Удачи, детка

Turn on the laugh track We'll see if it changes the scene Maybe this is just the funniest version Of us that we've ever been

плохое и хорошее

      На полтора года отношений Саске дарит Суйгетсу внушительного размера набор лего френдс с воздушным шаром и магазином выпечки. Вот эта рыжая будет Карин, говорит Суйгетсу, прикрепляя игрушечной голове парик. А вот эта брюнеточка — ты.       — Это же девочка.       — Детка, это моя вселенная. Будешь брюнеточкой.       — А ты блондиночкой?       — Нет, блондиночкой будет Ино, это же девочка.       Саске заканчивает собирать крышу для домика, и это должно стать обычным воскресеньем, когда приходит сообщение от Итачи. Довольно подробное.       — Охренеть можно, они разводятся.       Родители принимают такое решение, блаблабла, мне жаль, что не могу сообщить тебе лично.       Окей. Итачи далеко, а еще Саске не берет трубки на его звонки так часто, что проще написать. Но родители-то что? Решили, что такое можно сообщать через старшего? Не очень важно? Или может боялись, что он закатит истерику? Иногда их поведение ставит Саске в тупик.       Саске отдает телефон Суйгетсу, чтобы тоже прочитал. Суйгетсу пробегается глазами по сообщению, кусает губы и кивает.       — И что именно тебя так напрягает?       — У них нет брачного договора. Они пойдут в суд.       Так и происходит. Итачи приезжает на первое слушание и крепко держит Саске за руку, пока они сидят в зале суда. На первое. А их ожидается несколько, судя по тому, с каким рвением отец за это взялся.       Мама нанимает адвоката. Отец решает представлять себя сам. Это просто смешно, думает Саске, и только рад, что процесс закрытый.       Но у Саске есть особое приглашение. Это не его инициатива. Просто родители звонят перед каждым слушанием и напоминают, каждый в своей манере, во сколько и куда нужно явиться. Работа? Милый, надо бы отпроситься. Учеба? Что ж, Саске, если бы ты учился достаточно хорошо, не было бы такой большой проблемы пропустить лекцию.       Все семейное имущество становится предметом спора. Мама принципиально хочет домик у озера, и Саске думает о том, как они приезжали туда, когда он был маленький, и что Итачи ловил для него лягушек, и что родители могли говорить друг с другом, как он говорит с Суйгетсу.       Он так отчаянно хочет сохранить это воспоминание, пока не вскрывается, что отец в это время еще и крутил какие-то махинации с банками. И все это, и вся их история любви, и вся история их семьи, и все на свете, что еще связывало Саске с ними, все это превращается в разборки о том, кто больше заслуживает получить машину и дом в городе.       Саске не маленький. Он предполагал, что мир как-то так после развода и работает, и он принимает это, и он не собирается с этим спорить и творить революции, он просто хочет понять, зачем конкретно он должен это все слушать.       Вопреки ожиданиям и обещаниям самому себе это оказывается больно. Больно, обидно, и Суйгетсу обнимает его на людях, когда Саске выходит из зала суда.       Саске думает, что должен бросить универ. Должен бросить универ, порвать отношения с родителями и больше никогда к ним не приближаться. Саске, несмотря ни на что, в глубине души все еще любит их — такими, какими они могли бы быть.       После вскрытия махинации появляется заинтересованность у мелких СМИ, потому что даже честный закрытый суд каким-то образом допускает утечки, удивительно. Итачи посиживает у себя в городе и исправно звонит, но это все равно не то же самое, когда тебя, уставшего после работы, встречает у дома репортер и просит дать комментарий о том, как ты себя чувствуешь, пока твоя семья превращается в ничто.       Суйгетсу, узнав о ситуации, вызывается встречать Саске с работы. До очередного слушания остается пара дней, когда Суйгетсу говорит:       — Детка, я должен уехать на пару дней.       С последней такой формулировки проходит время, но не очень продолжительное.       У Мангетсу сложные отношения с реабилитационками — Суйгетсу возит его в разные, и всегда на разный срок, потому что они как-то там это между собой решают с мамой, и иногда Мангетсу находит способ сбежать. А иногда по нему не сразу видно, что он снова употребляет, потому что он начинает с легкого, прежде чем пропасть среди странных квартир. Годы наркомании идут на пользу маскировке. Иногда он уезжает за пару часов до приезда Суйгетсу в город, и тот едет его искать. Такие прятки.       На самом деле, Саске почти ненавидит Мангетсу. Это изнуряющее чувство, и оно подпитывается тем, как Мангетсу не здоровается с ним, если болтает с Суйгетсу по видеосвязи, и иногда Саске интуитивно понимает, что он бросает Суйгетсу в наушники комментарии насчет их отношений. Суйгетсу старается в такие моменты выходить на балкон подъезда.       И еще Саске видит, как Суйгетсу пытается держаться, когда ему приходят плохие вести из дома, и все они о Мангетсу.       После поездки на день рождения мамы Суйгетсу перестает изображать радость по приезду домой, потому что теперь это не тайна. И Суйгетсу просто заваливается головой ему на колени, и они сидят так в темноте по много-много часов, и Саске только перебирает его пережженые пряди, и Суйгетсу дышит так тихо, что кажется, будто не дышит совсем.       Иногда они встречают так рассвет, наблюдая за тем, как все окрашивается оранжевым, а потом белым, а потом нужно как-то жить дальше.       Все повторяется, остается прежним и возвращается на ту же ось.       Так вот, заветная фраза звучит. Суйгетсу возвращается домой необычно приподнятым, и Саске впервые слышит от него, что удалось договориться с Мангетсу словами. Ну конечно, думает Саске, но спустя месяц (что огромный срок) Мангетсу остается так же чист.       Родители тоже не дают забыть о себе. Как и универ. Как и кофейня, но Карин милостиво сбрасывает с Саске почти всю нагрузку, войдя в положение.

