Буду для тебя кем захочешь

Холодный ноябрьский ветер гнал по баскетбольной площадке сухие листья, заставляя игроков ёжиться в тонких майках. — Чан, ты думаешь я не вижу? — Чонин недовольно закусил губу. Они стояли у лавочки вдвоем, в отдалении от других. — Видишь. — Кивнул тот, поправляя свою черную баскетбольную майку. — Не забудь потом поблагодарить. — Зачем ты его везде таскаешь за нами? — Чонин бросил взгляд на Минхо, стоящего на другом конце площадки. — Тебе что, не нравится? — Чонин молчал. — Не хочешь — не бери. Но перед тем как отказываться, подумай, может тебе нужно немного тепла? — У меня уже есть… — Твой прохладный парень?… — Чан дернул плечами от вечернего холода. — Окей, тогда мне нравится с ним общаться. — Я могу это рассказать Феликсу? — с издевкой спросил Чонин. Чан посмотрел на него с фальшивым ужасом в глазах: — Малыш, когда у тебя отрасли такие острые зубы? Мы же в одной команде играем! Чонин звонко рассмеялся и бросил мяч Чану прямо в грудь. Игра началась. Фонари на улице только зажглись и выхватили из полумрака игроков. Чонин перехватил мяч, ощутив его шершавую поверхность под пальцами. Вдох. Бросок. Сетка вздохнула, пропуская мяч сквозь себя. — Ты сегодня невыносим. — ухмыльнувшись Чан посмотрел на своего парня. — Да, Феликс? Феликс лишь поджал губы и опасно сощурился, но его тень неотступно следовала за Чаном — будто привязанная невидимой нитью. Взгляд Чонина скользнул к Минхо, который стоял на другом конце площадки, переминаясь с ноги на ногу. В розовой майке, с взъерошенными черными волосами, он казался вырванной страницей из летнего комикса и вклеенной в чёрно-белый детектив. Но когда мяч оказывался в его руках, в движениях проскальзывала неожиданная резкость. — Не засыпай, — бросил Чонин, когда их плечи ненароком столкнулись под кольцом. Минхо лишь приподнял бровь, но ответил ударом — резко развернулся и бросил мяч через всю площадку. Феликс, словно тень, рванул за ним — точный пас. Чонин невольно усмехнулся. Игра шла жестко, но без грязи. Они сталкивались, отбирали мяч, дышали друг другу в лицо, но ни разу не перешли черту. И все же, Минхо играл так, будто мяч был лишь предлогом. Каждый их с Чонином контакт длился на секунду дольше. Плечо в грудь — и горячее дыхание в шею. Ладонь на пояснице, чтобы оттеснить — пальцы впивались в рёбра. Чонин ловил себя на мысли, что отвечает тем же: кусал губу после особенно жёсткого столкновения, нарочито медленно поднимался после падения. — Не на ту мишень нацелился, — прошипел Чонин, когда их груди столкнулись под щитом, а ладонь с хлопком прижала мяч к кольцу. Минхо не ответил. Только чуть прикусил губу и отпрыгнул назад, но в глазах мелькнуло что-то — вызов? Дразнилка? Чонин не успел разобрать. Команды разошлись, смеясь и толкаясь. Феликс швырнул полотенце в Чана, тот огрызнулся, но в глазах вспыхнуло знакомое Чонину оживление — они уже забыли об игре. Как у них двоих это получалось? — Ты остаешься? — Голос прозвучал неожиданно. Чонин обернулся. Минхо стоял у скамейки, ероша мокрые волосы. — А? — он посмотрел на удаляющихся друзей. — Доиграем? Чан остановился жестами предлагая поторопиться, но Чонин лишь махнул ему рукой. — До скольких? — кинул он с вызовом и дернулся в сторону лавочки, подхватывая мяч. — До первого падения. — Минхо рванул за ним. Мяч снова застучал по асфальту. Теперь это была не просто игра — каждый дриблинг, каждый бросок, каждый взгляд превращался в диалог. Чонин толкал его плечом, смеялся, Минхо отвечал хитрой улыбкой и резким рывком. Они кружили друг вокруг друга, как два непослушных звереныша. И вот — резкий разворот, попытка обойти, но Минхо не отступил. Удар. Они рухнули на асфальт