Буду для тебя кем захочешь

Комната дышала. Чонин лежал на полу, наблюдая, как его грудь поднимается и опускается сама по себе — механически, без его участия. Кто-то делал эти вдохи. Кто-то чувствовал холод паркета под спиной. Не он. Он поднял руку перед лицом — бледную, чуждую — и сжал пальцы. Ничего. Ни привычной дрожи, ни напряжения в суставах. Только странная легкость, будто кости превратились в пустые трубки, наполненные ветром. «Стань моим никем» Голос Хенджина прозвучал в голове, но не вызвал ни спазма в груди, ни привычных бабочек внизу живота. Словно кто-то прочитал вслух строку из забытой книги. Чонин медленно поднялся и подошел к зеркалу. В отражении стоял незнакомец — с его синяками, его волосами, его губами. Но когда он прикоснулся к стеклу, отражение не повторило движения. Оно продолжало смотреть сквозь него пустыми глазами. — Ты кто? — прошептало оно. Никто не ответил. Ни страх, ни злость, ни даже та тягучая тоска. Пустота. «Я рассыпаюсь» Он не почувствовал, как его колени коснулись пола. Не услышал звука падающего зеркала. Пепел. Он был пеплом — холодным, бесформенным, готовым разлететься от малейшего дуновения. — Всё, — сказал пепел. И комната наконец перестала дышать. *** Чонин поднимался по ступеням, глубже зарываясь в капюшон своего черного худи. Его пальцы непроизвольно сжали края ткани — привычный жест, будто пытаясь создать броню между собой и миром. У колонны, в тени, стоял Хенджин. Сигарета между пальцев давно потухла, оставляя длинный пепельный хвост. Он не курил — просто смотрел, как последние клубы дыма растворяются в его ледяном дыхании. Когда их взгляды встретились, Чонин почувствовал, как что-то внутри него сжалось — старое, знакомое. Он замер. Хенджин оторвался от колонны. Его движения были неестественно медленными, будто каждое требовало нечеловеческих усилий. Шаг. Пауза. Еще шаг. — Поговорим? — его голос звучал хрипло, как будто он не спал несколько дней. В глазах — не привычный холод, а что-то новое, чего Чонин никогда раньше не видел: просьба? Чонин открыл рот, но ответить не успел. Сбоку, как шквал, налетел Чан. Его удар в плечо Хвана был настолько яростным, что они оба рухнули на асфальт. Сигарета выскользнула из пальцев, рассыпаясь пеплом по тротуару. — Чан! — голос Сынмина прозвучал резко, как выстрел. Он выскочил из дверей, схватил друга за плечи, но вместо того, чтобы оттаскивать, просто встал между ним и Хваном, широко раскинув руки. Его обычно невозмутимое лицо было искажено. Хенджин поднялся медленно, слишком медленно, будто потеряв ориентацию в пространстве. Его руки дрожали, когда он отряхивал ладони. В уголке губ показалась алая капля — он вытер ее тыльной стороной ладони, оставив кровавый след на бледной щеке. — Вот как? — Хенджин не смотрел на Чана. Только на Чонина. Его голос звучал ровно, но в нем не было привычной силы — только усталость. — Теперь у тебя целая армия? Чонин заметил детали: неестественно бледная кожа, потрескавшийся губы, слипшиеся ресницы, красная сеточка сосудов на белках глаз, как у человека, который слишком долго не спал. И те же фиолетовые тени под глазами, что и у него самого. Хенджин сделал шаг назад. Его взгляд скользнул по лицу Чонина, по черному капюшону, по бескровным сухим губам. Что-то промелькнуло в его глазах — может быть, осознание. Чан снова рванулся вперед, его белые локоны упали на лоб. Глаза выжигали Хвана чистой ненавистью. — Пусти! — его голос сорвался на крик, больше похожий на рычание зверя. Сынмин преградил путь, упираясь ладонями ему в грудь так сильно, что ткань футболки смялась под пальцами. — Хватит, — тихо, но жестко сказал Сынмин. Его руки не дрогнули под напором Чана. — Ты не поможешь ему, сломав этому ублюдку челюсть. Чонин не сопротивлялся, когда его потащили к дверям. Его тело обмякло, как будто все кости вдруг растворились. Чан вырывался, но Сынмин держал его мертвой хваткой — не как друга, а как проблему, которую нужно изолировать. Чонин позволил себе обернуться уже заходя в двери. На секунду их взгляды встретились сквозь стекло. Потом Сынмин дернул вторую дверь, и отражения смешались, исчезли. Хенджин остался совершенно один на опустевших ступенях. Пепел. Ветер подхватил серую пыль с крыльца и развеял по бетону. *** Вода в ванне была черной. Чонин сидел, сгорбившись, в ледяной воде, окрашенной краской. Его пальцы — все еще липкие от красителя — медленно скользили по собственным рукам, будто проверяя, настоящие ли они. На краю ванны лежало полотенце, испачканное в черных разводах. Он смотрел в воду. Там, в темноте, отражалось его лицо — бледное, с прядями мокрых черных волос, прилипших ко лбу и щекам. Он больше не ангел Хенджина. И тогда пришли слова. Не мысли — строчки, обрывки будущих песен, которые крутились в голове, как щепки в черной воде: «Ты говорил — я твой никто, Но