожей. Хенджин вышел из зала. Чонин поднял кольцо и рассмотрел: на его ладони лежало кольцо из состаренного серебра чёрного цвета с тонкой светлой окантовкой. Посередине красовался готический крест. А внутри гравировка: «Н.Н». Он сжал его в ладони и прижал к себе, тяжело выдыхая. *** В дверь позвонили в начале восьмого — три резких, отрывистых звонка, будто кто-то стучал костяшками пальцев. Чонин замер с зубной щёткой во рту, пена стекала по подбородку. Из родительской спальни выглянула мать: — Кто может быть в такую рань? Чонин лишь пожал плечами и подошёл к двери. Заглянул в дверной глазок — на лестничной площадке было пусто. Он осторожно приоткрыл дверь — послышался тихий шорох полиэтилена. Взгляд упал вниз — у стены стоял большой пухлый белый пакет, совсем новенький. Брендированная наклейка шоу-рума сверкала слишком ярко, слишком нарочито. «Так вот, как это будет». Хенджин не шутил. Кажется, у него вообще не было такого функционала. Он взял пакет как можно тише и потащил его в свою комнату. Но мать всё равно выглянула: — Что там? — Эм, я совсем забыл, привезли одежду для нашего нового клипа, — почти не соврал Чонин. Можно же назвать так их игру? Он быстро проскочил в свою комнату и запер дверь. Посмотрел ещё раз на пухлый пакет как на ящик Пандоры. Но отступать было некуда: он сам просил у Хенджина позволить быть рядом, и тот позволил. Чонин медленно разорвал наклейку пакета. Внутри аккуратными стопками лежали вещи: сверху пушистый голубой кардиган, под ним виднелось что-то белое, по виду — нежная ткань, а ниже... кожа? Он вытащил единственную чёрную вещь — это оказались кожаные брюки, похожие на те, что периодически носил Чан, но на его накачанных ногах они смотрелись просто отлично, а на Чонине? Он встал и натянул их на себя. Кожаные брюки обтянули бёдра с пугающей точностью — будто Хван снимал мерки. Как он угадал? Или... помнил на ощупь? Чонин порылся в пакете ещё и выудил оттуда белую рубашку из тонкой струящейся ткани, которая больше походила на блузу с тонкими завязками, стягивающими разрез ворота у ключиц, и романтичными рукавами. Чонин посмотрел на себя в этом образе — ангел? Едва ли, но очень по-хвановски. Кроме одежды на дне пакета обнаружились чёрный чокер с сердечками и пара крошечных серебристых заколок в виде звёздочек. Он зачесал волосы на левый пробор и убрал чёлку за ухо. Прицепить заколки он не решился, но положил их в карман брюк. Чонин разглядывал себя в зеркало и не узнавал. Зеркало отражало незнакомца — этого кукольного мальчика с печальными глазами. "Ты же хотел быть его ангелом", — шепнуло отражение. "Я хотел быть любимым", — поправил его Чонин, отворачиваясь. Оставалось последнее — кольцо. Чонин примерил его на каждый палец. Безымянный палец будто ждал кольца — оно соскользнуло на него с предательской лёгкостью. Чонин резко переодел на указательный. Хотел бы сам Чонин носить его кольцо на безымянном пальце? Это был такой далёкий вопрос. Чтобы ответить на него, предстояло пройти тысячу других квестов имени Хвана Хенджина. На улице уже холодало, поэтому в пакете был тёплый твидовый жакет в мелкую клетку цвета опавших листьев с тонким ремешком. Как заботливо с его стороны. Он закинул свой чёрный рюкзак на плечо и вышел. *** Сынмин первым заметил его. Вилка с греческим салатом замерла на полпути ко рту. Чан, следуя за его взглядом, обернулся и чуть не выронил стакан с соком. — Малыш? — медленно проговорил он. Чонин скользнул на скамью, неестественно грациозно для человека в кожаных брюках. Жакет мягко шуршал при движении, обнажая белоснежную рубашку с дурацкими завязочками. — Привет. — Чонин старался держать лицо. — Выглядишь… охренительно, — Чан опустил стакан с характерным