вперемешку с мячом. Чонин приземлился на ладони и перекатился на спину. Минхо упал рядом, локтем задев его бок. Чонин не вставая поднял свои руки к лицу. Кожа у основания ладоней содралась и саднила. — Чёрт... — прошептал Минхо, заметив кровь на его ладонях. Минхо несмело потянулся, будто хотел коснуться, но замер в сантиметре от лица Чонина. Тот повернул голову. Минхо был слишком близко — его дыхание горячим облачком таяло в морозном вечернем воздухе, ресницы отбрасывали тени на щёки. Внезапно он осознал этот запах — сладкий, как детский шампунь, с оттенком чего-то тёплого. Совсем не то, к чему он привык. Не сандал и дым, а... словно кто-то раздавил спелую грушу в ладонях. — Надо промыть… — голос Минхо дрогнул, когда он схватил Чонина за запястье. Чонин видел, как его кадык дернулся, когда тот сглотнул. — Прости… Вместо ответа он потянулся вперёд. Не думал. Не взвешивал. Просто двинулся навстречу этому сладковатому запаху, к этим губам, приоткрытым от неожиданности. Их губы столкнулись неловко — Чонин налетел слишком резко, Минхо не успел приподняться. Зуб больно задел губу. Но на секунду... всего на секунду... Чонин почувствовал, как Минхо замер, не отталкивая, как этот дурацкий ягодный аромат обволакивает сильнее, чем должен бы. Он отпрянул раньше, чем Минхо успел ответить на поцелуй. Где-то хлопнула дверь. Послышались голоса. Но мир сузился до этого пятна света под фонарём, где теперь витал смешанный запах крови, пота и той самой глупой сладости. Минхо первым разорвал тишину: — Я... не ожидал. — Его пальцы разжали запястье Чонина. — Ты уверен, что... Чонин вскочил, прикасаясь к губам тыльной стороной ладони. Теперь кровь с царапин смешалась со вкусом Минхо — сладковатым, как и его запах, а на губах появился красный мазок. — Доиграем… потом. — Чонин схватил мяч и рванул прочь, не глядя на Минхо — на его дрожащие ресницы, на губы, всё ещё приоткрытые от шока. Но по дороге домой он то и дело подносил руку к лицу, вдыхая остатки того странного сладкого запаха на своей коже — будто проверяя, реально ли это вообще было. *** Чонин сидел в холодном кожаном кресле, пальцы нервно перебирали коробочку с серьгами от Хенджина. В ушах всё ещё гудело эхо того вопроса: «Могу ли я хотеть кого-то кроме тебя?» Первая мысль после поцелуя Минхо пришла с чёткостью ножевого удара: «Хван убьёт меня». Но не за измену — за слабость. За то, что позволил себе не страсть, а нежность. За то, что губы Минхо пахли детским шампунем, а не дымом и властью. Девушка за стойкой щёлкала клавиатурой. Где-то жужжала машинка для тату. «Я использовал его» — эта мысль обожгла сильнее, чем должно было. Потому что он знал, как это — быть средством для чужой разрядки. Чонин намеренно сжал черную коробочку — острые углы впились в ладонь. «Если я сейчас встану и уйду — значит, всё ещё боюсь.» Но он не двинулся. Прокол уха — не подчинение. Это метка его собственного выбора. Не Хван решил за него. Он сам пришёл сюда, сам вытер кровь с ладоней, сам выбрал чёрные серьги-гвоздики вместо ледяных капель. «Каково это — не умолять о внимании, а просто взять?» В зеркале напротив мелькнуло его отражение — бледное, кривое, но сжатые губы уже не дрожали. — Следующий! — позвала администраторша, сверкая розовыми ногтями. — У вас свои серьги? Чонин разжал пальцы и сунул коробочку от Хенджина в карман. — Нет. Возьму ваши. Он указал ей на стандартные стальные стержни с черным пусетом вместо камня, лежавшие на витрине — дешёвые, без намёка на эстетику Хвана. «Моё тело. Моя боль. Мои правила.» Когда игла вонзилась в мякоть уха, он не зажмурился. Боль была чёткой, ясной — как удар мячом в грудь на той площадке. И где-то в глубине, под слоем