Гром среди ясного неба

Какая-то выёбистая кофейня почти в центре города, выбранная, очевидно, не Мариной, практически светилась изнутри и снаружи. Люди на улице, местные и туристы, сновали в разные стороны. Мелькали перед глазами, как назойливые насекомые. Почти как в Москве. С той лишь разницей, что здесь вокруг была английская речь и она отвлекала гораздо меньше болтовни на родном языке, а значит можно было перевести её в разряд белого шума и абстрагироваться без помощи наушников с шумоподавлением. Но дело на самом деле было совершенно не в людях и Марина это знала. Просто ей было дискомфортно от предстоящего разговора с дочерью. Да хоть сто раз близкий член семьи, говорить напрямую, вываливать своё гнилое нутро перед другим человеком требовало невероятных усилий. И, кажется, как бы она ни пыталась, подготовиться к этому было невозможно. Так что она сидела и ждала Софу, чувствуя себя практически на плахе. У неё не получалось как-то рационализировать или пояснить свою тревогу. Думала ли она, что дочь откажется от неё из-за всего этого? Естественно, нет. Может, она и не была идеальной матерью, но совсем ужасной тоже не была. Софа была её дочерью, но так же она была и доверенным лицом здесь, в Лондоне. А ей нужен был взгляд со стороны и, наверное, помощь. Если она не собиралась передумать в последний момент. И такой вариант исключать не стоило. Длинный вздох и глоток удивительно неплохого американо спустя она почувствовала мягкое прикосновение к плечу, а затем и голос Софы. — Привет, мамуль, — здоровается девушка, плюхаясь на соседний барный стул. Это вызывает непроизвольную улыбку, даже несмотря на общую нервозность, которая будто бы пронизывала все кости. — Привет, ребёнок мой, — фыркает Марина в ответ, — как твоя смена в психушке? — Консультативно-диагностический центр, мам, — поправляет Софа с закатанными глазами, — Всё отлично. Профессор Левит высоко оценивает мои усилия. Он сейчас цикл сексологии читает, интересно, — она пожимает плечами, а потом смотрит хитро, с прищуром, отражая любимое выражение матери, — Знаешь, в прошлый раз ты так внезапно позвала меня, когда решила сообщить о планирующейся свадьбе. Что в этот раз? Вы решили завести ребёнка? В этой шутке только доля шутки. Несмотря на то, что Софа с большой теплотой и любовью относилась к Марии, дочери Олега и Алёны, идея о том что у Марины и Жанны будет ребёнок ей категорически не нравилась, причём она и сама не особенно понимала причины. Не то чтобы Жанна или Марина рассматривали возможность заведения чада, бога ради, они даже собаку решили не брать, потому что нашли свой уровень занятости неподходящим для воспитания пса. — У нас уже есть ребёнок, как говорит Жанна, — спокойно отвечает Марина. Время тянет этими разговорами ни о чём. — Сын, ради разнообразия. Правда больно уж шерстяной, но кто из нас не без греха, — смеётся девушка, кивая. Приятная официантка ставит перед ней какой-то большой стакан с адски сладким напитком, который совершенно случайно был назван кофе. Софа улыбается девушке лучезарно и откровенно пялится на открытую шею. Официантка, прежде чем уйти, подмигивает ей, что заставляет Марину приподнять брови в секундном удивлении. Что ж, она полюбопытствует однажды. А пока…нужно уже начать говорить, чтобы не затягивать этот тревожный и несколько пугающий эпизод. Глядя на её внутреннюю борьбу Софа хмурится. — Я расскажу тебе ситуацию, которая произошла пару недель назад и попрошу тебя…интерпретировать, — тихо говорит Марина, Софа хмурится ещё сильнее, но молчит, кивает, — В позапрошлую пятницу Жанна уехала по делам на своей машине с работы, я уехала домой. Уже там мне позвонил один из коллег, стал мычать что-то и скинул статью об аварии. В ней столкнулись машины, была одна жертва. Машина один в один как у Жанны, а за рулём — девушка с российским гражданством. — Ты подумала, что это Жанна? — быстро соображает Софа. — Да я даже подумать не успела. Меня