Буду для тебя кем захочешь

— Я ждал, — Хенджин оттолкнулся от пола вставая, и в этот момент Чонин почувствовал — тонкий шлейф виски, смешанный с его привычным сандалом. Хван пошатнулся, но не упал. Он стоял опираясь на стену и немного покачиваясь. — Сколько ты выпил? — Чонин поймал собственное отражение в зрачках Хенджина — крошечное, искаженное, будто утопающее в виски. Сердце бешено колотилось. Хенджин наклонил голову, уголок губ дрогнул в чем-то отдаленно напоминающем улыбку. — Давай уже... — он кивнул на дверь. Чонин рассматривал его будто перед ним стоял кто-то другой, не Хенджин. Он медленно достал ключ — родители как никогда кстати уехали в очередную командировку, иначе это был бы верх позора. Он открыл квартиру пропуская Хенджина вперед. Когда дверь закрылась, тот обрушился на Чонина с силой прижимая к стене. Его губы впились в шею, пальцы комкали ткань кардигана, скользили по кожаным брюкам. — Джинни, ты... — Молчи. Просто... — Дыхание Хенджина обожгло шею. — …Мне это нужно. Их поцелуй был даже не про страсть — это была кислородная маска, которую Хенджин уже привык набрасывать в моменты удушья. Руки под футболкой искали знакомые изгибы ребер, будто проверяя — цел ли он еще, этот человек, который терпит все это. Хенджин внезапно подхватил его под бедра отработанным движением. Он выдохнул и уперся лбом в плечо Чонина, чувствуя привычную тяжесть: — Ты здесь. — Его нос скользнул по шее Чонина — губы оставили мажущий поцелуй выше ключиц. Его дыхание пахло дорогим виски и чем-то горьким — будто он пил не для веселья, а топил что-то. Тут Хенджин пошатнулся и они оба завалилась вбок на обувницу, рассыпая разномастные ботинки и туфли. Хван растянулся на полу среди обуви пьяно хохоча. Из его кармана вывалился телефон и какая-то черная коробочка. — А ты — пьян, — констатировал Чонин, беря его за руки и поднимая. После Чонин собрал его вещи и распихал обратно по карманам. — Я? Это не я… — Конечно-конечно… — … это все — он. — Его язык заплетался не меньше чем ноги, пока Чонин вёл его к дивану в гостиной. — Он всегда был дис-диспутом… ты же сам это видел… а теперь и я…. Но ты — не она… Чонин усадил Хвана на диван снимая с него шапку. Черные волосы рассыпались по лбу, открывая хоть и усталое, но все еще красивое лицо. — Сиди, — бросил Чонин, направляясь на кухню. Его голос звучал ровно, но ногти впились в ладони. Заваривая чай, он слышал, как Хенджин что-то устало бормочет сидя на диване. Вода в чайнике кипела слишком громко, чтобы разобрать слова. Чонин поставил чашку крепкого чая на журнальный столик. Пар поднимался к потолку, растворяясь в полумраке комнаты. — Пей. Тебе нужно протрезветь, — сказал он, не глядя на Хенджина и присел на подлокотник поодаль от Хвана. Тот сидел на краю дивана и смотрел на свои руки, его длинные пальцы медленно сжимались и разжимались, кольца мягко позвякивали. Он потянулся к чашке — но не чтобы взять её, а чтобы отодвинуть. Вдруг слишком ловким для пьяного человека движением он сгреб Чонина рукой с подлокотника на мягкие подушки и навалился сверху, втягивая его в неконтролируемый поцелуй. Руки опять зашарили под одеждой: — Почему ты такой… теплый? — прошептал он ему в губы. — Джинни, ты даже на ногах не... — Чонин попытался отстраниться, но пальцы уже впились в его поясницу. — Я не могу сдержаться, когда ты рядом — вырвалось у него с легким вздохом, будто сожалея. — Никогда не мог. Я... — горько усмехнулся он и поцеловал