Я тут подумал, что это же ненормально, что я испытываю такую злость на родителей

Жизнь с ними была как американские горки

Мы же вообще с ними разные люди

Не верю что моя семья развалится

Хотя чего я ожидал, на чем она вообще держалась

Какой пиздец

      Суйгетсу сдерживает большую часть мыслей относительно его родителей, но ровно до момента, пока они не начинают давить на Саске с обеих сторон по поводу его идеи бросить университет. Прямо он им не говорил. Отцу просто доложили из деканата, что он интересовался.       Это практически монологи. Мама говорит, что все образуется, что все скоро станут счастливы, что Саске нужно просто потерпеть, а там не за горами и светлая жизнь. Отец говорит, что у Саске не все в порядке с головой, если ему приходят такие мысли в голову. Хочется бросить универ просто из принципа, раз к нему так прицепились. Они волнуются, но волнуются как будто не о том, о чем стоило бы.       Не будь паршивой овцой в семье.       Мы тебя очень-очень любим.       Хуй знает конечно как сказать это литературно       Но меня просто нахуй убивает что никто из твоих родаков       Не додумался спросить про причины таких мыслей       — Давай вот так полежим, — говорит Суйгетсу, когда утром они улучают полчаса, и никто их нигде не ищет.       Кровать застелена синей простынью. Суйгетсу переворачивается набок, чтобы лежать лицом к лицу, и ничего не нужно, кроме как целоваться, накрывшись одеялом с головой.       — Надо ехать к детям, — говорит Суйгетсу через какое-то время. Под ними кружится пыль в солнечном свете, — но не прямо сейчас.       Это забавно узнавать, насколько Суйгетсу нравится детям. Преподает у двенадцатилеток, рисует с ними в тетрадках и может обсудить их любимых персонажей из аниме, молодежные группы и то, что школьная еда ужасна. Ему надо было остаться натуралом, и он точно осчастливил бы какую-нибудь женщину.       Нет, вообще не бесят, сказал Суйгетсу, когда Саске спрашивал еще в начале отношений. Дети это маленькие люди, и я просто заметил, что большинство взрослых относятся к ним, как к… не знаю. Умственно-отсталым. Это банальность, конечно, но разве мы не должны попробовать просто быть немного более понимающими друг к другу?       Его терпимость казалась надуманной поначалу. Саске страшно было открывать Суйгетсу свои стыдные тайны — что он прослезился на «Интерстелларе». Все три раза, что смотрел. Что лет в двенадцать они с Наруто украли пачку печенья, и Наруто замучил его угрызениями совести, а Саске не почувствовал ничего. Это же ненормально, что он ничего не почувствовал, да? Что ему иногда нравится наблюдать за гостями в кофейне и выдумывать, в чем их проблема. Что иногда он боится, что так долго следовал за желаниями своих родителей, что так и не понял, чего хочет сам.       Саске учится понимать его настроение — это дается сложно, и это каждый раз открытие. Например понимать, что другой человек может быть расстроен не тобой. Что иногда ты заряжаешься от него, как от батарейки, а иногда он от тебя, и бывают моменты, когда вам хочется друг друга задушить, но потом ты представляешь, что вы не вместе, и это хуже в сто тысяч раз, чем ваша ссора.       Они ничего не хотят пропагандировать, кроме любви.       — Знаешь, у меня сейчас занимается мальчик, новенький, — говорит Суйгетсу и подпирает лицо ладонью, — у него такой невероятный диапазон. Так много детей вообще… Могли бы стать настоящими музыкантами, если бы в них поверили чуть больше.       — Но зачем-то же они тебя наняли.       — Часто это просто попытка занять время, чтобы не шатался. Это расстраивает меня до глубины души.       Твоей чистейшей, милейшей души.       — Может нам в Индию поехать? — говорит Суйгетсу, выпутываясь из одеяла и переворачиваясь на спину. На потолке трещинки от краски. Их можно коснуться пальцем, если дотянуться.       — Зачем?       — Ну просто. Сбежим от всего. Я буду учить маленьких индийских детишек, а ты станешь…       — О, ну я тогда попрошу Сакуру научить меня преподавать йогу и буду…       — Да, точно! На берегу океана. В семь утра.       — Ага, и будем жить в бунгало.       — Нет, детка, давай только не в бунгало. Там может не быть кондиционера.       Саске залезает на него сверху. Суйгетсу ловит его лицо пальцами за подбородок и целует — и в лоб, и в веки, и в губы.       — Ну и раз там есть океан, то нам еще нужен поцелуй на краю света, — говорит Суйгетсу.       — Это еще что?       — Ну такой поцелуй, как в фильмах, на берегу там или посреди толпы, или еще где-то в красивом месте, когда ты поймешь, что тебе без меня не жить.       — Это такой же поцелуй по важности, как первый?       — Да, но только это… Драматичный поцелуй, — смеется Суйгетсу. Его руки проходятся Саске по спине, спускаются ниже, и Саске ведет носом ему по щеке. Суйгетсу так вкусно пахнет собой, и этот запах концентрированно висит в воздухе, и Саске не может им надышаться.       — То есть тогда должна разыграться драма?       — Надеюсь, нам достанется только океан или красивое место, но после таких поцелуев обычно наступает долго и счастливо.       — Окей, а как я узнаю, что это тот самый поцелуй?       — Ты ни с чем его не спутаешь.       — Это нормально, что теперь мне хочется тебе отсосать?       — О, детка, я надеялся, что ты предложишь.       Через пару недель происходит ситуация, которая психологически травмирует Карин. Она звонит Саске почти в истерике, потому что к ним в кофейню приперается кто-то из репортеров и очень, очень настойчиво расспрашивает ее о Саске, а еще у них половина кассы серая, а он лезет с камерой за бар.       К моменту, когда Саске приезжает, журналиста сажают в полицейскую машину. Они с Карин молча наблюдают за этой сценой.       — Если это повторится, то…       — Вы меня уволите?       Карин хмурится.       — Что? Конечно нет, — качает она головой, — мы же тут вроде как семья, и…       Она останавливается, как будто сказала лишнего. Для них это слишком личные слова, но Саске понимает, о чем речь. Она садится за столик на веранде, жестом приглашая Саске сесть тоже.       — Саске, послушай, мне жаль, что с твоей семьей происходит эта, — хуета, додумывает за нее Саске, но Карин говорит, — ситуация. Но если это продолжится, это может стать очень большой проблемой и для кофейни, и для нас всех.       В общем, кто-то из журналистов узнает, что Саске работает в кофейне, и пишет об этом, и это репутационные риски для отца. Наверное. По крайней мере он брызжет слюной об этом в трубку.       — Хочешь, я буду работать дистанционно из кофейни, пока ты на сменах? — спрашивает Суйгетсу, намыливая Саске волосы.       — Нет, это все, — Саске стирает влагу с лица, запрокидывает голову под чужие руки, — иссякнет, если не реагировать.       — А если реагировать?       — Всмысле?       — Слушай, детка, я знаю, как ты умеешь улыбаться гостям, — Суйгетсу целует его в мыльное плечо, — если они сунутся к тебе на работу еще раз, ты мог бы разыграть, что…       Саске об этом думал.       — Что например работаю там по наставлению отца, чтобы научиться жизни.       Суйгетсу легко смеется, но в этом проскальзывает что-то не то.       — Если тебе важно сохранить с ним отношения, то пойдет.       Саске не знает ответ наверняка. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое.       Через неделю перед очередным судом Саске замывается в кофейне после потока народа, когда в дверь заходит чел с камерой. Она маленькая, болтается у него на шее, но Саске в каждом заходящем теперь ищет признаки репортерства, так что он замечает ее мгновенно. Подавляет в себе желание послать его — или сбежать через запасной выход.       