стуком. — Это такой стильный катарсис после расставания с Хваном? — Ну... э-э-э... — натянуто улыбнулся Чонин, подбирая слова. В этот момент воздух в столовой сдвинулся. Хенджин проходил мимо их стола, не глядя, но пространство вокруг него искривилось, как от жары. Чонин забыл дышать. Полсекунды. Взгляд Хвана скользнул по его новому образу — от светлых волос до кожаных брюк. Уголок губ дрогнул? Или это блик от люминесцентных ламп? — Охуеть, — пробормотал Чан, переводя взгляд с Хвана на Чонина, бессознательно крутившего кольцо на указательном пальце. — Да вы же... — Ты всё ещё спишь с ним, — констатировал Сынмин, глядя Чонину прямо в расширившиеся зрачки. Даже Чан потерял дар речи. Чонин медленно выдохнул: — Мы... возможно мы встречаемся. Чан схватил его за запястье: — Два дня назад ты рыдал у меня на груди! ДВА ДНЯ, Айена! — Я... я знаю, что делаю, — Чонин попытался вырваться, но Чан уже доставал свою потрёпанную тетрадь с аккордами. — Я не могу это выносить, — он сунул в его пальцы ручку. — Пиши... — Что, завещание? — нервный смешок Чонина прозвучал фальшиво. — Красные флаги. Сейчас же. — Глаза Чана горели. — Или я лично отнесу тебя к психологу. Чонин закатил глаза, но начал писать под диктовку: — Пиши: физическое насилие, публичное унижение, финансовая зависимость, изоляция от друзей… — Заставляет смотреть римейки «Звёздных войн» — мрачно пошутил Сынмин. — Сынмо, смотри в свой смартфон. — Чану было не до шуток. — Ты перегибаешь. Не было такого... — пытался оправдаться Чонин. — Пока. А что насчёт манипуляции разрывом отношений? Контроль над внешностью… — Чан наклонился ближе. — Чего завис? Пиши, раз «не было». Принуждение к сексу, газлайтинг, запрет на выражение эмоций... В голове Чонина пронеслась череда воспоминаний: «Больше так никогда не делай» — когда он неожиданно запрыгнул к Хвану на руки. «Я сказал, без глупостей!» — когда нежно погладил его щеку. «Замолчи» — когда хотел сказать ему о своих чувствах. И вчерашнее «Никогда не говори, что тебе что-то не нравится» встали в ряд. Чан вырвал тетрадь и зашипел: — Можешь не продолжать. У тебя субтитры на лице побежали. Что, принуждение? — Нет, — тихо ответил Чонин. — Тогда запрет эмоций? И от себя добавлю контроль над внешностью. — Чан прищурился. — Чую, врёшь как дышишь. — Я не... Я сам так решил. — Айена, пожалуйста, ври не нам, — Чан накрыл его руку своей. — Мы — твой последний страховочный трос. И, дай бог, он тебе не пригодится. — Чан, ты же сам говорил, что иногда людям нужно время… Чан запрокинул голову, затем резко кивнул, будто соглашаясь с внутренним голосом: — Замечу что-то вот из этого, — потряс он тетрадью, — вмешаюсь. По-настоящему. Ты меня услышал. — Привет? — низкий голос сверху заставил всех вздрогнуть. Чан отпрянул, будто обжёгшись. — Детка, это просто Айена, — поспешно сказал он, поднимая руки в защитном жесте. — Я вижу, — Феликс плюхнулся на соседний стул, скрестив руки. — Вы что, опять спорите о том, кто круче — Iron Maiden или Judas Priest? Чонин с Чаном переглянулись. По губам Чонина поползла улыбка. — Priest, конечно, — фыркнул Чан, нарочито громко. — Хотя некоторые, — он многозначительно посмотрел на Чонина, — видимо, предпочитают совсем другие культы. Чонин рассмеялся по-настоящему — звонко, неожиданно для самого себя, — показывая всем видом, что шутка удалась. Но горькое послевкусие осталось, оседая комом в горле. *** Последние минуты лекции тянулись, как раскаленный мед. Чонин сидел, уставившись в конспект, где уже двадцать минут не было ни строчки новых записей — только бессмысленные закорючки на полях, выведенные дрожащей рукой. Он знал, что Хенджин сидит сзади, на верхних рядах. «Не оборачивайся.» Это было новое правило — негласное, самоназначенное. Но его спина горела, будто под лупой солнечного света, и он не понимал — действительно ли Хван смотрит на него, или это Нина, которая сидела через ряд, время от времени бросая на него колючие взгляды через плечо? Лектор захлопнул учебник. Студенты зашевелились, заскрипели стулья. Чонин не двигался, медленно собирая ручку, блокнот, будто у него вдруг появились все дела мира. Боковым зрением он ловил движение у выхода — вот прошел Ким, вот болтает Ли, вот Нина неспешно складывает папку, ее длинные ногти стучат по крышке стола. Аудитория опустела. Чонин притворился, что проверяет телефон, но экран был черным — он даже не разблокировал его. Наконец сзади послышались мягкие шаги. Кто-то спускался по ступенькам с верхнего ряда. Медленно. Не Нина — она уже шла к двери, ее каблуки цокали по полу. Чонин обернулся. Хенджин шел, глядя не на Чонина, а в спину Нине, и выражение его лица было таким, будто он готов был раздавить ее взглядом. Его пальцы сжимали ремень сумки так, что костяшки побелели. Нина, будто почувствовав это, на пороге обернулась. Ее взгляд скользнул по Чонину — презрительный, ядовитый — прежде чем она громко хлопнула дверью. Хенджин замер в двух шагах и посмотрел прямо на Чонина. Что-то в его взгляде изменилось — уже не ненависть, а что-то более сложное. Прямое. Пробивающее. Как будто он видел не просто Чонина в его новом образе (блонд, кольцо, нежная рубашка), а того самого парня, которого не так давно целовал с особой нежностью в танцевальном зале. Чонин встал. Хван медленно обвел взглядом Чонина, его взгляд задержался на руке — кольцо блеснуло в полосе света из окна. Он резко схватил запястье Чонина, проверяя положение кольца. Большой палец грубо прошелся по канту. — Дразнишь? — холодно проговорил Хенджин. Его ноготь впился в кожу, когда он провернул кольцо вокруг пальца — металл стал горячим от трения. — Я... просто так удобнее, — Чонин едва дышал. Хван фыркнул и внезапно отпустил его руку, как будто обжегшись. Его пальцы потянулись к виску — поправили выбившуюся прядь с презрительным «ц». — Заколок не хватает. Чонин импульсивно потянулся к переднему карману брюк, где лежали те самые звездочки. Ладонь Хвана перехватила его запястье — не хватка, а холодное ребро ладони, отсекающее движение. — Я сам. Его длинные пальцы скользнули в карман Чонина. Два. Ровно два. Указательный и средний, продвинулись глубже, чем нужно, задержались на секунду дольше допустимого. Кожаные брюки плотно обтягивали бедро — каждый нерв ощущал это вторжение. Чонин почувствовал, как по внутренней стороне бедра пробежал предательский спазм — между страхом и возбуждением. Чонин поймал себя на мысли, что раньше Хенджин касался его иначе: жадно, но честно. Сейчас — просто потому, что мог себе это позволить. Даже если не хотел. В груди стало неприятно склизко. Заколки вынырнули на свет с тихим звоном. Хван, не отрывая глаз от Чонина, закрепил ими непокорные пряди. Жест выглядел почти нежным, если бы не: — На тебе нижнее белье. Чонин моргнул. — Что? — В пакете не было нижнего белья. — Хван поднял бровь и повернулся к выходу. Хенджина уже не было, когда Чонин пробормотал: — Но ты же не... не уточнял… *** Чонин сидел во внутреннем дворе университета, сгорбившись над блокнотом и пытаясь вымучить из себя «светлую лирику» для Чана. День был безветренный, и этого было достаточно. На странице красовались лишь зачеркнутые обрывки: "Ты говоришь 'молчи' — но тишина между нами кричит..." "Любить — это носить в кармане осколки, а не звёзды" "Ты так близко, что я вижу свои трещины в твоих глазах" — Чонин. Привет. Не помешаю? Голос прозвучал так, будто его владелец уже минут пять стоял рядом, раздумывая, подходить