в уголок губ Чонина. — … слабак… Отец всегда так говорил. — Джинни, ты слышишь меня… — Чонин уперся руками в грудь Хенджина. Хван потянулся к застежке брюк Чонина, вдавливая его в диван еще сильнее. Его губы бесконтрольно оставляли поцелуи на щеке, шее, ухе. — Хватит! — он со всей силы ударил его в грудь ладонями — тот поперхнулся отлетая к спинке дивана. — Я не хочу. Взгляд Чонина был жестким, ультимативным. — Я — не вещь. Джинни. — тихо проговорил он. Чонин встал с дивана, поправляя одежду, и направился к выходу из комнаты. — Я… не могу без тебя… — послышалось с дивана. Голос резко прервался, будто ему перекрыли кислород. Чонин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он обернулся. Не мог поверить своим ушам — Хенджин впервые открыто говорил о своих чувствах к нему. — Но… — голос Хенджина прервался, а плечи содрогнулись. — Каждый раз, когда ты ближе, я не знаю… как с этим бороться? — он сидел запустив руки в свои длинные волосы, скрывшие лицо. На минуту Чонин даже растерялся, не ожидая такой откровенности, не ожидая что Хенджин предстанет перед ним таким — беззащитным, почти безвольным. Хотелось остановить это мгновение, чтобы услышать это еще раз, убедиться, что не показалось. В душе защемило. Речь Хвана была бессвязная, но Чонин пытался выстроить эти обрывки в логическую цепочку. «С чем он борется? Неужели со мной?». Что там за шторм внутри? Повинуясь порыву Чонин вернулся на диван и обхватил его за талию крепко сжимая в своих объятиях. Хенджин не ответил. Его руки, скрывавшие лицо мелко дрожали. Тогда Чонин мягко потянул Джинни назад, укладывая их обоих на диван. И Хенджин вдруг обмяк, вся его холодная грация растворилась. Голова упала на грудь Чонина. Он обнял Хенджина еще крепче, проводя пальцами по его волосам — так, как делают родители со своими любимыми детьми. Чонин мягко поцеловал темноволосую макушку. — Еще. — еле слышно попросил Джинни, прикрывая глаза. Чонин прислонился губами к черными волосам и прикрыл глаза. А потом начал напевать мягкую мелодию. Тихо, почти беззвучно баюкая Джинни в своих руках. "Ты снова ставишь пятна на моей рубашке..." Хенджин ухватился за кофту Чонина крепче. "Я отстираю кровь — мне не впервой..." Постепенно напряжение начало покидать его тело, наполняясь теплом Чонина. — Это же о нас? — О нас. — Горько усмехнулся Чонин. — Спой ещё, — прошептал он, уткнувшись лицом в его шею. Чонин продолжал, гладя его по волосам. "Танцуй, танцуй, пока я не рассыпался в пыль..." — Так больно, — признался Хенджин так тихо, что это было почти неразличимо. — От того, что я делаю. Чонин почувствовал что-то тёплое и мокрое на своей груди. Он не стал комментировать. Просто продолжил петь, пока дрожь в теле Хенджина не сменилась ровным дыханием. Когда он убедился, что тот уснул, Чонин осторожно прошептал: — Я знаю, мой… Джинни. Из-под закрытых век к губам скатилась соленая капля. В этой комнате два сломанных человека спали в обнимку — один, прижимаясь к единственному источнику тепла, другой — бережно укрывая самое хрупкое, что у него было. *** На рабочем столе заваленном рисунками тихо потрескивать колонка: «We all crossing the burning world, I know There would be no destination» Минхо растянулся на полу своей комнаты, раскинув руки в стороны, будто делал снежного ангела на паркете. Холод пола просачивался через его тонкую футболку, но он будто не замечал ничего. Динамик телефона на груди хрипел голосом подруги: — Милый, ты совсем двинулся, да? — Кажется, да, — он засмеялся, проводя ладонями по гладкому полу. — Мы сегодня весь день вместе провели. Он такой... невероятный. Обрывки дня всплывали слайдами на белом потолке комнаты: как Чонин смеялся, когда Минхо застрял с застежкой джинсов; как их плечи почти соприкасались у граффити на пути к дому Чонина; как от прикосновения к его щеке у Минхо перехватило дыхание. — Я его даже проводил, — прикрыл глаза Минхо и в голосе зазвенели нотки счастья. На том конце провода шуршало — подруга явно закатила глаза. — Ну и? Целовались? Минхо подскочил на локте, заливаясь румянцем: — Нет... почти... я... он... — пальцы вцепились в подол футболки. — Но мы так смотрели друг на друга, будто вот-вот! — Знаешь, может, это и к лучшему. — Почему? — Минхо сел, сведя брови. Подруга вздохнула: — Ходят слухи... что он только расстался с Хваном Хенджином. Или встречается... Кто их разберет. — Кто это? — Танцор с третьего курса, из популярной тусовки. Говорят, он... — голос стал вкрадчивым, — ни с кем подолгу не задерживается. Ну, ты понял. Минхо замер. Вспомнил их с Чонином молчание на подоконнике в ночном клубе неделю назад. Тот действительно выглядел... опустошенным. И зачеркнутую лирику в блокноте Чонина… — Но если бы они были вместе, он бы не пошел со мной на свидание? — его голос звучал тоньше, чем хотелось. — А он вообще понял, что это свидание? Или это твоя делулушная натура? Минхо повалился на пол, выпуская воздух. — Лино, — смягчилась подруга. — Он бы не пошел, если бы ты был ему неприятен. — Наверное, — он улыбнулся потолку, вспоминая, как Чонин брал кисть из его рук. Те пальцы были такими теплыми. — Но… — Не продолжай. Я понял. — немного обречено проговорил Минхо. Они немного помолчали. Слушая колонку: «But no one can stop the time, I know Maybe» — Ладно, уже поздно. Сладких снов, Лино. — сказала девушка. — И не накручивай себя, ясно? — Угу, — Минхо натянуто улыбнулся. — Споки. Положив трубку он потянулся к своему рюкзаку с брелоками — те приятно зашуршали. Достал аккуратно сложенный лист и поместил их совместный рисунок — тот самый "инопланетный мак" — на холодильник, среди других памятных мелочей. Перед сном в голове звучали слова Чонина у подъезда: "Увидимся завтра в универе". И эта улыбка. Робкая, словно предназначенная только ему. Выключив ночник у кровати, Минхо уткнулся лицом в подушку, проваливаясь в свои яркие фантазии. *** Чонин проснулся от запаха чего-то горелого. Он был укрыт своим привычным одеялом, которого вчера не было в этой комнате. А вот Хенджина здесь не было сегодня. Ни его самого, ни его вещей, ни даже записки. За дверью послышалось осторожное позвякивание посуды. Он встал и заглянул на кухню. Хенджин. Он стоял спиной к двери, с мокрых волос капало на голые лопатки. На столе — две тарелки. В одной — идеальный тост с аккуратным яйцом. В другой — обугленный хлеб с размазанным желтком. В стаканах апельсиновый сок. — Ты купил апельсиновый сок? — произнес Чонин вместо приветствия и скрестил руки. — В холодильнике был, — Хенджин не обернулся, но его плечи напряглись. — Не было. Хенджин выдохнул и развернулся, садясь за стол. Он намеренно избегал глаз Чонина — как будто стыдился ночной откровенности. Как будто хорошо помнил все. — Значит, призраки, — голос Хванa звучал намеренно безразлично. Зубцы вилки нервно рубанули яичный белок. Чонин медленно подошел к столу, но не сел: — Ешь быстрее. У меня планы. Хван