У них уходит какое-то время на то, чтобы подойти к сути. Саске мил, как никогда почти не бывает, и этот парень аккуратен до скуки. Спрашивай уже, говорит Саске.       Да, знаете, мой отец всегда считал, что человек должен уметь зарабатывать своим трудом. Он и сам, знаете, все заработал своим трудом, и ему всегда хотелось, чтобы я тоже узнал, что такое настоящая работа. Да, знаете, мы поддерживаем связь всей семьей даже в такой сложный период…       Это оказывается немногим сложнее болтовни с посетителями.       Издание оказывается не таким мелким, как Саске ожидал, и когда выходит статья, причем даже с дополнением в виде его аудиокомментариев, это закидывает пару очков в копилку отца.       Он звонит ему, чтобы сказать, что выделит кофейне финансирование.       — Пусть твои девочки покупают кофе получше.       — Нам точно не придется возвращать это? — спрашивает Конан, отрываясь от ноутбука, на котором проверила расчетный счет.       — Нет, ему нравится играться в благотворительность.       — Купим новые стулья, — говорит Карин, заглядывая Конан через плечо в экран, — и кофемашину.       — О, что ж, — ведет плечом Конан, — тогда передай отцу большое спасибо.       Сразу после того, как он извинится за весь тот ушат помоев, что он на меня вылил, думает Саске, но после этого происходят две неожиданные вещи.       Первая — отцу приходится побыстрее закончить бракоразводный процесс, чтобы больше ничего не вылезло. Вторая — отношения с родителями после их окончательного расставания начинают… теплеть.       Лет с восьми, когда Саске был уже в состоянии оценивать что-либо по своему маленькому жизненному опыту, он понимал, что родители не любят его так, как Итачи. То есть это же не должно быть так, что твоя четверка — это ужасно, а четверка у Итачи — досадное недоразумение? Это же не должно быть так, что тебе нужно звонить и отчитываться о своих перемещениях в семнадцать, когда твой старший брат в этом возрасте уже сделал ручкой и уехал жить к дяде Обито? Это же не должно быть так, что твои родители тебе как чужие люди?       Когда становишься старше, тебе будто и не нужно ничего из этого. Их одобрение. Их улыбка. Ты действуешь инертно, так, чтобы от тебя поскорее отстали, потому что все это зацикленный процесс: выслушать, сделать, выдохнуть. В этом нет чувства, в этом не задействовано твое хочу, только обязательство по факту принадлежности к семье.       И все же, когда отец обнимает Саске при встрече, когда тот приезжает к нему на съемную квартиру на день рождения, это топит что-то внутри. В том, как он спрашивает, как у Саске дела — просто спрашивает, не пытается поддеть или расстроить, не пытается нравоучить, просто: как дела в универе? Как идет диплом? Как кофейня?       У вас с Суйгетсу все действительно так уж серьезно?       Это не только топит, но и привязывает. Саске думает, что может быть все не так плохо, может быть он просто был подростком и неправильно понимал родителей. Может быть если кто-то любит тебя не так, как ты этого ожидаешь, это не значит, что он не любит тебя всем сердцем.       — Детка, ему от тебя что-то нужно. Я рад, что отношения между вами налаживаются, но надо мыслить трезво.       Мама звонит реже отца, и Саске приезжает к ней, и они вдвоем перебирают их с отцом спальню, выбрасывают лишнее, заводят привычку видеться по воскресеньям. Хорошо. Хорошо сидеть вдвоем со своей мамой и видеть, что она здорова и улыбается.       И все же среди разговоров о приятных мелочах мама иногда спрашивает:       — Милый, ты же помнишь, что после выпуска хотел работать у папы? Это ведь… все еще так?       Она умеет говорить нежно. Мягкая сила, полутон, выразительный взгляд — Итачи похож на нее этим, но только на Саске уловки Итачи работают плохо, а мамины хорошо.       — Я вообще думал, что наверное не буду, — пожимает плечами Саске, и это шаткая тема для разговора.       — Ты говорил с ним об этом? — негромко спрашивает мама.       — Я должен?       — Конечно, он же желает тебе самого лучшего. Уверена, что он поймет.       Но отец не понимает. Точнее понимает, но в особенном смысле, и Саске почти любуется тем, как он умеет выворачивать все наизнанку:       — Я знаю, что ты боишься не оправдать моих ожиданий, но это пустое. Все будет нормально.       Саске собирается сказать, что дело не в ожиданиях, а в постоянном присутствии отца за спиной, но передумывает — потому что все налаживается между ними, и может быть они научатся друг друга понимать.       А еще Саске думает, что это кратно больше денег, чем он получает в кофейне, и это значит, что они с Суйгетсу смогут поехать в отпуск. И закинуть под проценты. И купить те кроссы, на которые Суйгетсу пускает слюни третий месяц. Питаться лучше. Жить лучше.       — Подумай о перспективах, — говорит отец.       Июнь выдается омерзительно жарким. Рубашка липнет к спине, когда Саске смотрит, как напротив его фамилии на защите выводят «отлично». Он смотрит и не может поверить, что эти четыре года, совершенно безумные в количестве информации, ночей без сна, родительских назиданий и Суйгетсу, который сидит и вместе с ним правит оформления курсовых, закончились. Закончились и здорово. Саске не помнит половины имен своих одногруппников. У него не останется от этого места ничего, кроме корочки.       Суйгетсу пишет:       Ты не против, если Мангетсу приедет к нам ненадолго?       Он в завязке с марта если что, ты знаешь       Хочу показать ему город       Может он все-таки решит переехать       Отец дает передышку в месяц после выпуска, чтобы раздумать над тем, идти к нему работать или нет, и у Саске из дел остается только кофейня.       Суйгетсу специально берет отпуск под его приезд. Вопрос того, будет Мангетсу жить в отеле или у них, даже не стоит — его нельзя оставлять одного надолго. Неизвестно, что может произойти.       Мангетсу подозрительно молчит на тему Саске последние пару недель, потому что он нет-нет да и заглядывает к Суйгетсу в телефон через плечо, если они переписываются, а переписываются они много. Суйгетсу говорит — вам просто надо узнать друг друга лучше.       Мелькает надежда, что в эту встречу все будет иначе.       — Саске, — бросает ему кивок Мангетсу, когда они встречаются на вокзале. Он обнимает Суйгетсу так крепко, что Саске хочется их расцепить.       Или не будет.       В машине Саске побыстрее усаживается на переднее, чтобы Мангетсу его не занял. Тот только улыбается ему, когда Саске оборачивается, чтобы спросить, все ли нормально и все ли удобно.       — Он у тебя всегда такой нервный? — спрашивает Мангетсу, игнорируя Саске, как надоедливую болонку.       Суйгетсу смеется и кладет Саске ладонь на плечо, и чуть сжимает, и это значит — не реагируй. Просто не реагируй, пожалуйста.       Дома перестает быть уютно. Мангетсу спит на раскладном диване внизу, и Саске по ночам просыпается от любого шороха, потому что ему кажется, будто он ходит по квартире. Суйгетсу забирает брата таскаться по городу и смотреть достопримечательности, а Саске очень удачно выпадают рабочие.       Они не ругаются. Не здороваются. Не говорят напрямую.       — У тебя то ли вкус в одежде испортился, то ли не пойму, — говорит Мангетсу, вытягивая футболки Саске с рейлинга, на котором перемешаны их с Суйгетсу вещи.       — На самом деле это так здорово, когда люди не ведут себя как свиньи и застилают за собой постельное белье, это ведь не очень трудно, да? — говорит Саске.       — Слушай, я если приеду сюда еще раз, снова у тебя останусь, — говорит Мангетсу.       Суйгетсу не оставляет их наедине ни на минуту.       Он напрягает тебя?