размазало тонким слоем по полу. Сначала был какой-то ступор, не знаю, полная дереализация, — Марина буквально заставляет себя продолжать говорить, хотя это невероятно трудно. Будто бы она признаёт, что не такая уж сильная, да ещё и перед своим ребёнком. К счастью, её дочь давно уже была взрослым человеком и тем более занималась этой своей психотерапией, училась, вон, хрен знает сколько лет. — Но Жанна в порядке, — продолжает Софа уверенно, — Мы вчера с ней виделись. Живее всех живых. Марина кивает. — Она пришла минут через пятнадцать после того, как я выпала из ресльности после прочтения статьи. Испугалась, конечно, что закономерно. А я пыталась делать вид, что всё нормально, но меня хватило на минуту от силы. Заперлась с ванной. Там меня… у меня случилась истерика. Просто психоз какой-то… — Ну ты терминами не кидайся, — мягко журит Софа. — В общем я плакала и кричала, наверное, ну или выла. Я не знаю, как давно со мной было что-то подобное, да и было ли вообще…— она замолкает, собираясь с силами. Не может Марина смотреть на Софу рядом с собой, в стол упирается вглядом. Руки вцепились в собственную сумку, будто она могла быть спасением. — Что было потом? — мягко спрашивает Софа. На её лице нет ни отвращения, ни жалости, ни удивления. Вообще никаких ярких эмоций, просто нейтральность и готовность выслушать. — Потом Жанна выбила дверь. Я напугала её до чёртиков, конечно же, своими…звуками, — Марина выплёвывает последнее слово и сжимает губы в тонкую полоску. — Ну, это объясняет вопрос Жанны о том, где я заказывала двери и можно ли сделать так, чтобы они открывались ключами… Кхм, ладно. В общем, ты подумала, что твой любимый человек умер и выдала абсолютно закономерную реакцию на это, — кивает Софа, опять же, без единого намёка на отвращение. — С этим всё понятно, — кивает Марина, — Даже если такая реакция была мучительна и ужасна, как впрочем и сама мысль о смерти Жанны, она понятна. Дело не в этом. Потом мы стали разговаривать и выяснилось…в общем, в процессе диалога я призналась, что считаю себя ответственной за все проблемы в семье и в браке с твоим отцом. И…что я не считаю, что даю Жанне достаточно. Теперь у Софы сложное выражение лица, задумчивое. Говорить становится ещё труднее, но есть необходимость, а значит она продолжит. — Жанне это не понравилось, разумеется. Она склонна меня идеализировать, потому что влюблена. И при этом обвиняет Олега, конечно. Угрожала оторвать ему…что-нибудь. Но это вечный разговор. В общем, она склонна отправить меня к психологу. За руку повести, с её слов, — заканчивает Марина иронично. — О, я бы посмотрела, как она попытается это сделать, — фыркает Софа, — проще единорога найти, чем заставить тебя сделать то, что ты делать не хочешь. Твоё «нет» буквально самая тяжёлая вещь во вселенной. — Заставить нельзя, — кивает Князева, — однако можно убедить, если найти аргументы. И тем более, если это делает человек, в чьих мотивах я не сомневаюсь. О, вот оно, удивление. — Жанна убедила тебя пойти к психологу? — Можно и так сказать. Если мы говорим об абстрактном человеке. Конкретного нет. Поэтому я решила спросить у тебя. Ты крутишься в этих кругах. К тому же, среди твоих знакомых и друзей наверняка есть кто-то русскоязычный. По понятным причинам я не собираюсь вести диалог на английском. Софа плотно задумывается над просьбой и комментировать не спешит. Пьёт свою сладкую жижу, пока Марина глушит американо. Молчание затягивается, но как только оно начинает напрягать Марину, Софа встряхивается и будто просыпается. — Доцент кафедры в универе, Дима Грин. Он беларус, вообще, но… — Не мужчина, — резко одёргивает Марина, почувствовал отторжение от одной только мысли. Она не была уверена, что вообще сможет рассказать что-то подобное мужику, дискомфорт был уже на уровне идеи. — М, — кивает Софа, — Я что-то не очень понимаю. У тебя конкретный запрос? Ну то есть, чего ты хочешь добиться походом к психологу? Чтобы с