адреналина, шевельнулось новое знание: «Я могу хотеть другого. Но это не отменяет тебя. Пока.» *** Вечерний университетский двор был пуст. Чонин сидел на лавочке под жёлтым фонарём, кутаясь в тонкую куртку, когда к нему подошёл Минхо с термосом в руках. — Я принёс чай, — сказал он просто, наливая в крышку термоса дымящуюся жидкость. — Имбирный, с мёдом. Но не слишком сладкий. Чонин взял чашку продрогшими пальцами, но не сделал ни глотка. Он просто держал её, чувствуя, как тепло проникает в замёрзшие ладони. Они просто сидели. Просто молчали. Чонин сильнее натянул капюшон толстовки. — Я не буду спрашивать, что это было. Но мне нужно понять, — начал Минхо осторожно. — Ты хочешь, чтобы я остался? Или это... это было что-то мимолётное? Губы Чонина дрогнули. Он сильнее сжал чашку и провёл рукой по лицу. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был... Я просто… Он не мог подобрать слова. Как объяснить, что этот поцелуй был одновременно и криком о помощи, и предательством? Что он использовал Минхо, чтобы убежать от себя самого? Он уперся взглядом в серое небо над ними, будто там были написаны правильные слова. — Я не знаю. Но мне не должно быть так... легко с тобой. Минхо молча наблюдал за ним, его тёплые карие глаза не выражали осуждения, только терпеливое ожидание. — Значит, с ним — тяжело? Чонин медленно выдохнул, почувствовав ком в горле. Сказать "с тобой легко" значило признать, насколько токсичны его отношения с Хваном. Он кивнул. — Я не буду тебя трогать без разрешения. Но и врать себе не стану — ты мне нравишься. — Минхо смотрел куда-то в даль. Именно в этот момент из главного корпуса вышел Хван. Он шёл ровно, не торопясь, но его взгляд сразу упал на руки Чонина — на ту самую крышку термоса, которую он крутил в пальцах. Потом — на расстояние между ними: 20 сантиметров, не больше. На то, как Минхо склонился к Чонину. Достаточно, чтобы понять: здесь не было дистанции. Хван прошёл мимо, в сторону курилки за углом здания, нарочито отведя глаза, но Чонин заметил, как его челюсть напряглась, когда Минхо случайно задел его ногу своей. Чонин замер. Задержал дыхание. Проследил за ним взглядом. Но не побежал. — Я не хочу быть просто твоим способом убежать, — тихо сказал Минхо, следя за удаляющейся фигурой Хвана. Его пальцы непроизвольно сжали ремень рюкзака. Он хотел добавить что-то ещё, но слова застряли в горле. Как объяснить, что больно не быть выбранным? Как сказать, что каждый раз, когда Чонин смотрит вслед Хвану, в его собственном сердце что-то отмирает? — Но я здесь, — он выдохнул, заставляя губы растянуться в подобии улыбки.— Если захочешь поговорить. Минхо встал, оставив термос на лавочке. Его движения были нарочито медленными — давая Чонину время остановить, перехватить, попросить остаться. Но когда тот лишь потянулся и замер, Минхо почувствовал, как что-то щёлкает у него внутри — будто захлопнулась крошечная дверца. — Прости, — прошептал Чонин, и в его голосе была такая детская беспомощность, что Минхо едва не схватил его за руку. — Я не хочу тебя терять. — Ты не потеряешь, — он поправил брелок на рюкзаке, избегая глаз Чонина. — Но я не буду стоять в очереди. Когда их руки соприкоснулись в слишком коротком рукопожатии, Минхо вдруг понял: Он уже простил. Касание было мягким, почти невесомым. Минхо развернулся и ушел, уютно позвякивая брелоками. Чонин остался сидеть один, сжимая в руках остывающую чашку чая. В горле стоял горький ком — не от имбиря. Он так и не смог дать Минхо чёткого ответа, оставив его в подвешенном состоянии — ни "да", ни "нет", только уклончивые полупризнания. Как будто специально растягивал эту неопределённость, позволяя Минхо надеяться. Разве