замер с вилкой на полпути ко рту, не осмеливаясь поднять взгляд на Чонина. Но ресницы дрогнули, между бровей залегла складка. На его лице промелькнуло что-то, чего Чонин раньше не видел: растерянность. — Какие... планы? — Не твое дело, — Чонин улыбнулся его же собственной, холодной улыбкой. — Ты что, мой папа теперь? Он взял свою тарелку с яйцом и тостом и намеренно швырнул в раковину. Звонко. Хван вскочил, стул с грохотом упал назад. — Хватит, — его голос дрогнул. Он прижал его к стене и наконец посмотрел в лицо Чонину. — Ты... Ты не можешь… — Почему? — он провел костяшкой пальца с кольцом по его животу, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы пресса, и остановился у самого соска Хенджина. А потом нарочито дерзко посмотрел ему в глаза. — Ты плохой учитель? Они замерли нос к носу. Чонин видел, как в глазах Хванa борются гнев и что-то еще — возможно, страх. Хван отпрянул, хватая со спинки стула свое джерси, и широким шагом вышел из кухни. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в шкафчиках. Чонин стоял, прижав ладони к раковине. Его пальцы судорожно сжимали холодный металл. Тело горело, будто покрытое слоем липкой гари. Он рванул кран, сунул руки под ледяную воду — смывал невидимую грязь, втирая мыло до красноты. Вода стекала черными каплями — тень от его собственных пальцев. Чонин резко выключил воду. В тишине был слышен только звук капающей с его рук воды. Он посмотрел на промокший тост в раковине — Хенджин положил ему тот, что не подгорел. *** В университетской столовой было привычно оживленно. Чонин ковырял вилкой остатки спагетти, пока Чан вдохновенно обсуждал их новый трек: — Если в припеве добавить больше дисторшна, это будет звучать как... — …два кота в микроволновке, — перебил его Чонин. — Хватит портить чистый бит. — Сынмин швырнул в Чана хлебной коркой. Динь. Телефон Сынмина дернулся на его подносе. — Вы просто не видите моего гения! — надменно помахал рукой Чан. — Нельзя получить любовь публики будучи предсказуемыми. Мысль резанула слух Чонина. Он задумчиво покрутил кольцо Хенджина на указательном пальце. Динь. Динь. Динь. Телефон Сынмина завибрировал настойчивее. — Может ответишь? — проговорил Чан, указывая на его телефон. Сынмин посмотрел на аппарат как на инородный предмет. Динь. Динь. Динь. — DDOS-атака, наверное. — судорожно проговорил он, пряча телефон в карман джинс. — Лично на тебя, да? — Чан хитро прищурился и уже был готов сказать что-то еще как к их столу подошел малознакомый силуэт. — Привет? — раздался знакомый голос. — А? — Чонин поднял взгляд — у их столика стоял Минхо в джинсовой рубашке, из под которой выглядывала очередная майка со странной надписью: «Департамент обнимашек». Он смотрел своими теплыми карими глазами не просто на Чонина, а куда-то в глубь. На лице расползалась улыбка. Они смотрели друг на друга на пару секунд дольше положенного. — О, Минхо! — Чан резко хлопнул его рукой будто близкого родственника — челка Минхо подпрыгнула и рассыпалась по лбу. — Садись, нам как раз тебя не хватало! У нас тут спор. Минхо колебался, но сел, когда Чонин молча подвинул свой поднос, освобождая немного места за столом. — Да? — Он снял рюкзак с брелоками с плеча и опустился на стул рядом с Чаном. — О чем? — О том, как Чан уничтожает музыку, — ухмыльнулся Чонин, подпирая рукой щеку. Манжет розовой рубашки упал обнажая запястье. Минхо невольно проследил за сползшей тканью. — ...