Нет, просто думаю, что не слишком ему нравлюсь

      Все щепетильные вопросы решаются в переписках, пока Мангетсу дома, а он дома всегда, когда дома Суйгетсу. Эта самоцензура начинает раздражать с первого же сообщения, потому что очень сложно фильтровать речь там, где ты привык этого не делать. Саске находится с Суйгетсу в одной комнате, но они ограничены в проявлении симпатии, потому что Мангетсу наблюдает за ними почти неотрывно.       На третий день все странным образом начинает меняться, потому что Мангетсу желает Саске доброго утра. Потом инициирует, чтобы Саске пошел в парк аттракционов с ними (у Суйгетсу странная тяга к паркам аттракционов, потому что в детстве он туда не ходил), и у них получается завязать диалог.       В машине Мангетсу без заминки садится на заднее. Болтает с Суйгетсу. Подключает Саске к разговору, и Саске хоть и с неохотой, но отвечает.

Ты что, поговорил с ним насчет меня?

      Да, вчера       Саске не верит улыбочкам Мангетсу ни секунды.       — Не знал, что ты умеешь стрелять, — говорит Саске, когда Мангетсу выигрывает им огромного плюшевого зайца. Он розовый, и Суйгетсу говорит, что они посадят его на подоконник.       — Я был в армии, — улыбается Мангетсу и, в отличие от Суйгетсу, он не показывает зубов.       — Я думал, ты пацифист.       — Почему?       — Ну, Суйгетсу пацифист, и ваша мама вроде как тоже.       — Нет, я нет, — качает головой Мангетсу, — если бы у меня было разрешение на ношение оружия, я бы его носил.       — О господи, он просто обожает эту тему, — Суйгетсу смеется и хлопает его по плечу, и тащит их кататься на цепочной карусели на высоте пятиэтажки, и Саске оборачивается на Мангетсу, пока они пристегиваются, и тот ему подмигивает.       Суйгетсу любит его всем сердцем, и Саске даже почти не ревнует, но не может не отмечать, как это влияет на его критическое мышление. Мангетсу иногда проговаривает вслух вещи, которые Суйгетсу не одобрил бы от других людей, потому что они неэтичные, а его это всегда задевает.       — Тут столько блядских спиногрызов, как ты терпишь их у себя на работе?       У него по крайней мере есть работа, думает Саске.       — И телок много, — говорит Мангетсу, и Саске готов поклясться, что его взгляд под темными очками проходится ему по голым коленям, но Суйгетсу высматривает палатку с сахарной ватой и не замечает этого.       Чист почти шесть месяцев. Мангетсу немного набирает в весе, выглядит живее, чем в предыдущую встречу, стрижется.       Они приезжают домой к вечеру, и Мангетсу не высиживает в ванной два часа, а освобождает ее через пятнадцать минут, и это могло бы сойти за проявление уважения, но не сходит.       Саске думает, что им надо бы остаться наедине и прояснить какого хера, но Суйгетсу так и не оставит их одних, если не будет уверен, что они друг друга не загрызут. Он даже в душ ходит теперь по ночам, когда убеждается, что Мангетсу спит.       По негласной договоренности следующие пару дней они проводят, как будто между ними начинает образовываться дружеская симпатия.       — Помню, Суйгетсу играл на синтезаторе в моей группе, когда ему было тринадцать, и он постоянно жаловался, что я не даю ему спеть, а теперь поет только для своих уроков и ютуба.       Еще для меня.       — Он не говорил, что у вас была группа.       — Почему ты так мало обо мне рассказываешь? — спрашивает Мангетсу и кладет голову Суйгетсу на плечо, когда он сидит между ними на диване.       Может потому что последние лет восемь ты только и делаешь, что стираешь хорошие воспоминания о себе?       — Или у вас друг от друга много секретиков?       Суйгетсу бросает на Саске взгляд, прежде чем заулыбаться и пихнуть Мангетсу под ребра, и Саске это укалывает, а потом он думает, что Мангетсу может пойти нахуй в своих попытках пошатнуть их доверие друг к другу. И смотрит на него дольше обычного — ты несешь такую хуйню, но я потерплю, потому что ты скоро свалишь.       Утром днем после Суйгетсу сообщает Саске, что ему надо будет отъехать на пару часов к ученику, потому что его немного сошедшая с ума после вторых родов мама накосячила с расписанием. Суйгетсу старается не переносить уроки. Так просто получается. Он говорит:       — Я попрошу Карин приехать.       И будто точно знает, что Саске начнет нервничать, потому что заранее морщится.       — Нам по-твоему по пять лет?       — Ты понимаешь, о чем я волнуюсь, детка.       Они ругаются едва различимым шепотом на кровати. Мангетсу кажется спит.       — Я взял бы его с собой, но не могу оставить сидеть в машине.       Конечно, он же может ее угнать и поехать принимать худшие решения в жизни.       — И я знаю, что тебе с ним некомфортно.       — Не сахарный, не расстаю.       — Еще какой. Ты моя конфетка.       Саске отпихивает лицо Суйгетсу ладонью. Суйгетсу кусает его за пальцы.       — Я останусь, — говорит Саске.       Суйгетсу жмется к нему под одеялом.       — Я вернусь через два часа, обещаю.       — Суйгетсу.       Он горестно вздыхает. Саске проклинает себя за то, что не может честно сказать причин такой инициативы.       Когда дверь за Суйгетсу закрывается, Саске выжидает с полминуты, чтобы услышать, как он залезает в лифт. И только гадает, есть ли у него еще время до…       — Как он о тебе печется, ебануться можно.       Саске оборачивается, чтобы обнаружить Мангетсу в трех шагах от себя.       — Я приготовлю нам кофе, — Мангетсу уже поворачивается в сторону кухни, когда Саске преграждает ему путь.       — Сядь на место.       — Милая мордашка злится.       — Завали.       — А если нет? Что ты сделаешь? Ударишь меня? Или ты такой же соевый пацифист, как Суйгетсу?       Это переходит в открытый конфликт слишком быстро. Самообладания хватает только на то, чтобы не двигаться с места.       Мангетсу делает шаг навстречу, и Саске хочется толкнуть его. Врезать ему. Саске представляет, как у Мангетсу хлынет кровь из носа, такая алая, что почти оранжевая, и чувствует это смазанное, ноющее и липкое чувство на пальцах, если бить и бить, повалив его на пол.       В этом нет никакого азарта, как в средней школе, когда они с Наруто забивали стрелки одноклассникам. Только черное, как мазут — я ненавижу тебя. Я не знаю тебя, я не слышал твоих историй, я не хочу ничего о тебе понимать, я просто знаю, что ты угрожаешь тому, что для меня по-настоящему важно, и я ненавижу тебя. Есть ли в этом моя вина?       Но они просто смотрят друг на друга, и от этого напряжения Саске начинает подташнивать.       Это расстроит Суйгетсу. Только это и важно.       Мангетсу закатывает глаза так, как будто Саске заебал его одним своим видом.       — Боже, ты такая сучка, неудивительно, что ему нравится тебя трахать.       — А ты меня выебать чтоли собрался?       — А ты хочешь?       Глубокий вдох. Он просто тебя доводит. Это ерунда.       — Ладно, у нас все равно нет на это времени, — Мангетсу возвращается на диван. Саске на пару секунд прикрывает глаза.       Идет делать себе кофе, чтобы хоть что-то в этом утре было нормальным.       — Мне сделаешь?       — Можешь попросить у Суйгетсу на карманные и сходить до ближайшей кофейни, — говорит Саске, открывая навесной шкафчик, — а, тебе же нельзя.       — И что ты сделаешь, если я уйду?       — Не знаю, Суйгетсу позвоню наверное.       Саске звучит отстраненно, но думает, что если такое действительно случится, можно прощаться с психикой Суйгетсу.       — Читал про твою семью в интернете. У тебя папаша-то мошенник, получается?       — Почему ты не можешь найти работу? Уже почти полгода не колешься, а работу найти не можешь.       У Саске есть предположение.       — Я сидел за кражу.       И да, это оно.       — То есть ты мошенник, получается?       — Не, я просто дурак, — Мангетсу пересаживается за барную столешницу, он вообще не может долго сидеть на одном месте, — вот твой батя, он…       — Бля, твои претензии связаны с моей семьей? — Саске даже не удивляется своей догадке, оборачивается.       — Мои претензии связаны с тем, что ты золотой мальчик, которому нравится притворяться сироткой.       Саске не может сдержать смешка. Отпивает кофе.       — Это полный долбоебизм, я…       — Ты сейчас лучше с родаками стал общаться, чем до их развода, да?       Почему Суйгетсу с ним это обсуждает?       — И что?       — Ездишь на семейные праздники без Суйгетсу, отец не хочет с ним знакомиться обстоятельнее, мама просит приезжать одного?       — Это потому, что…       Это потому что Суйгетсу им не нравится, он клонит к верному.       — Мои отношения с родителями и отношения с Суйгетсу друг на друга не влияют.       — Я ему говорил еще в начале ваших романтиков, что ты подружишься с родителями обратно, как только они поманят пальчиком или хорошей работкой.       Наверное даже к лучшему, что Суйгетсу про эти умозаключения не рассказывал.       — Ты нихера обо мне не знаешь, чтобы разбрасываться такими предположениями.       — Вы у него все одинаковые, просто ты задержался подольше.       Брови у Саске ползут вверх, но он замечает это, только когда Мангетсу начинает улыбаться. Откидывается на спинку высокого стула.       — То есть у вас все-таки есть секретики, да?       — Неправда.       — Его последний бывший, кто он был?       — Мне похер.       Саске знает, что, детка, какая разница, кто был у меня до тебя, если все они не ты?       — Ну хотя бы что-то ты знаешь?       — Встречались полгода.       — Почему расстались?       — Какая разница?       — Его батя предложил ему поехать доучиваться заграницу.       — И что?       — Суйгетсу чуть не вышел из окна.       Что за бред?       — Или думаешь ты первый, по кому он так убивается?       Саске моргает.       — Так вот, тот бывший уехал за две тысячи километров и даже не предупредил об этом Суйгетсу. Написал сообщение, — Мангетсу стряхивает невидимую крошку со столешницы, обводит взглядом интерьер, — бросил его умирать в этой квартирке. У них были планы. Оба музыканты. Души породственнее ваших.       Заткнись, заткнись, заткнись.       — Все еще не понимаю, как это связано со мной.       — Бывший до этого?       — Блять, да ты просто эксперт по его бывшим.       — Тоже его бросил спустя полгода, едва родителям не понравилось, что Суйгетсу такой… — он покачивает головой, подбирая слово, совсем как Суйгетсу, — неформал. А парень экономистом стать собирался.       — При чем тут я?       — Парень до него. Встречались год, бросил его потому, что…       — То есть ты делаешь вывод о наших отношениях, основываясь на каких-то мудаках, которые попадались ему раньше?       — Я просто говорю, что ты и все парни до тебя у Суйгетсу одного типажа. Проблемки с отцами. Дрочит он на это, чтоли.       — Ты не…       — Хотя нет, знаешь, кое-что особенное в тебе все-таки есть. Он любит тебя, блять, это просто удивительно, он не просто влюблен в тебя, он верит, что вы всегда будете вместе, и сколько бы я не говорил ему, что ты наиграешься и вернешься в комфортную среду, он все равно…       — Боже, да у тебя паранойя.       — Он тоже об этом думает.       — Не верю.       — Да, вы ездили пару недель назад в торговый центр, и ты пошел смотреть себе клерковский костюм, хотя даже еще ничего не ответил отцу насчет его предложения о работе, и Суйгетсу только стоял и думал, что все, что делает вас близкими, делает вас неразделимыми, неминуемо исчезнет, потому что ты станешь совсем другим человеком, стоит тебе поддаться очарованию твоего отца, — Мангетсу делает поэтичный взмах рукой.       Это очень похоже на пьяные или сонные словесные перегибы Суйгетсу. И все же.       — Ему снятся кошмары о том, что ты от него уходишь.       Да хрень всякая снится, детка, не обращай внимания.       — Не я причина его кошмаров.       — Я хочу, чтобы ты его бросил.       Саске давится кофе.       — Ага, а ты мне что? Свалишь на другую планету и перестанешь отравлять ему жизнь?       Проскальзывает мысль, что Суйгетсу поедет спасать его и туда. Мангетсу криво усмехается, кивает пару раз.       — На самом деле, детка, — у Суйгетсу это обращение получается так ласково, так напевно, что Саске забывает, каким оно может быть снисходительным, — я буду перебирать все его страхи о тебе, пока не ткну в нужный. Потому что я точно знаю, что с такими, как ты, всегда что-то не так. В твоих же интересах бросить его как можно скорее, прежде чем он поймет, что именно. Потому что когда он поймет это, и разочаруется в тебе, и…       — Знаешь, когда в следующий раз тебя закроют в рехабе, можешь подрочить на эту мысль.       — Я постараюсь продержаться достаточно долго, чтобы увидеть это своими глазами. Уверен, вашему расставанию найдется отличная причина.       Насколько все было бы проще, если бы ты откинулся от передоза.       Ключ проворачивается в замке, и оба отвлекаются на этот звук. Для Суйгетсу слишком рано, думает Саске, и тут слышится голос Карин:       — Все живы?       Саске думает, что обязательно предъявит Суйгетсу за недоверие, но, может быть, в другой жизни.       Ого, Карин, рад видеть, говорит Мангетсу, и глаза у него такие, как будто его ругают, как нашкодившую собаку, хотя Карин ничего не говорит. Саске решает запомнить этот его взгляд.       — Что делаете? — она осматривается, словно пытается найти доказательства того, что между ними произошел конфликт.       — Да так, болтаем, — говорит Саске.       — Да, Саске вот рассказывал, кем собирается стать, когда вырастет.       Суйгетсу возвращается еще через час. С едой на всех, потому что Карин его дожидается. Они завтракают, расположившись на полу вокруг низкого журнального стола, и Суйгетсу показывает им видео с урока, где у его пацана наконец получилось нормально синхронизировать пение и гитару, и Суйгетсу бился над этим почти месяц, так что это очень хорошие новости. Все рады и улыбаются.       Следующие два дня Саске скрывается на работе, и им с Мангетсу удается друг друга избегать, хотя они все так же подчеркнуто милы друг с другом.       Саске чувствует отчуждение. А еще так и эдак прокручивает разговор с Мангетсу, и у него не укладывается в голове, может ли Суйгетсу действительно думать так.       Когда Саске с Суйгетсу наблюдают, как уходит поезд с Мангетсу, Саске не чувствует облегчения, ему хочется только сесть на бетон платформы и закрыть голову руками, как после длительного изнурительного похода.       Но тут рука Суйгетсу касается его руки. Пальцы проходятся по ладони, и у них шершавые кончики от струн, и Саске разом становится легче.       — Снова только ты и я, детка, — говорит Суйгетсу с улыбкой.       И Саске улыбается ему в ответ и думает — мы в одной команде, это все лишь круги на воде, и кстати, выкуси, чертов уебок.       Саске перестирывает все постельное белье, что у них есть, пока Суйгетсу на работе. Проветривает. Складывает диван. В общем делает, как было до.       Это снова их дом.       Ну, или нет.       Саске думал, что Суйгетсу общается с Мангетсу много, но он просто не представлял, насколько больше, вкуснее и качественнее может быть это общение. Мангетсу звонит посреди ночи, чтобы сообщить, что ему больше не хочется жить, и Суйгетсу до утра разговаривает с ним на подъездном балконе.       Мангетсу пишет, чтобы сообщить, что нашел работу в телефонной компании, и Саске даже и не думал, что у кого-то еще есть домашние телефоны, но это большое событие. Мангетсу просит приехать. Мангетсу нужно с чем-то помочь. У Мангетсу странно болит голова, Мангетсу от всего устал, Мангетсу хочет подключиться по аудио, чтобы посмотреть кино с ними.       Саске ловит себя на том, что мечтает о том, как Мангетсу снова сорвется и исчезнет из их жизни.       А еще, в моменты, когда Мангетсу вновь отпускает о нем комментарии, или когда Суйгетсу снова на нервах, потому что Мангетсу наговаривает ему множество тяжелых вещей, используя как личный дневник, Саске представляет, что Мангетсу напьется, сядет в машину и врежется в дерево, и его не успеют откачать.       Что его поезд до Суйгетсу сойдет с рельс. Что он сбросится с моста, как обещает стабильно раз в пару месяцев, и Суйгетсу потом не может спать по несколько дней. Что его убьют за дозу. Что угодно.       Саске успокаивает себя тем, что это лишь мысли. Пусть дерьмовые, но он ведь не может желать ему смерти по-настоящему?       Снова только ты и я, детка. Да. Я, ты и твой старший брат.       — Просто у него такой период.       Да, как же.       Суйгетсу очень умело соскакивает с темы обсуждения бывших. А еще легко принимает мнение Саске о том, что на отцовскую работу надо бы согласиться. На годик. А там посмотреть, что из этого выйдет.       — Детка, я всегда тебя поддержу, ты знаешь.       И потом что-то случается. Картинка трескается по краю. Саске собирается выходить на свой первый день и гладит отпаривателем пиджак, когда Суйгетсу аккуратно спрашивает, отрываясь от ноутбука:       — Ты точно уверен, что хочешь этого?       — Мы обсуждали это сто раз, — говорит Саске, и в этом нет претензии, только напоминание.       — Знаю, — Суйгетсу выставляет ладони в примирительном жесте, — просто хотел убедиться еще раз.       — Тебя беспокоит что-то?       — Нет, — Суйгетсу обратно переводит взгляд на экран ноутбука.       — Ты бы не спрашивал тогда.       — Детка, все в порядке.       Многопрофильная юридическая фирма отца занимается в том числе авторским правом. Саске сажают разгребать обращения, и это одна из самых утомительных деятельностей на свете, и в их огромном опенспейсе отец наблюдает за ним из своего стеклянного офиса, и от этого становится так же некомфортно, как когда-то дома, как когда тот смотрел, как Саске делает уроки.       Суматоха следующих дней приводит к тому, что видятся с Суйгетсу они нормально только в субботу, после того как оба отсыпаются.       Суйгетсу расспрашивает, как прошла неделя, и как Саске вообще себя чувствует, но подозрительно косится на телефон, потому что Мангетсу не выходит на связь со вчера.       — У всех миллион дел, столько народу, и все они коллеги, но они со мной только здороваются и все, и я уже привык к Конан и Карин…       Карин отправила Саске в офисную жизнь словами о том, что это далеко не курорт.       — …но в целом ничего.       Ничего, потому что Саске не против, чтобы никому не было до него дела. Дело все-таки иногда появляется, когда отец представляет Саске старшим сотрудникам, своим приятелям.       — Мой сын, — говорит отец какому-то мужику в костюме.       — О, это… Итачи?       — Это младший, Саске.       Это запасной.       Короткий момент их сближения начинает подтаивать. Отец недоволен, что Саске сторонится людей, потому что нужно быть социальным, нужно заводить связи, а Саске просто бродит от рабочего стола до офисной кухни, чтобы сделать себе чай и вернуться обратно.       Иногда отец вызывает его к себе в кабинет и они подолгу говорят о том, что Саске нужно работать над собой, раз у него не получается социализироваться. Ты же в кофейне работал, говорит отец, вот и используй этот опыт.       Проблема в том, что кофейня не оставляла Саске выбора в говорении. А тут все только рады с ним не разговаривать, так какой смысл?       Саске все отчетливее начинает тосковать по старой работе.       Когда дело доходит до осеннего корпоратива, Саске сказывается больным. Отец больше не повышает на него голоса, только говорит в трубку:       — Я был о тебе другого мнения, я только начал верить в то, что ты способен… Ладно.       Тактика разочарованного тона срабатывает лучше, чем крики, и Саске весь день корпоратива сидит дома, придавленный этими словами.       — Скажи, ты когда-нибудь думал о том, что мы можем расстаться из-за моей семьи? — говорит Саске, когда момент кажется подходящим.       Во взгляде Суйгетсу мелькает нечеткое осознание.       — Почему ты спрашиваешь?       — Просто мысли.       Саске знает, что он спросит дальше.       — Когда я тогда оставил вас с Мангетсу вдвоем, он сказал тебе что-то?       — Нет. Так ты об этом думал?       — Нет.       И это первый раз, когда они оба знают, что врут друг другу, но больше к этой теме не возвращаются.       Когда через пару месяцев Суйгетсу взволнованно говорит в трубку, что должен уехать на пару дней, а может и на подольше, Саске испытывает смешанное чувство, но одна из эмоций в этом миксе — глупая, почти пугающая радость.       Квартира кажется одинокой, и Суйгетсу снова не отвечает. Так проходят несколько дней.       Саске сидит на работе, когда ему приходит сообщение:       Детка, я так соскучился       Хотел скинуть тебе несколько нюдсов       Но потом подумал, что лучше приеду на пару дней раньше       Саске чувствует себя так, как будто его выбрали.       Когда он возвращается домой, Суйгетсу уже ждет его там.       Я приготовил лазанью, говорит Суйгетсу, но от него веет мертвечиной. И все же когда Саске спрашивает, уехал ли Мангетсу в рехаб, Суйгетсу отрицательно качает головой. Он не сорвался, говорит Суйгетсу, просто был сложный момент, но я все решил.       Решил? Решил словами второй раз подряд? Не может быть.       На следующее утро Саске просыпается от того, что шкворчит сковородка и Суйгетсу подпевает чему-то, что играет в его наушниках.