это не хуже, чем прямой отказ? Хуже, потому что использовал его доброту как временное убежище, зная, что не готов по-настоящему впустить его в свою жизнь. Где-то вдали хлопнула дверь. Чонин вздрогнул, но не поднял головы. Он знал — Хван наблюдал за ними. И теперь ему предстоит расплата за этот миг слабости, за эту попытку почувствовать что-то чистое и простое. Но хуже всего было то, что даже сейчас, сидя один в холодном дворе, он не мог сказать точно — жалеет ли он о том поцелуе. И это делало его вину ещё невыносимее. *** Огромные окна особняка Чисуна светились жёлтым, отражаясь в лужах от недавнего дождя. Внутри пахло глинтвейном, кожей диванов и табаком. Музыка была тише обычного — джаз, что-то томное, под бокал вина. Чонин сидел за барной стойкой, стараясь не привлекать внимания. Чёрный гвоздик — простой, без изысков, купленный в обычном салоне. Он поймал своё отражение в зеркале за барной стойкой: бледное лицо, светлые волосы, зачесанные назад — как обычно носил Джинни в университете, и эти проколы, которые теперь будто кричали о его непослушании. Чисун скользнул к нему в своём бордовом бархатном пиджаке и золотых очках, сверкавших в полумраке. — Божечки, дорогой, ты выглядишь как грешный ангел. Мне нравится, — прошептал он, указывая на серьгу. — Кто тебя надоумил? Надеюсь, не тот мрачный тип, что вечно портит мне вечеринки? — Я сам, — ответил Чонин, делая глоток вина. — Думай так, — фыркнул Чисун, наливая себе виски. Он капнул немного на запястье, понюхал с преувеличенным наслаждением. — Хотя... он же не заставил тебя подписать контракт кровью? Чонин усмехнулся: — Только душу продал. Со скидкой. — О, милый, это не скидка — это распродажа! — воскликнул Чисун, придержав его за подбородок, чтобы лучше рассмотреть серьгу. — Хотя чёрный гвоздик... Не его стиль. Он больше по кольцам — чтобы было за что дёргать. В этот момент дверь открылась, впуская порыв холодного ночного воздуха. Чисун поспешно убрал руки от лица Чонина: — О. Кажется, дьявол услышал, как мы его вспоминали. Чонин перевел взгляд на вход — там стоял Хенджин. В комнате на секунду воцарилась тишина. Даже Чисун потерял дар речи. Он вошёл без привычного шума. Чёрная водолазка облегала его рельефные плечи, голубые джинсы сидели как влитые. Но больше всего поражала его новая причёска — сбритые почти полностью волосы. Было ново видеть Джинни без чёрных буйных локонов, которые так выразительно метались в танце. Новый образ обнажал резкие скулы и сделал его взгляд еще более пронзительным. Чонин почувствовал, как у него под ложечкой похолодело. Это был вызов. Но не ему — самому себе. Чисун бросил Чонина в одиночестве и двинулся на встречу Хенджину: — Джинни, солнышко, могу попросить тебя не сиять так ярко? Я не взял солнцезащитные очки. Но все же рад тебя видеть, ослепительный мой! Твой краш сидит в баре. Хенджин посмотрел через плечо Чисуна и , не сказав хозяину ни слова, прошёл прямиком к бару, налил виски, специально громко поставив бокал рядом с Чонином. Его взгляд уперся в него. В его новые серьги. — Ты проколол уши, — сказал он, рассматривая Чонина. Голос ровный, но в глазах — буря. — Да, — Чонин не стал оправдываться. — Розовый не выбрал? — Хван сделал глоток, явно наслаждаясь моментом. — Чёрный. Как твоя душа. Хван медленно опустил бокал. — Смело. — Не смело. Честно. И тогда Чонин сделал это — положил руку на его шею и поцеловал. При всех. На глазах у Чисуна, застывшего с бокалом у губ, перед лицом Нины, чьи ногти впились в барную стойку, для всей этой толпы, что ещё вчера шепталась об их "странных отношениях". Он целовал его не так, как обычно Джинни целовал его — не с голодом, не с жаждой обладания. Медленно. Почти