чем-то работать, нужна хоть какая-то конкретика. — Запрос есть. Они смотрят друг на друга и Софа явно ждёт объяснений, которые Марина давать не намерена. Даже своей дочери. Тем более своей дочери. — Понятно, — девушка кивает, — Я вот прямо сейчас не могу никого конкретно порекомендовать, но дай мне пару дней и я решу вопрос. Какие-то ещё критерии выбора специалиста? Возраст, внешний вид? — Кто-то не слишком старый, вменяемый, не гомофобный и чтобы умел держать язык за зубами, — практически сходу диктует Марина, пытаясь судорожно понять, что ещё она не стала бы терпеть. — Это у психологов должно быть по дефолту, — хмурится Софа, — Я услышала. Подёргаю за свои связи и скажу тебе, что как. Ты…точно не хочешь поделиться со мной этим? — явно без особой надежды предлагает Софа. — Нет, ребёнок мой, это дерьмо не для твоих ушей, — качает головой Марина. Она не готова выливать все нюансы их семейной жизни с Олегом на их же дочь. К тому же, это могло бы испортить отношения Софы с отцом, а это было лишним. Как она всегда и говорила, Олег был хорошим отцом, пусть и не лучшим мужем. А тем более говорит с дочерью обо всех их изменах и прочих вещах, связанных с сексом, было лишним. Не сама тема, а конкретные фигуры, конечно. Если бы Софа захотела обсудить, абстрактно, тему секса, Марина бы бровью не повела. Но тут было другое. Теперь только оставалось ждать результатов. Она возвращается домой пешком, решив погулять. Одна, хотя обычно они с Жанной бродили по вечернему Лондону в паре. Сейчас хотелось побыть наедине с собой и подумать. А точно ли она готова разговаривать с посторонним, тем более о семье? Внутренний контролёр со скрипом принимал подобную идею, а тревога орала, что последствия будут хуже нынешнего положения. Вся эта неопределённость… зачем она загрузила Софу? Она могла бы сама найти специалиста, не вовлекая дочь. Или вообще никого не искать, а пытаться самой разобраться, в чём же её чёртова проблема. Она стискивает зубы, злясь сама на себя. Не замечает как пропускает небольшую ступеньку и чуть не падает, удерживая равновесие только в последний момент. — Да блять, — сетует она на выдохе, выпрямляясь. Тихий звук, даже писк, раздаётся рядом с ней. На асфальте, за сливной трубой, что-то маленькое и грязное. Двигается, но явно не крыса. Вместо длинного хвоста у грязного комка шерсти коротенький и белый. И тонкий писк повторяется, давя на жалость. Или прося поесть. Или хрен его знает. Марина опускается ниже, опираясь на одно колено. — Кс-кс, — вяло зовёт женщина. Мордаха у грязного комка шерсти серо-белая, а глаза зелёные, прямо как у их Масяни. — Иди сюда, маленький пушистый бомж, — почти ласково зовёт Марина, снова повторяя несколько раз «кс-кс». Котёнок медленно выходит, аккуратно подходит ближе, принюхивается, смотрит здоровенными глазищами. Напуганный и жалкий, прямо как сама Марина сейчас. Котёнок оказывается в её руках сравнительно быстро. Грязнющий жутко и дрожащий от холода. — Пиздец шарфу, — вяло бормочет Марина, стягивая с шеи светло-голубой элемент одежды и заворачивая котёнка в него. В Лондоне было не так уж и много бездомных животных, по крайней мере в центре. Так что встретить котёнка на улице, без ошейника и выглядщего таким образом, было почти невероятно. Но вот случилось. Поэтому домой Марина приходит со свёртком и сумкой. В квартире играет музыка — Жанна иногда танцует, когда остаётся одна дома, чтобы сбросить напряжение и немного подвигаться. Это был как раз такой момент, который Марина застала. — Жанна, — зовёт она из коридора. Дожидается пока музыка стихнет и станет слышен звук шагов жены по паркету, — Я принесла тебе, — она кидает взгляд на почти белую мордаху, торчащую из кокона, — кефир. — Ты где кефир в Лондоне нашла? — ржёт жена, выходя в коридор, — Это что? Марина вручает Жанне кокон из шарфа, чтобы иметь возможность снять сапоги и пальто. — Нашла в двух кварталах отсюда. Жалобно мяукало. Я подумала, ты бы