в пустоте звучит эхо. Смыл краску — и вот, Теперь я тот, кого ты не ждал...» Он закрыл глаза. В голове всплывали кадры — Минхо с термосом с чаем, Хенджин, держащий его за шею, Чан, придавивший Хвана к асфальту. «Я падал, но не разбился, Ты ловил — но не держал. Теперь мы — пепел, Который ветер разметал...» Звонок раздался внезапно. Чонин вздрогнул. Телефон лежал на полу ванной комнаты. По светящемуся дисплею бежал «Незнакомый номер». Он поднял трубку. — Алло? — О, наконец-то! — облегченно выдохнул женский голос, сладкий, как испорченный мед. — Это мама Джинни. Ты... э-э-э... бойфренд Джинни, да? Она не помнила его имени, но запомнила его. Чонин почувствовал, как что-то в нем окончательно отмерло. — Чонин, — сказал он ровно. — Да-да, конечно! — фальшивый смешок. — Джинни... ну, он немного неудачно упал на тренировке. Сломал ребро. Хван ошибся? Тот, кто доводил каждое движение до автоматизма, изнурял себя тренировками больше, чем вся команда… Чонин закрыл глаза. Хенджин на крыльце университета. Его неестественно сгорбленная осанка. Воспаленные то ли от усталости, то ли от недосыпа глаза. Дрожь в пальцах, когда он подносил ладонь к губам. — …Сейчас в больнице, пока еще под наркозом… Чонин стиснул зубы. — …но... может, ты заедешь? Она говорила так, будто обсуждала плохую погоду. Чонин посмотрел на черную воду, на свои новые волосы, на отражение в воде, в котором теперь смотрел новый человек. — Я приеду, — сказал он. «Вот как все будет» *** Чонин вошел в палату, кутаясь в белый больничный халат — слишком большой, как будто он пытался спрятаться в нем целиком. Джинни лежал с закрытыми глазами, бледный, как простыни. Только тихий звук капельницы выдавал, что время здесь еще течет. — Привет, — сказал Чонин. Хенджин открыл глаза. Зрачки — слишком широкие от обезболивающего, но взгляд узнал его сразу. Губы дрогнули, обнажив потрескавшиеся уголки. — Чёрный... — голос был хриплым, будто пропущенным через битое стекло. Он медленно провел языком по губам. — У тебя кто-то умер? — Я, — ответил Чонин, и в этом слове была вся правда последних месяцев. Хенджин попытался приподняться, но рука дрогнула, и он упал обратно на подушки с тихим стоном. Чонин видел, как его собственные пальцы дернулись вперед — старый рефлекс. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросил Хенджин, и в его голосе не было привычной стали — только слабость. — Да. Чонин сел на край кровати, ощущая, как пружины прогибаются под его весом. Его пальцы сами потянулись поправить одеяло, но он сжал их в кулаки. — Я думал... ты ко мне не придешь, — Джинни повернул голову к окну, где дождь стучал по стеклу. — Я почти не пришел. Они смотрели в разные стороны — как всегда. В тишине было слышно, как падает капля за каплей по пластиковой трубке. — Ты был прав, — вдруг сказал Хенджин. — Насчет... того, что я солгал. Чонин замер. В груди что-то екнуло — не боль, а скорее... освобождение. — Но это не... — Хван резко кашлянул, схватившись за ребра, — не то, что ты думаешь. Это не любовь. — Я знаю. — Тогда зачем...? Чонин посмотрел на его руки — пустые, без колец, с фиолетовыми следами от капельницы. — Потому что "никто" — это тоже кто-то. Хенджин резко закрыл глаза. Его веки дрожали. В уголке глаза блеснуло что-то влажное, но так и не скатилось вниз. — Скажи, что я самый большой мудак в твоей жизни, — прошептал он, и в этом шепоте была мольба. Чонин взял его руку — легко, как что-то хрупкое, что вот-вот рассыпется в прах. Кожа на запястье была неожиданно мягкой, без привычного напряжения. — Джинни… — он прижал его ладонь к своему сердцу. Оно все еще билось — ровно, спокойно. — Это не так. Потом поднес к губам и поцеловал круглые подушечки пальцев — не страстно, не жадно, а так, как никогда не целовал раньше: медленно, нежно, как прощание. — Мне пора, — прошептал он, оставляя поцелуй на его пальцах. Чонин достал из кармана джинс флешку и положил на тумбочку. Пластик глухо стукнул о дерево. — Музыка. Для твоего сольника. Она — твоя. Снял с указательного пальца кольцо «Надень-если-осмелишься» — кожа под ним была чистой, без следов — и положил его рядом с флешкой. Перед тем как выйти из палаты, он остановился у двери, не оборачиваясь: — Я не жалею. Хенджин не ответил, но его пальцы сжали край простыни — белея от напряжения. — Но я больше не хочу быть тем, кто играет по каким-либо правилам. Дождь за окном усилился, будто в такт их дыханию. — Если однажды ты захочешь говорить — не через боль, а просто так... — Чонин наконец обернулся, встречая его взгляд. — Я найду время. Не "вернусь". Не "жду". Хенджин не просил его остаться. Но и не сказал "никогда". Его губы лишь беззвучно дрогнули, как будто пробуя на вкус новую реальность. Первая слеза у Чонина упала уже за дверью. Она была теплой — как та, что так и не скатилась по щеке Хенджина.