именно поэтому нам нужен этот эффект в бридже! — Чан швырнул в Сынмина салфеткой, и протянул руку Чонину, чтобы тот отдал его наушники. — Минхо, ты же с дизайн-факультета? Значит в тебе есть чувство прекрасного! Послушай и скажи честное мнение. Минхо осторожно принял наушники из рук Чонина, его пальцы на секунду задели ладонь. Минхо вдруг замер, услышав первые аккорды. Трек был жестким, с визжащим гитарным риффом — совсем не то, о чем была нежная лирика. Его брови поползли вверх, а уголки губ неопределенно искривились: — Это... как если бы единорога запихнули в блендер, но он там танцевал бы тверк под Nine Inch Nails. Стол взорвался: — ВОТ! — Чан вскочил, чуть не опрокинув поднос. — Худшее сравнение в истории. — прокомментировал Сынмин. — ...но точное. — Чонин прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Но улыбка прорывалась во взгляде. Минхо сиял, будто только что выиграл Олимпиаду по абсурду. — Вот смотрите, малыши, независимый слушатель оценил! — самодовольно проговорил Чан. — Не уверен, что это был комплимент… — Чонин смотрел на Чана с сомнением. Его нога под столом непроизвольно закачалась в такт музыке в наушниках — и случайно коснулась кроссовка Минхо. — Да, Минхо? — А? Вдруг прозвенел звонок оповещающий об окончании перемены. — Черт, уже?! — Чан схватил рюкзак и Сынмина. — Ладно, пошли. Айена, вечером жду в студии — ты помнишь. Чонин кивнул. Минхо сжал руки в кулаки в карманах просторных джинс: — Тебе… куда? — В 314-ю. — Чонин подхватил свой рюкзак. — Я тоже! — выпалил Минхо, тут же покраснев. — То есть... у нас семинар там… рядом. Они заспешили к лестнице ведущей на третий этаж. Минхо на ходу раскрыл свой рюкзак: — Кстати, я кое-что принес тебе. Чонин с интересом посмотрел на него. Минхо выудил из рюкзака свой скетчбук и вытащит из него отдельный лист, передавая Чонину. — Эм…вот. — Минхо неловко почесал затылок. — Это ты. Ну ты наверное узнал, что это ты — вроде похоже получилось… Чонин притормозил у нужного кабинета рассматривая рисунок. На нем он широко и беззаботно улыбался, до ямочек на щеках. Еще с темными волосами… он хорошо помнил это фото — Чонин сделал это селфи и выложил в инсту в день когда отнес документы на поступление в универ. Он был очень доволен собой, своей взрослостью. Он мечтал как они с Чаном и Сынмином соберут свою группу, будут писать самые лучшие песни на свете. Как у него появится кто-то, кто будет его любить… — Минхо, это… — Чонин задумался, он что, подписан на его инсту? — А что с инопланетным маком? — А? — Минхо замялся. — Что ты с ним сделал? — Чонин перевел внимательный взгляд на Минхо. — Мак?… А, я повесил на холодильник! — Глаза Минхо раскрылись наивно, по-детски. — Врешь, — хитро улыбнулся Чонин, будто проверяя его слова. — Я пришлю тебе сегодня фото доказательства. — Хорошо. — Мягко проговорил Чонин. — Я буду ждать. — Оу… да, хорошо… ну, я пошел. — Минхо смущаясь спрятал взгляд и развернувшись ушел в ту сторону откуда они пришли. Чонин еще раз посмотрел на рисунок. Это было нарисовано очень талантливо, один в один Чонин. Приглядевшись он заметил чуть левее у кадыка крошечное сердечко (или ему показалось?) — ровно в том месте на шее, где у него действительно была родинка — и понял, что даже забыл поблагодарить Минхо за рисунок. — Ян Чонин, вы соблаговолите зайти? — Из аудитории раздался голос преподавателя по межкультурным коммуникациям. Чонин в один шаг вскочил в кабинет и по привычке посмотрел на верхние ряды. Джинни