нежно. Губы скользили по неподвижному рту Хенджина, пальцы массировали коротко остриженный затылок, находили там знакомые бугорки позвонков. Джинни пах дорогим виски и чем-то глубже — тем самым запахом, что принадлежал ему и Чонину каждый раз, когда он уходил от Хвана. Его губы были мягкими. Без привычного оскала, без укусов. Тёплыми. Живыми. Чонин почувствовал, как под его ладонью, лежавшей на груди Джинни, участился пульс. Как дрогнули веки Хвана. Но когда он приоткрыл глаза — тело под его руками оставалось каменным, не ответившим на прикосновение. — Теперь ты тоже мой, — прошептал Чонин, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть глаза Хвана. В них не было ни ярости, ни привычного холодного превосходства. Только пустота. — Доволен? — выдохнул Хенджин. Его голос звучал чужим — слишком высоко, почти срываясь. Чонин провёл большим пальцем по его нижней губе, стирая следы своего поцелуя: — Нет. Но это начало. Хван резко встал. Его тень накрыла Чонина целиком. — Да, — сказал он. И в этом одном слове было всё: и угроза, и обещание, и что-то третье, от чего у Чонина свело живот. *** Низкие пальмы зашелестели от ночного сквозняка, когда Хван втолкнул Чонина за плечо в оранжерею. Дверь захлопнулась с глухим стуком отрезав их от музыки и всеобщего веселья. — Ты совсем ебнулся? Голос Хвана звучал как натянутая струна — слишком высоко для его обычного бархатного тона. В свете луны его свежевыбритые виски казались синеватыми. Чонин выпрямился, чувствуя, как учащенный пульс противоречит спокойному тону: — Я просто поцеловал тебя. Разве это преступление? Хван резко засмеялся — сухо, беззвучно. Он с силой схватил Чонина за подбородок. — При всех? — он дёрнул его ближе, —Ты забыл наши договоренности? Это что, спектакль? Боль пронзила Чонина, но он не отстранился. — Это правда. — прошептал он, и увидел, как зрачки Хенджина расширились. Хенджин отпустил его. Глаза бегали по лицу Чонина, по его шее, рукам — искали что-то. — Если ждешь, что я стану тем парнем, который теперь трется возле тебя... — Он провел пальцем по серьге в ухе Чонина, будто проверяя, насколько крепко она держится. — Ошибаешься. — Ноготь впился в мочку уха, — А может ты просто хочешь, чтобы я ревновал? Хенджин резко схватил его за запястье, перевернув ладонь вверх. На царапинах от падения с Минхо все еще держались засохшие корочки крови. — Это что? — он сжал руку так, что швы на ранах надтреснули. — Его зубы? Ногти? Чонин не отдернул руку. — Я упал. Хенджин замер. Его ноздри дрожали, втягивая воздух — искали запах лжи? Запах другого тела? Внезапно его губы исказились в чём-то между улыбкой и гримасой: — А может он успел уже оттрахать тебя? Чонин видел, как кадык Хенджина дергается, как желваки на челюсти ходят под кожей. Этот человек разрывался между двумя правдами: "Я не хочу его терять" и "Я не могу позволить себе чувствовать". — А если да? — Чонин намеренно выдохнул ему в лицо. Удар был стремительным — спиной в стеклянную стену, бедро впилось в промежность. Рука в кольцах грубо обхватила шею. Губы Хвана прижались к его уху: — Ты мой, — шёпот обжигал, — даже если ненавидишь это. Чонин почувствовал, как под пальцами Хвана стучит его собственный пульс. Ноющая боль разливалась от затылка. — Тогда почему... — он задыхался, но слова выходили чёткими, — ты обращаешься с нами как с дерьмом? Хенджин резко отпрянул, будто обжегся. Он поправил рукава водолазки, будто снимая с себя эмоции вместе с воображаемыми соринками. Достал пачку сигарет. Его лицо снова становилось безмятежной маской. — Ты прав. — Сигарета закурилась сама собой. — Ты не особенный. Просто... удобный. Дым заклубился между ними, скрывая лицо Хвана.