I think our feet are gonna slip I think our hands are gonna shake I think our eyes are gonna cry I think our hearts are gonna break

      Саске свешивается с кровати, и Суйгетсу оказывается прямо под ним. Поднимает голову, стягивая наушники на шею.       — Доброе утро, детка, ты будешь тофу?       — У тебя утро грустной музыки?       — Нет, просто давно не слушал the national.       Не думаю, что дело в этом.       Саске спускается, обнимает Суйгетсу со спины и утыкается носом ему в шею. Они стоят так, и это неудобно, потому что Суйгетсу переворачивает лопаткой тофу на сковороде, и вообще шевелится, потому что слышит из наушников ритм, но едва Саске пытается разомкнуть руки на его талии, как он тут же накрывает их своими.       — Хорошо быть дома.       — Хорошо, когда ты дома, — вторит Саске.       Суйгетсу выключает огонь, тянется за тарелкой, и Саске неотступно следует за ним по всей кухне. Им приходится разъединиться только, когда Саске вспоминает, что у него не так много времени перед работой, и надо быстро завтракать, а потом быстро собираться.       С тарелкой Суйгетсу устраивается на диване, но не спешит есть, а только смотрит на Саске.       — Что? — спрашивает Саске, открывая коробку с хлопьями.       — Тосковал по тебе.       Саске отправляет ему воздушный поцелуй.       — Хлеб плесенью покрылся, — говорит он, доставая его вместе с бутылкой молока.       — Можно голубям скормить.       — Где ты видел голубей?       — Нужно просто найти точку скопления голубей и…       — А ты считаешь, что у них есть какие-то голубиные споты?       Суйгетсу смеется в ответ, морщит нос, и Саске размешивает хлопья, чтобы они пропитались.       — Я тебе точно говорю, что у них есть прикормленные места. Мы можем… Ой, подожди, — телефон Суйгетсу громко вибрирует, и он отвечает на звонок, и Саске думает, что если в это прекрасное утро им звонит Мангетсу, то он поедет его убивать.       Но это мама.       — Ой, привет, а мы тут с Саске… Мам, ты чего плачешь?       Атмосфера в комнате становится такой густой, что Саске может черпать ее ложкой, с которой замирает. Суйгетсу прикрывает рот ладонью, словно пытаясь сдержать слова.       — Да, я понял. Да. Да, ладно.       Он отнимает телефон от уха. Пару секунд смотрит в пустой экран.       — В чем дело? — тихо спрашивает Саске.       — Мангетсу…       Сорвался, почти поет все внутри.       — Он передознулся и упал в чьей-то ванной, и…       Суйгетсу собирает пальцами ворот своей футболки так, как будто ему тяжело дышать.       — Он в больнице?       — В морге, — одними губами говорит Суйгетсу.       Оу, добро пожаловать в клуб 27, получается.       Суйгетсу не умеет читать мысли. Не умеет же?       Но он смотрит на Саске так, как будто тот дал ему пощечину, и Саске отводит взгляд, и дальше все происходит очень, очень быстро.       Суйгетсу молча собирает сумку и так же молча уходит, бросив на прощание только:       — Я скоро вернусь.       Саске обещает себе, что Суйгетсу никогда не узнает, как улыбка растянула его губы, едва закрылась входная дверь. Как раз перед тем, как Саске осознал, что Суйгетсу может быть никогда не оправится от смерти брата до конца, и ему не стало от себя мерзко.       Ты был прав, Мангетсу. Со мной действительно что-то не так, но ты даже и представить себе не мог, что именно.       Саске звонит отцу, чтобы предупредить, что ему придется уехать, но незадача в том, что смерть Мангетсу выпадает на форум по кредитованию, на который Саске обязательно должен поехать с отцом, поэтому он сначала его выслушивает, а потом подводит этому итог:       — Он тебе не родственник.       Саске замирает с трубой у уха, и ему вдруг хочется истерически рассмеяться.       — И поэтому все, что я сказал до этого, неважно?       — Саске, ты что, не в состоянии понять, что…       Саске не слушает дальше. Будто отключается.       В их пустой квартире. В этом пустом городе. Саске думает, сколько всего он мог бы сказать отцу, если бы они действительно, хоть одну секундочку, были близки по-настоящему.       Он сказал бы — папа, но я люблю его, и ему больно, и все, что я могу поделать, это просто быть рядом с ним.       Он сказал бы — в мире есть вещи поважнее форумов по кредитованию, разве ты не видишь?       Он сказал бы — я боюсь, что если поеду туда, то не смогу отыгрывать на полную сочувствие, потому что не чувствую ничего, кроме удовлетворения от того, что брат моего любимого парня умер. Это делает меня плохим человеком, папа?       Но Саске говорит:       — Да иди ты нахуй, — и бросает трубку.

Хочешь, я уволюсь и приеду?