или нет. Чонин поднял голову и увидел Минхо — в уютной плюшевой толстовке, с рюкзаком, перевесившимся через одно плечо. — Минхо! Нет, конечно. — Чонин переложил рюкзак, уступая место. Тот опустился рядом, и от него потянуло чем-то сладким — не парфюмом, а скорее жвачкой или леденцами. Либо духами из детского набора «Юная принцесса». — О! Ты пишешь текст новой песни? — Минхо наклонился, любопытство победило вежливость. — Я точно не помешаю творческому процессу? — Если честно, лирика пока не складывается. — Могу посмотреть? Не дожидаясь ответа, он придвинулся ближе. Его теплый взгляд скользнул по строчкам, и брови поползли вверх. — Я думал, ты пишешь про любовь, а тут… — …Про её отсутствие. Наступила пауза. Неловкая, но не тяжёлая — скорее задумчивая. — Красивый кардиган, — наконец сказал Минхо, заливаясь краской. — Тебе идет голубой цвет. Особенно с этим цветом волос. — Спасибо. — О, ты не замёрз? У меня есть тёплый чай! — Он рванул рюкзак, вытащив оттуда термос, облепленный наклейками — точь-в-точь как тубус при их первой встрече. Открутил крышку-кружку, налил. Пар заклубился в прохладном осеннем воздухе. — Это тоже «два по цене одного»? — усмехнулся Чонин. Минхо замер, будто действительно задумался, вспоминая, о чём это… а потом фыркнул и рассмеялся: — Да! Иду в комплекте с термосом. — Протянул кружку. — Попробуй, он с малиной. — И часто ты в комплекте? — Достаточно. Я иногда рисую на пленэре. Сидеть долго на холоде — не вариант, вот и таскаю с собой. Теперь это уже привычка. Вдруг придётся кого-то экстренно отогревать. Чонин подумал о Хенджине и усмехнулся этой иронии. — Что ты обычно рисуешь? — По-разному. Хотя… — Он задрал голову, будто ответ витал в воздухе между голых ветвей. — Чаще, наверное, цветы. Или пейзажи. Или людей. Хм. В общем, давай я тебе покажу лучше. Он снова полез в рюкзак, на этот раз выуживая потрёпанный скетчбук. Перелистал пару страниц — зарисовки карандашом, акварельные пятна, быстрые наброски тушью. Остановился на развороте: университетский двор, пустые скамейки, силуэты студентов вдали. — Вот, например. — Он ткнул в угол страницы, где между листвы был едва намечен чей-то профиль. — Это ты, кстати. Чонин наклонился. Контуры едва угадывались, но да — его очки, привычная поза. — Ты за мной подглядываешь? — Ну, — Минхо хитро прищурился, — это называется «наблюдать за натурой». — И давно ты за мной наблюдаешь? — С прошлого вторника. — Он сказал это так просто, будто речь шла о прогнозе погоды. — Ты часто сидишь здесь в это время. Или в столовой. Или… — Погоди, это уже звучит как преследование. Минхо засмеялся, закрывая альбом. — Ладно, признаюсь: я просто запоминаю места, где люди выглядят… интересно. Для рисунка. Ты — отличный объект. — Объект? — Ну да. — Он сделал глоток чая из термоса, потом вдруг оживился. — О, кстати! Вот тебе идея для текста. — Какая? — Напиши про то, как кто-то наблюдает за тобой со стороны, а ты об этом не знаешь. Пока не знаешь. Чонин задумался, перечитал свои зачёркнутые строки, потом медленно допил чай. — Это… неожиданно. — Зато не банально. — Минхо подмигнул ему и откинулся на спинку скамейки, доставая из кармана жвачку. — Так что, берёшь меня в соавторы? *** Чонин сидел на потёртом студийном диване, пальцы бесцельно перебирали край блокнота с новой лирикой. Глаза скользили по строчкам, но мысли упрямо возвращались к одному: «Во вторник виделись. И всё.» Он украдкой взглянул на телефон, лежавший рядом. Чёрный экран молчал. «Зачем тогда все эти переодевания, если он...» Пальцы сами потянулись к смартфону. Быстро набрал: «Что мне завтра надеть? Розовую рубашку или...» Надпись над контактом заставила его содрогнуться: «Тот, кто солгал» — зачем он это сделал? Это был флирт или страх? «Какая глупость», — мысленно выругался он, тут же исправляя на ласковое «Джинни», будто переименовав контакт, он исправит вектор их отношений. Именно так называл сам Хенджин. «А как я у него записан?» — ...