сидел там, уткнувшись в экран телефона застывшим нечитаемым взглядом. Когда Чонин прошел к своему месту, его глаза поднялись и скользнули вдоль спины Чонина, задерживаясь на светлой макушке. Затем веки опустились снова. Правила существовали затем, чтобы их нарушать. Только очень осторожно. *** Ледяной металл скамьи проедал даже через плотные кожаные брюки. Чонин сжал колени, пытаясь сохранить остатки тепла. Сколько он уже здесь? Час? Больше? Университетский двор опустел, последние студенты разошлись еще в сумерках. Только он один остался — с блокнотом, карандашом и мыслями, которые крутились в голове, как заезженная пластинка. «Не могу без тебя» Голос Джинни, оборвавшийся на полуслове, звенел в ушах громче, чем должен был. Не «люблю». Не «хочу». Именно — «не могу». Как приговор. Карандаш дрогнул в пальцах, оставляя неровные строчки: «Ты называешь меня воздухом, Но сам же и перекрываешь кислород. То притягиваешь, то отталкиваешь - Как дверь на сквозняке...» Чонин резко зачеркнул написанное. Слишком пафосно и понятно для той боли, что сидела у него в груди. Слишком... не про них. Что вообще значило это «не могу»? «Я — как сигарета, без которой трясутся руки? Как старый шрам, который болит при смене погоды?» Карандаш снова скользнул по бумаге: «Разрежь меня — и найдешь Свои же отпечатки на ребрах. Я носил их, как гильзы — Горячие, опасные, свои...» Лучше. Ближе к правде. Но все равно не то. Чонин откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как холод проникает под кожу. Все эти правила, все эти «замолчи», все эти прикосновения, что обжигали ледяным — они не были просто так. Хенджин и правда не мог. Но что это меняло? Страница заполнялась новыми строчками, каждая буква вдавлена с яростью: «Я мог бы стать твоим отражением — Бить больнее, отталкивать первым. Но тогда кто шепнет нам на рассвете, Что можно просто... не ранить друг друга?» Губы сами собой сжались в горькой усмешке. Лжец. Он знал, что не смог бы. Вспомнил, как тряслись руки, когда он выбрасывал тот чертов завтрак. Как ненавидел себя за это — за то, что не умел отвечать той же монетой. А потом — другое воспоминание. Хенджин, сжавшийся в комок у него на груди. «Так больно...» Не оправдание. Не игра. Просто... правда, вырвавшаяся наружу сквозь алкоголь и привычные действия. Чонин разгладил заломанный лист. Вдохнул. И написал — не стихи, не песню. Просто правду: «Я не хочу быть твоим зеркалом. Но и убегать не стану. Значит, попробую научиться любить тебя — вместе с твоими шипами. И надеяться, что однажды ты перестанешь вонзать их в меня просто потому, что можешь.» Он закрыл блокнот. Встал. В кармане зазвонил телефон — вероятно, Чан. Но сейчас ему нужно поставить точку. Потому что выбор сделан. И он страшный. Неправильный. Остаться. «Если не сломаться – значит идти первым. Даже если для этого придется надеть маску.» *** Когда в танцевальный зал вошел Чонин, Хенджин лежал на полу у колонок, переключая треки в плей-листе. Его просторная майка-безрукавка задралась, открывая живот затянутый в черную сетчатую ткань — такую же, которая оплетала его руки, делая их еще изящнее. Нога закинутая на ногу покачивалась в такт плавному треку с гулким битом. — Что делаешь? — громко спросил Чонин, двигаясь на Хвана уверенной походкой. Хенджин чувствовал как ботинки вбиваются в пол под его шагами. Он запрокинул голову, наблюдая, как Чонин присаживается на колени у самой его головы. На щеках Чонина