не простила мне, если бы я прошла мимо, — она пожимает плечами. — Враньё, — безаппеляционно хмыкает Хмелик. — Ладно, я пожалела пушистого бомжа, — соглашается Марина по пути в ванную. Жанна идёт за ней, воркуя над котёнком. Разворачивает шарф, тут же кидает его в корзину и осматривает маленькое тельце кота. — Он, походу, полностью белый, — восторженно улыбается Жанна. Марина моет руки, а потом они вместе моют животное. Котёнок и впрямь оказывает целиком с белой шерстью. Жанна упорно зовёт его Кефир и ухмыляется, напоминая, что это имя коту дала Марина. Жанна больше разбирается в уходе за животными, так что устраивает карантинную зону в одной из их гостевых комнат, обрабатывает кота какими-то каплями на холку, даже таблетку запихивает мелкому в рот, прежде чем покормить. Благо, у них есть какой-то паштет, из тех, от которых Масяня показательно отказывался, предпочитая жрать только сырое мясо с редкой примесью каких-то там овощей или сырых же яиц. Кормёжкой зверя занималась тоже Жанна, а Марина разве что могла дать шерстяному вымогателю какие-то вкусняшки, специально для этого предназначенные. В общем, так их новый «сын» Кефир получил собственную комнату на время карантина и удобную лежанку около батареи, а так же личного круглосуточного аниматора в лице Жанны. Уже вечером, когда они с женой оказываются в постели, они вспоминают а зачем вообще и куда именно Марина ходила. Короткий пересказ разговора с Софой Жанна находит удовлетворительным и довольно кивает. — Если захочешь, я могу пойти с тобой, — осторожно преждагает Хмелик. И если раньше её был этот вопрос разозлил, как будто укол, что она сама не справится, то вот конкретно в этой ситуации отказываться от преддожения Жанны не хочется. А точнее хочется немедленно согласиться. Но Князева не была бы собой, если бы такие решения принимала импульсивно, без возможности всё взвесить. — Я подумаю, — расплывчато отвечает Марина. А через некоторое время на грани слышимости просит, — обними. Жанне большего и не надо. Она тут же прижимает Марину к себе, сильно, но нежно. Губы касаются макушки в ласковом жесте, а их ноги переплетаются будто сами собой. — Спасибо, что принесла котёнка, — шепчет ей Жанна. Марина предпочитает не отвечать. Жена и так знает, что все слова про отсутствие сердца это бравада. Этот перформанс с Кефиром — очередное подтверждение. Засыпать в объятиях жены — привычка, обеспечивающая нормальное её функционирование. Комфорт и чувство безопасности, неистощаемый запас силы и какого-то эмоционального ресурса что ли. Лучшее, что с ней случалось.

***

Перед ними в кресле женщина едва ли старше Жанны. Каштановые распущенные волосы по плечи, очки в узкой чёрной оправе. Лицо, которое можно назвать не иначе как обычным. Не красива, не уродлива. Обычная в общем, не примечательная. В отличии от них двоих, сидящих на диванчике напротив. Жанна с интересом рассматривает кабинет, то и дело поглядывая на Марину и оценивая её состояние. Как Цербер следит, её маленькая Хмелик. Марина же напряжена целиком. Каждая мышца в теле ощущается как камень. Руки на груди сложены и расцепить их почти физически невозможно. И она смотрит прямо на психолога напротив, строго, требовательно даже. — Расскажите, что вас ко мне привело, — спрашивает серая мышь. На русском, слава богу. Не молодая, не старая. Со слов Софы, совершенно точно не гомофобка. Образование полученно здесь, в Лондоне. И почти десяток лет практики за спиной. Строгое следование этике психологов, никакой утечки личных данных и информации. Ну и, конечно, женский пол. Вопрос вменяемости стоял, однако это можно было выяснить лишь на практике. Учитывая уровень напряжения, слова из Марины пришлось бы вытаскивать клещами. Но раз Жанна с ней, здесь, она берёт на себя роль человека рассказывающего ситуацию. Последнюю, разумеется. Для Марины это элемент неожиданности, то, как Хмелик восприняла ситуацию. Ну, то есть, она примерно предполагала, что