      Нет       Я не смогу какое-то время работать я думаю       Береги себя       Когда Саске доезжает до офиса с опозданием в три минуты, отец уже ждет его возле рабочего места. Саске идет к нему через все помещение и чувствует липкое отвращение, как когда тебя потрогал в метро незнакомый человек и ты не понимаешь, как от этого отмыться. В собственной коже становится некомфортно под улыбчивым взглядом отца:       — Я тебя повышаю, — говорит он, и это не означает ничего хорошего.       Так в одночасье Саске переводят из подобия секретаря до кейс-менеджера. Предыдущий уволился из-за объема работы. Саске сидит теперь напротив кабинета отца, но тот хотя бы уезжает на форум по кредитованию. Один.       Саске наблюдает, как на почту приходят все новые и новые документы, которые не разбирались несколько месяцев, и понимает, что его восьмичасовой рабочий день становится двенадцатичасовым.       От клавиатуры болят пальцы. Сложно сосредоточиться. Суйгетсу игнорирует его сообщения.       Саске работает до часу ночи. Тратится на такси. Убирается дома, потому что получается заснуть только под утро. Снова едет на работу.       Так проходит вся неделя до приезда Суйгетсу. Он оказывается дома без предупреждения — Саске просто вваливается в квартиру, по пути стягивая с себя пиджак, а Суйгетсу сидит на диване в темноте. Саске включает свет.       Они смотрят друг на друга впервые за такую долгую разлуку, и Саске видит нечеткие изменения в чужом лице. Видит, что у Суйгетсу на его платиновом блонде начинают проступать темно-русые корни. Одежда вся черная. Он будто убавляет в цвете. И этот взгляд, который Саске не видел прежде. Саске замирает в нерешительности.       — Привет, детка, — хрипло говорит Суйгетсу.       Саске отходит от заморозки, размыкает губы в приветствии. Преодолевает расстояние между ними и садится рядом.       Суйгетсу смотрит на него, сквозь него, и слабо улыбается.       — Как все прошло? — тихо спрашивает Саске.       — Ебано.       — Хочешь поговорить?       — Давай лучше ляжем спать.       Саске прижимается к нему посреди ночи, чтобы сквозь сон почувствовать, как Суйгетсу отодвигается.       Все, что происходит потом, похоже на ад, но ничего не горит. Только тлеет.       Саске просыпается от будильника на семь и находит Суйгетсу на диване, листающим новости с телефона. Когда Саске опускается рядом, Суйгетсу даже не поворачивает головы.       — Как ты? — спрашивает Саске. Палец Суйгетсу перестает отматывать ленту. Саске накрывает его ладонь своей, и он отнимает ее.       — Не нравятся прикосновения сейчас, — поясняет Суйгетсу шепотом.       Они сидят в тишине несколько долгих минут.       — Все теперь наверное изменится, детка.       Суйгетсу наконец на него смотрит.       — Что изменится?       — Вообще все.       — Я не понимаю.       — Тебе… нужно сейчас на работу? — спрашивает Суйгетсу тихо, и Саске даже не спохватывается. Только качает головой.       Суйгетсу трет переносицу, как будто жутко устал.       — Но сегодня же среда.       — Я не хочу оставлять тебя в таком состоянии.       Кивок.       — Тебе надо пойти.       А если ты что-нибудь с собой сделаешь?       — Я ничего с собой не сделаю, — говорит Суйгетсу в ответ на его мысли, — мама не переживет.       Так проходит неделя. Они не прикасаются друг к другу. Суйгетсу не берет новых учеников. Не ездит к старым. Полностью обрывает контакты с кем-либо, кроме мамы и Карин, хотя и им отвечает через раз. Он только спит и иногда выбирается, чтобы поиграть в приставку. Саске замечает по умирающим в холодильнике продуктам, что Суйгетсу забывает есть.       На любую попытку прояснить что-либо кроме бытовых моментов Суйгетсу только пожимает плечами.       — Поговорим?       — А о чем говорить?       — О том, как ты себя чувствуешь.       — Я никак себя не чувствую, детка.       Они пробуют жить в контексте обстоятельств, но холод прокатывается между ними, и иногда они смотрят друг на друга так, как будто они чужие. Незнакомцы на общей территории.       Саске берет работу на дом и пропадает на выходных в ноутбуке, Суйгетсу выходит прогуляться в одиночестве и пропадает до самой ночи.       — Может быть найдем тебе психолога?       — А со мной что-то не так, по-твоему?       Нет, это со мной.       Саске не может отделаться от чувства, что Суйгетсу понял по его взгляду тогда, что смерть Мангетсу — это плюс, а не минус, и все происходящее между ними теперь лишь следствие этого осознания.       Иногда он подолгу смотрит на Саске, когда ему кажется, что он этого не замечает.       Работа-дом-работа-дом-работа. Так проходит Новый год. У Саске атрофируется чувство прекрасного, чувство вообще чего-либо.       Он заваливается домой пьяным после корпоратива, на который идет просто, чтобы не работать в опустевшем офисе с гирляндами.       Суйгетсу спит на диване. Саске еле добирается до него, потому что не стоит на ногах. Заваливается сверху. Это первое их прикосновение за несколько месяцев, и оно выходит почти неприятным. Суйгетсу приоткрывает глаза, хватает Саске за запястье, когда тот хочет коснуться лица.       — Что ты делаешь?       Хочу почувствовать, что ты все еще любишь меня.       — Хочешь потрахаться? — шепчет Саске.       Или хотя бы так.       — От тебя перегаром несет. Хочу.       И это больше не похоже на музыку. Только на манифест о том, что они не знают, как жить дальше. Мне больно, мне так ужасно больно, можно я сделаю больно тебе тоже?       Они не говорят. Они не говорят. Они не говорят.       Это выливается в то, что в очередной из дней Саске устраивает Суйгетсу скандал из-за непомытой тарелки. Суйгетсу будто этого и ждет, с жаром в час ночи отвечая на все посыпавшиеся претензии. Они кричат друг на друга, и им стучат из-за стенки соседи, но это неважно. Саске чувствует, как эмпатичность Суйгетсу играет против него — Суйгетсу чувствует каждую перемену в тоне Саске, повышает ставки в споре, доводит Саске почти до истерики, и себя доводит тоже.       — Я задыхаюсь рядом с тобой.       Суйгетсу подхватывает ключи с крючка возле входной двери, хлопает ей и не возвращается несколько дней. Утром после ссоры Саске получает от Карин сообщение о том, что Суйгетсу у нее. И как только Суйгетсу переступает порог квартиры, а Саске очень удачно (или неудачно, тут как посмотреть) оказывается дома, он сразу же заходит с претензии:       — То есть с Карин ты поговорить можешь, а со мной нет?       Суйгетсу фыркает и отмахивается, скидывает кроссовки и закрывается в ванной. Саске повторяет вопрос, но грубее. Суйгетсу молчит. Так проходит несколько минут.       Когда Суйгетсу выходит, Саске закрывает спиной лестницу, чтобы тот не мог сбежать спать.       — Мы столько времени вместе, а ты не можешь поговорить со мной. Я хочу понять, почему.       — Ты не поймешь.       — С чего ты взял? У меня тоже есть старший брат, и я понимаю, что такое…       — Нет, детка, ты не понимаешь, — Суйгетсу открывает и закрывает холодильник, как будто хочет занять себя от скуки.       — Я хочу помочь, но я не понимаю, как.       — Да никак ты мне не поможешь, — Суйгетсу поднимает на Саске взгляд, и Саске замирает, — у тебя когда-то умирал кто-то столь близкий, что он снится тебе теперь по ночам? Каждую ночь? Нет? У тебя были проблемы с деньгами, и этот твой близкий помогал тебе, и вы вместе работали в поте лица, и не было большего счастья, чем оказаться дома и еще и с едой на ужин? Было? — он подходит так близко, что даже шепот кажется громким, — Или ты только жаловался на своего папашу, срал в золотых туалетах и теперь пашешь на него до изнеможения? Чем ты можешь помочь мне, детка? Скажи.       Тишина между ними такая звонкая, что у Саске идут мурашки за ушами. Он приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но понятия не имеет, что.       — Я не думаю так, — говорит Суйгетсу, но Саске ему не верит.       Иронично, что Мангетсу своей смертью приносит им больше проблем, чем жизнью. Вскрывает нарывы.       — Тогда скажи, как думаешь.       — Я не знаю! — неожиданно громко говорит Суйгетсу, — Я не знаю, почему не могу поговорить с тобой, и если бы я мог, думаешь я не сделал бы этого, детка?       — Я не знаю, — шепчет Саске, и Суйгетсу прижимается лбом к его лбу на мгновения, прежде чем отпихнуть от лестницы.       А иногда на несколько часов все становится, как было, и они могут болтать об обычном, и класть голову на плечо, и говорить друг другу комплименты, и касаться голыми ступнями под пледом.       Суйгетсу целует его в эти моменты, и Саске думает — может быть это и есть он, тот поцелуй на краю света, после которого идет долго и счастливо?       Но это никогда не оказывается им. Ничего не меняется. И они снова ссорятся — из-за того, что Суйгетсу забывает купить продукты. Из-за того, что Саске не предупреждает, что останется ночевать у Ино. Из-за того, что Саске надел ветровку, которую Суйгетсу хотел надеть сам.       Любая причина хороша, когда вам хочется отгрызть друг от друга кусок побольше.       Саске надеется всем сердцем, что Суйгетсу станет легче, но иногда он так сводит его с ума, что Саске всем сердцем надеется, что не станет.       И он ненавидит в себе это даже больше, чем ненавидел Мангетсу, но все равно упивается этими мыслями, оставаясь наедине с собой.       Отец звонит, чтобы сказать, что недоволен результатами. Не какими-то конкретными. Просто результатами.       