играл густой румянец, то ли от холода, то ли от того, что он собирался сделать. Губы тронула наглая ухмылка. Просторная рубашка свисала вниз, раскрывая Хенджину виды на обнаженные ключицы и тонкий черный чокер с металлическими сердечками. — Выбираю музыку для нового соло. — судя по голосу, Хенджин был заинтригован. — Railway Stray Kids? — Чонин прислушался. — Слишком мягко. Это не твое. Хван выключил музыку и поднял бровь, будто услышал что-то непривычное, а потом резко поймал пальцем чокер и потянул вниз, приближая лицо Чонина так, что они чуть не столкнулись носами. — А что мое? — вкрадчиво проговорил Хенджин переводя взгляд от глаз к губам Чонина и обратно. Но не поцеловал. — Я. — Чонин сам притянулся к его губам и дерзко толкнулся языком в рот, обхватывая пальцами широкую шею Хенджина на манер ошейника. Его пальцы дрогнули, когда он сжал их чуть сильнее и медленно провел снизу вверх. У Хенджина перехватило дыхание. Он вырвался и сел не отпуская чокер — Чонин чуть не упал от резкого движения. Хван развернулся лицом к Чонину и еще раз дернул его за чокер так, чтобы тому пришлось подползти ближе, упереться руками у самого паха Хенджина. — Я думал, ты пришел просить прощения, — заинтересованно сказал Хенджин. — А ты опять за свое? Он притянул его ближе, небрежно целуя холодные губы. — Ты ледяной. — Не я — ты. Джинни смотрел на него так, будто перед ним стоял на коленях совсем не тот человек, которого он ожидал там увидеть. — Мне это надоело. — Хенджин резко отпрянул к стене и бросил чокер. — А мне плевать. — кинул Чонин в ответ. Они оба замерли: Хван — от неожиданности; Чонин — подбирая слова. — Я люблю тебя. Джинни. Я скучаю по тебе. Я хочу тебя. Я хочу знать, как у тебя дела, что с тобой происходит, нравится тебе это или нет. Хенджин замер, закусив щеку. Его сердце отбивало бешеный ритм где-то в горле. Чонин дерзко вскинул брови и наклонил голову вбок: — Что, нечего сказать? Или страшно? — он смотрел в глаза Джинни расширившиеся от… ужаса? Любви? От дерзости? — Можешь оттолкнуть меня… Чонин подполз ближе, ставя руки по бокам от его бёдер. — … только я вернусь. — Его голос дрогнул от напряжения. Но все же, ему удалось припереть Хвана к стене и физически, и метафорически. Хенджин сощурил глаза и ухмыльнулся так, будто у него был запасной выход, о котором Чонин не знал. Он потянулся к своей сумке, брошенной у колонок, и выудил небольшую коробочку. Одним ловким движением бросил ее Чонину за пазуху. Коробочка была чёрной и приятной на ощупь. Чонин вытащил ее из-под рубашки. Крышка открылась с тихим щелчком — на жемчужном бархате лежали две капли льда. Нет, не льда — прозрачных камней. Чонин бессознательно дотронулся до мочки уха — гладкой, без единого прокола. Губы Хенджина дрогнули в почти незаметной улыбке. — Что это? — спросил Чонин в растерянности. Хван присел на корточки рядом с ним, его пальцы обхватили ладонь Чонина вместе с коробочкой. Нос коснулся его носа — внезапно нежно, по-детски. Веки дрогнули. — Твой билет на следующий сеанс. — прошептал Хенджин, с силой впиваясь ногтями второй руки в подбородок. Он перевел взгляд на его волосы: — Тебе пойдет нежно розовый. Когда их губы встретились, Чонин почувствовал вкус железа. Мягкие ресницы Джинни щекотали его щеку. Хенджин отодвинулся, но лишь на мгновение: — Я буду… — его голос дрогнул, — …ждать. Джинни толкнул коробочку глубже в ладонь Чонина, оставляя на коже след от слишком горячих пальцев.