жена испугалась за неё в этот момент и всё такое прочее, но услышать всё это от самой Жанны… Её Хмелик в этой истории страдала едва ли не больше, чем сама Марина, которую плющило и выворачивало на протяжении, как оказалось, часа. Стало неловко от того, через что она заставила пройти Жанну. Однако супруга не объявляла себя жертвой в этой ситуации, напротив, она выражала беспокойство исключительно состоянием Марины в тот момент и дальше. И вот тут они дошли до куда более острого угла ситуации, нежели истерика. —…Марина считает себя недостаточно хорошей, блин. Недостойной любви или привязанности, или хуй его знает чего ещё. И я знаю, что в этом дерьме замешан её бывший муж. Я бы этого гондона укатала бы в асфальт, но боюсь Марина не обрадуется, что я убила отца её дочек. Марина впервые за весь рассказ издаёт звук, что-то среднее между смешком и хмыканьем. — Вы хотели бы что-то добавить? — живо интересуется психолог. — Меня умиляет желание Жанны переложить всю ответственность за мои реакции и поступки на Олега, но я просто напомню, что мы с ним познакомились, когда я была уже взрослым человеком. А ещё мы прожили вместе двадцать лет и тот факт, что я сама не прибила его за это время уже говорит о многом. В первую очередь о том, что он не корень зла и не источник всех моих проблем. В том числе и психологических. Теперь уже Жанна складывает руки на груди и садится в пол оборота к ней, сверля гневным взглядом. — А напомни пожалуйста, какой «подарок» ты получила на день рождения в свои сорок, — бросает она ядовито. Ну, новость об изменах мужа тогда её действительно подкосила. И хотя она не выдала истерику, но несколько раз за тот день она плакала, в одиночестве, в спальне с наглухо закрытой деверью и задёрнутыми шторами. А потом…что ж, потом она решила, что раз Олег позволил себе это, то и она может. Безумство и тупость, да, но в состоянии отчаяния она ненашла ничего лучше. — А как отреагировал ваш бывший муж, когда узнал о взаимночти измен? — аккуратно продолжает распрос психолог. Да никак. Марина даже не уверена, когда он узнал и при каких обстоятельствах. Он отреагировал просто никак, вот и всё. К тому времени их брак давно был фикцией. Жалкие развалины и только. — Почему так долго тянули с разводом? — Дети, — короткое объяснение, которое она озвучивала всегда, когда вопрос об этом заходил. — Но так ли это? Разве вы не говорили, что муж не скрывал других женщин и связи с ними? Дети знали, что как минимум он вам не верен. А так ли это… Девочкам было четырнадцать. Пубертат. Марина как могла пыталась отгородить их от лишнего стресса и переживаний, им и в школе хватало этого добра. Если бы и дома… Отговорки, — понимает Марина. Это были отговорки, чтобы тянуть время. — Вы надеялись, что семью можно сохранить? — Там нечего было сохранять, — признаётся Марина. — Как вы объясняли самой себе измены мужа? О ваших мы пока не говорим. Всё было ясно как день. Сперва она выбрала работу. Потом она выбрала родить детей. Потом она выбрала оставить Олега возиться с детьми, пока сама пропадала на работе. Затем снова и снова выбирала не семью. Детей только по вечерам и видела, да и вообще, образцовой матерью не была. Пыталась что-то сделать, но этого никогда не было достаточно. Она даже проебала выпускной у девочек в девятом классе, потому что ей нужно было поехать в Питер и заключить контракт для расширения холдинга. — Вы так говорите, будто бы другие люди никогда не делали свой собственный выбор. Разве Олег подчинялся вам настолько, что не решал за себя ровно ничего? — любопытствует психолог. Этот вопрос ставит в тупик своей обычностью. Нет, Олег никогда не был её рабом. Она, конечно, всегда была властной. В их семье даже была шутка, высказанная Софой однажды в ироничном формате, после одного из совместных семейных обсуждений грядущего отпуска. Софа сказала, что лозунг их семьи: «Мы подумали и я решила», намекая, что только Марина принимает