Привет, Саске, ты снова не оправдал моих ожиданий.       У Саске сдают нервы прямо на работе, когда они с отцом сталкиваются в коридоре, и тот напоминает, что Саске куда-то там не пролезает по срокам.       — Я увольняюсь, — говорит Саске достаточно громко, чтобы едва успевший пройти мимо отец услышал это.       — Что ты сказал?       — Я увольняюсь. Не могу больше тебя выносить.       Отец не медлит ни секунды. Он хватает Саске за шкирку, как котенка, и волоком тащит к себе. Саске влетает в кабинет головой вперед. За отцом захлопывается стеклянная дверь. Весь офис замирает в тишине, глядя на них, как на рыб в аквариуме.       — Ты главное разочарование всей моей жизни, — отец старается говорить спокойно, но не может, и Саске видит злую бьющуюся жилку у него на лбу. В детстве, когда отец кричал на него, Саске хотелось проткнуть ее иголкой и посмотреть, что будет.       Только дыши, говорит себе Саске. Дышидышидыши.       — Я всегда говорил Микото, что в тебе есть какая-то чертовщина, какая-то гниль. Ты не в состоянии нормально учиться. Не в состоянии нормально работать. Даже парня себе нашел с обочины жизни, и это при том, что у тебя были все исходные, чтобы стать, как…       — Как Итачи, да? — все, что кипит в Саске из-за Суйгетсу, все, что кипит в нем из-за работы, из-за того, что в двадцать три он света белого не видит и жить нормально не может, выливается в эти слова, — Тот Итачи, который свалил от тебя, как только у него появилась возможность? Этот?       Отец никогда об этом говорит, но Саске знает, что решение Итачи уехать дается для него нелегко до сих пор. Что ж, больше это не его проблема.       — Знаешь, я думаю, что ты жалок. Я думаю, что любой другой отец на твоем месте переживал бы за меня, блять, я всю свою жизнь только и слушаю от тебя, какое я недоразумение, и я привык думать так, и я потратил такой необъятный кусок своей жизни на то, чтобы учиться тому, что ты одобряешь, для того, чтобы ты даже не отпустил меня почтить память брата моего парня? Ни разу не спросил, как он? Как я? Для того, чтобы ты мог бросаться в меня претензиями, потому что я не так же хорош для тебя, как Итачи?       — Ты…       — Итачи не хочет находиться рядом с тобой, и ты держишь меня на этом ебаном поводке из собственных ожиданий, но тебе не нужен я. Тебе нужно только, чтобы я делал так, как тебе хочется, чтобы компенсировать то, что Итачи нахуй не сдалась ни твоя фирма, ни ты сам.       Отец молчит, и Саске не знает, что это значит, но вдруг знает, что самое худшее во всем этом то, что он такой же дерьмовый человек, как и его отец.       Так тихо.       Отец даже не двигается, и Саске думает, что раз разговор окончен, он может идти.       — Если ты выйдешь сейчас из этого кабинета, я лишу тебя наследства, — говорит отец, когда Саске уже оказывается у двери.       Пальцы проходятся по железной ручке. Это все не более, чем шутка. Не может ею не быть. Саске оборачивается.       — Наследства?       Отец поджимает губы в улыбке так, как будто ему удалось надавить на нужное, и Саске поражает это.       — Ты думаешь, меня волнует наследство?       — Ты же не собираешься вечно шариться по помойкам.       Саске смотрит в потолок, пытаясь подобрать слова, но их получается так много, что он просто выдает первое пришедшее на ум:       — Блять, я надеюсь, что мы не увидимся больше.       Отец кивает. Сцепляет пальцы в замок.       — Ты прав, Саске. Я надеюсь, что тебе хватит мозгов на то, чтобы не показываться мне на глаза так долго, как ты сможешь. Твое заявление по собственному я принимаю. И чтобы ноги твоей не было больше ни здесь, ни у нас дома.       — Дома это у тебя на съемной или у мамы в доме, который она у тебя отсудила?       Стол вздрагивает, когда отец резко поднимается с места, и Саске думает, что если они сейчас подерутся, то будет здорово, если кто-то запишет это на телефон, потому что он бы глянул.       Сколько же даром растраченного времени.       Понимание, что за ними действительно наблюдают, заставляет отца сесть на место. Возможно. На самом деле Саске не знает, чем он руководствуется, и это теперь не имеет никакого значения. Саске собирает вещи с рабочего стола. Закидывает их в рюкзак. Забирает кружку с общей кухни.       Ему не жаль, даже когда он пытается воззвать к этому чувству в себе. Он только думает о том, что будет спать двадцать часов подряд и больше никогда не позволит втянуть себя в нечто подобное. Саске звонит маме, чтобы сообщить новость, и та начинает плакать в трубку.       — Милый, ну зачем же ты так, отец не хотел ничего дурного, — она всхлипывает, и Саске хочется на нее прикрикнуть, чтобы взяла себя в руки. Она знает, что он работал наизнос. Знает характер отца. Знает, какая большая ноша находиться с ним рядом так долго.       И все же она плачет и называет Саске дурачком. Мой маленький, она говорит и голос ее ломается, я думаю, что отец тебя еще простит.       — Мам, зачем вы вообще разводились? — спрашивает Саске, усаживаясь на заднем сидении такси.       — О чем ты?       — Зачем вы разводились, если ты все равно продолжаешь вести себя так, будто он твой муж и может что-то решать? Если ты все равно поддерживаешь каждое его решение, хотя знаешь, что оно неправильное? Мама, да он же просто ебанутый тиран.       Телефонная трубка молчит. Мама снова всхлипывает, и Саске не может преодолеть волну раздражения.       — Милый, ты не понимаешь, о чем говоришь, — она не слушает его. Саске вдруг понимает, что она с самого начала разговора его не слушала, только ужасалась перспективам.       Саске как будто обливают ледяной водой. Она никогда и не была на его стороне. Просто терпела, причитала и плакала. Направляла в русло поудобнее. Саске не знает, красит ли мозг его воспоминания в черный, или это правда так, но сейчас ему тошно от голоса в трубке. Он сбрасывает звонок, и мама не перезванивает.       Вечером Итачи звонит сказать, что этого и ожидал, и что это ничего страшного. От его слов не становится проще, но по крайней мере Саске вспоминает, что у него еще есть семья, пусть и из одного человека.       Дома Суйгетсу появляется только на следующий день, потому что пропадает у Карин. Саске рассказывает ему о произошедшем, и Суйгетсу слушает, но не дает почти никакой реакции.       — Главное, чтобы это было лучше для тебя.       Неделю Саске проводит дома. Суйгетсу снова начинает ездить по ученикам, так что почти не появляется в поле зрения.       Решение вернуться в кофейню временное. Жизнь идет своим чередом, и снова становится тепло на улице, но так и не становится у них в квартире. Они спят в разное время. Едят в разное время. Присутствие другого человека на такой маленькой жилплощади начинает раздражать.       Их близкое, мягкое и святое становится осязаемым и болезненным.       Они не празднуют друг друга, как будто никогда и не умели. Все становится принципиальным. Саске раздражает, что Суйгетсу не выключает за собой свет в ванной. Суйгетсу высказывает Саске за то, что снова все продукты в холодильнике перемешаны и стоят не на своих местах, а они ведь стараются контролировать свои запасы (чтобы меньше покупать, чтобы было меньше пластика, чтобы он не попадал в океан, чтобы рыбы жили счастливо — это идея Суйгетсу, и она перестает иметь значение для Саске).       Вещи висят на сушке уже неделю. Это обязанность Саске, и он знает это, но ему не хочется больше стараться. Саске замечает сотню мелких деталей, которые бесят его в Суйгетсу. Волосы в сливе. Оставленные на барном стуле джинсы, хотя есть вешалка. Бесит запах его арбузной жвачки. Суйгетсу раздражается, когда Саске во сне задевает его локтями или занимает собой две трети пространства, и раньше Суйгетсу любовно откатывал его обратно, а теперь встает и уходит спать на диван.       Когда я смотрю в твои глаза, ничего не важно, но я больше так не могу.       Очередная ссора застает их по поводу того, что хозяйка квартиры очень настойчиво хочет сообщить им что-то, но договор подписан с Суйгетсу, так что нужно его присутствие. Он гасится вторую неделю, и у Саске перестает хватать выдержки.       Им нравится разыгрывать эти сцены у холодильника. Они кричат, и кричат, и кричат, и Суйгетсу снова говорит, что Саске просто ничего не понимает, и что если бы ему было надо, он придумал бы, как разобраться так, чтобы не вовлекать в это Суйгетсу. Саске зачитывает огромную тираду о том, что нельзя постоянно бегать от ответственности.       Слово за слово, слово за слово, десять слов на одно. До тошноты, до воя.       — Если тебе что-то не нравится, мы можем очень легко это решить.       — Как ты с Мангетсу решил?       Суйгетсу замирает. Дергает бровью.       — Я не хотел, — говорит Саске, но слишком поздно.       А еще — он хотел.       — Знаешь, детка, у тебя просто конченый характер, — говорит Суйгетсу очень тихо, и Саске слышит в этом почти удовольствие, — и я думаю, что у тебя это в отца.       Саске прикрывает глаза, как перед неизбежным, и ему хочется умереть на месте.       — Нам надо расстаться.       Суйгетсу очень внимательно смотрит на него с полминуты, но больше не говорит ни слова. Залезает на кровать и ложится спать.       Саске спрашивает у Наруто в сообщении, не занят ли тот утром.

Maybe we'll never lighten up

Maybe this isn't gonna quit

I think it's never coming back

Maybe we've always been like this