спасибо, что не принёс свои фирменные «я-утону-в-собственных-слезах», — голос Чана вырвал его из раздумий. Листы с текстом парили перед самым носом. — Но это неоднозначно. — Почему? — Чонин моргнул, пытаясь вернуться в разговор. — Драма у тебя получается сочнее. Здесь же... — Чан ткнул в строчку «Мир стал чуть ярче, но я не пойму, отчего» — Слишком абстрактно. Как будто ты сам не уверен, о чём поёшь. Сынмин, не поднимая головы от ноутбука, вставил: — Бит сделаю лёгким, но с подтекстом. Чтоб звучало как... намёк. Чан хмыкнул: — Думаю, это не спасет. Нужно еще поработать над этой лирикой. Айена, сможешь? Чонин кивнул на автопилоте и снова отключился. «С Минхо всё так легко...» Он просто есть. Всего двадцать минут той беседы во дворе — и Чонин уже знал, что тот рисует скетчи, вечно мёрзнет и носит термос с малиновым чаем. А что он знал о Хенджине? Дверь с треском распахнулась. В проёме стояла Джихен. Её розовые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого торчали три карандаша. — Сюрприз! — крикнула она, роняя свою сумку с грохотом. — Я принесла... — тут её взгляд упал на Сынмина, и лицо осветилось хитрой улыбкой, — идею! Не долго думая, она плюхнулась прямо на колени к нему, заставив того напрячься всем телом. Его пальцы замерли над клавиатурой, глаза округлились, но протестовать он не стал — свободных мест в этой коморке действительно не осталось. Чан скривился: — Тут люди работают, Джихен. — Я на минуточку! — Джихён игриво щёлкнула резинкой браслета Сынмина, затем тут же переключилась на экран ноутбука. — О, новый трек? А клип будете снимать? Сынмин сильнее вжался в диван. — Чан представь, — она говорила быстро, размахивая руками, — ты сидишь в полной темноте. Только свет от мониторов. И вдруг — бах! — она хлопнула в ладоши, заставив Сынмина дёрнуться, — все лампы взрываются! А ты продолжаешь играть, совершенно невозмутимый! — У нас нет бюджета на пиротехнику, — сухо заметил Чан, но Джихен уже переключилась на Чонина: — А ты! Ты будешь стоять у окна, и когда дождь начнёт… Джихен уже повернулась к Сынмину, её энергия внезапно сменила направление: — Знаешь что? Давай сделаем что-то простое. Ты играешь, я снимаю. Без взрывов. Пока. Этот неожиданный компромисс заставил даже Чана поднять брови. Сынмин, явно удивлённый, медленно кивнул. *** Чонин вывалился с последней пары, измотанный до состояния выжатого лимона. Жакет болтался на одном плече, розовая рубашка помялась, а рюкзак норовил соскользнуть. Когда он наконец потерял равновесие в этой борьбе, сумка грохнулась на пол — ровно в тот момент, когда его взгляд уловил знакомый силуэт у окна. Хенджин стоял, облокотившись на подоконник, волосы небрежно собраны в хвостик на затылке, но две упрямые пряди все же выбивались, обрамляя лицо. Огромные белые наушники не выглядели на нем нелепо. Пальцы одной руки барабанили по бедру в такт неведомому ритму, другая рука была засунута в карман рваных джинс. Чонин поднял рюкзак, чувствуя, как сердце бешено колотится. Сделал шаг. Еще один. — Привет? — его голос прозвучал хрипло от усталости. Хван резко снял наушники, и оттуда вырвались обрывки какой-то агрессивной электроники. Его пальцы непроизвольно дернулись в сторону Чонина, но Хван остановился на полпути, сжал в кулак. — Воротник поправь, — бросил он вместо приветствия, разворачиваясь к выходу. Но в этот раз он на мгновение задержался, бросив взгляд через плечо. Не приказ, а... приглашение? Чонин замер, не доверяя своим глазам.