окончательные решения по поводу всего, а мнение остальных может быть высказано, но едва ли будет учтено. Это была злободневная шутка, однако реальной действительности она не отражала. Все решения по поводу своего бизнеса Олег всегда принимал самостоятельно. Это он, приняв необходимость, сказал что будет сидеть с девочками, потому что нужно было работать и зарабатывать достаточно, чтобы прокормить четверых. Марина хорошо помнила девяностые, когда буквально было нечего жрать. И Олегу об этом рассказывала не единожды. И тот соглашался и ужасался, не желая подобного для своих любимых девочек. — Выходит, что работа для вас на тот момент была необходимостью? Ведь бизнес мужа не мог вас обеспечить. Он мог, вероятнее всего. Просто это был бы не тот уровень жизни, который Марина хотела для своих дочек. Она хотела самого лучшего. Всего, чего у неё самой не было. Новые вещи, красивые игрушки, собственные комнаты. И…отец. Не пьющий, не кричащий в угаре. Отец, который был бы для них защитой, который бы видел в них своих маленьких принцесс, и который проводил бы с ними достаточно времени. — Можно ли обвинять вас за то, что вы желали лучшего для своих детей и старались достичь этого? — Это не…— начинает Марина, а затем останавливается, хмурится, перебирая в голове все тезисы, — Вы вывернули всё наизнанку. — Почему? Я просто задаю вопросы, а вы отвечаете на них сами, как и делаете все выводы сами. Я не давала никаких оценок ни вам, ни вашему бывшему мужу, ни чьим-либо поступкам. Блять. Она была права. От этого хотелось истерически заржать, на самом деле. Они просидели в кабинете психолога полтора часа. И почти всё время, не считая рассказа в начале, Жанна сидела рядом молча и вообще не отсвечивала. Лишь изредка, будто понимая что-то интуитивно, поглаживала её руку или сжимала, что позволяло немного сбавить градус напряжения. Они договорились на вторую сессию через неделю, Марина даже не успела понять как именно. В крайне задумчивом, если не сказать заторможенном состоянии они сели в машину, чтобы вернуться домой. — Хочешь чего-нибудь? Есть? Пить? Жанна беспокоится о ней, хотя по сути ничего такого не произошло. Нет, Марина не ощущает себя разбитой или несчастной. Скорее неожиданно, странно спокойной, как будто задачка, мучавшая её годами, разрешилась. — Можно ли назвать меня хорошей матерью? — спрашивает она у жены вечером. На её коленях Кефир, по-детски урчит от поглаживаний, а у Жанны на руках Масяня, стойко терпящий тисканья хозяйки. — Я думаю ответ на этот вопрос могут дать только девочки, — незамысловато отвечает Жанна. А потом берёт и набирает Аню и Софу по очереди, спрашивая непосредственно их самих: — Я задам сейчас странный вопрос, но ответь на него, пожалуйста, это важно. Как ты думаешь, Марина — хорошая мама? — Хорошая? — переспрашивает Аня, даже не отрываясь от своих дел, не раздумывает ни секунды, — отличная. Это ж какие стальные яичники надо иметь, чтобы вырастить нас с Софой. А к чему этот вопрос с очевидным ответом? Жанна отвечает какую-то чушь про психологические аспекты восприятия детства и про прочитанную статью в интернете и Аня просто забивает. До Софы дозвониться сложнее, но Жанна по природе своей доёбчивая, так что на третий раз у неё всё получается — Самая лучшая, — безаппеляционно заявляет Софа на тот же вопрос, — Вообще не представляю, как у неё получилось вырастить нас без всякого там рпп, самоненависти, селфхарма и какого-нибудь тревожно-депрессивного дерьма. Фантастика, я считаю. Жанна смотрит на жену взглядом «я же говорила», а Марина просто…хочет плакать. Чувствует себя сантиментальной идиоткой. Не иначе как ебучая старость, сделавшая её размазнёй. Хочется взять себя в руки, сказать что-то саркастичное, защитить себя саму от своих же эмоций. Она сознательно этого не делапт, позволяя себе чувствовать именно то, что есть. — Спасибо, — шепчет она Жанне, не поднимая взгляда. — Не за что, — улыбается жена тепло и искренне.