Когда мы сможем увидеться снова?

Жизнь вошла в чёткий, плотный ритм, словно натянутая струна. Утро — учеба. День — работа. Ночь — сон, редкие разговоры, обнимание в полусне, и снова — всё по кругу. Яо и Чэн вставали с первыми проблесками серого зимнего рассвета. Спешно варили рис или гречку, закидывали в термос остатки ужина, умывались ледяной водой и, кутаясь в шарфы и рукавички, выбегали в университет. Метро, очереди, лекции — Яо с блокнотом, Чэн с анатомическим атласом. После полудня они сразу мчались на работу. Иногда в один и тот же супермаркет, где Яо грузил коробки, а Чэн стоял на кассе. Иногда по разным точкам — доставка, клининг, перевод текстов по ночам. И только ночью, возвращаясь в их крошечную квартирку, они позволяли себе хоть немного тепла. Тихие поцелуи. Простой ужин. Иногда разговор под одеялом, еле слышный, почти шепот: «ты как?», «как пара по биохимии?», «завтра снова в больницу?». Снег сыпал за окнами. Батареи еле тянули. А у Чэна — первая сессия. Он сидел за столом, дрожа от напряжения, зубря термины, схемы, циклы, строение сердца, мышцы, ткани. Яо, уже сдавший свои зимние экзамены на отлично, приходил, ставил чай, садился рядом. — Ты всё выучишь, Чэн. Ты же у меня гений. Чэн не верил, неуверенно листал страницу за страницей, будто боялся, что не оправдает. Ему казалось, что если он провалит хоть один экзамен — это будет как предательство. Предательство Яо, их жизни, всего, что они строят. Он трясся, он не спал ночами, он засыпал на работе. И всё же — продолжал. Яо его успокаивал. Сам ведь также мельтешил над каждым экзаменом в первый год обучения — тоже не спал, пил кофе литрами, от чего потом слег с болезнью, но все же сдал. И Чэн сдаст.  Следующий день был серым, не по-зимнему тёплым, и Яо уже потянулся за перчатками, чтобы собраться на подработку, когда в дверь их крошечной квартиры вдруг громко постучали. — Странно… — пробормотал он, взглянув на Чэна, тот только пожал плечами, вытирая руки о полотенце после мытья посуды. Яо подошёл к двери, осторожно глянул в глазок — и немного удивился: за дверью стоял высокий парень с короткой аккуратной стрижкой, в дорогом пальто, шарфе и с чемоданом у ног. Он улыбался, не мигая смотрел прямо в глазок, как будто знал, что за ним наблюдают. Яо открыл. Парень распахнул руки, словно собирался обнять весь мир: — Привет! Тут живёт мой упрямый братец? Или я ошибся этажом? Из кухни вышел Чэн, увидел незнакомца — и застыл. Глаза распахнулись, руки с полотенцем повисли в воздухе. — Вэй Усянь?! — выдохнул он с ошарашенным лицом. — Да ты посмотри, узнал-таки! — радостно рассмеялся Вэй Усянь и уже через секунду притянул Чэна к себе в медвежьи объятия. — Как ты вырос, а! Всё такой же мрачный и милый. Ну иди сюда, дай на тебя глянуть! — Не называй меня милым, — буркнул Чэн, хотя сам не удержался от улыбки, уткнувшись лбом в плечо старшего брата. — А это, полагаю, и есть твой парень? — Вэй обернулся к Яо, протягивая ему руку с широкой улыбкой. — Вэй Усянь. Брат Чэна, солнечный ужас и головная боль всей семьи. Очень рад, Яо. Яо слегка покраснел, но всё же пожал руку. — Яо, приятно познакомиться… — и, посмотрев на Чэна, добавил с лёгкой, но искренней улыбкой: — А ты правда его брат? Такой… светлый. — Не напоминай ему, — со смешком вставил Вэй. — Он каждый раз краснеет и шипит. — Не шиплю я! — проворчал Чэн и поспешил отвернуться. — А пришёл я, между прочим, по делу. — Усянь вдруг стал серьёзнее. — Наш отец просил. Он хочет, чтобы вы с мамой поговорили. Она… ну, скучает. Гордость у неё как у древнего дракона, конечно, но сердце — всё ещё материнское. В комнате повисла тишина. Чэн не ответил сразу. Он уставился в пол, губы сжались. Яо осторожно взял его за руку, сжал — молча, поддерживающе. — Я… подумаю, — выдохнул Чэн. — Но спасибо, что пришёл. — Не «спасибо», а «оставайся на ночь», — немедленно вставил Яо. — И ужинать будешь с нами. Рис и сардельки. — Божественно, — хмыкнул Усянь. — Я знал, что вы мне понравитесь. И в этот миг холод за окном отступил — в квартире стало как-то теплее, светлее. Потому что даже в самые мрачные моменты иногда в дверь может постучать солнце. Пол уже давно остыл, но Усянь, кажется, был из той породы людей, которым всё ни по чём. Он скинул пальто, аккуратно сложил его в подушку, положил сверху свитер — и, улыбнувшись, завалился на расстеленное на полу одеяло, будто не был отпрыском одной из самых богатых семей страны. — Вы только посмотрите! — весело воскликнул он, — Живу в пятизвёздочном дворце, но вон как уютно на этом вашем ламинате! Даже тараканы, кажется, у вас интеллигентные — видите, уступили мне угол! Он хохотал, будто им было не по девятнадцать и восемнадцать, а по пять. Смешно шутил, ел рис с сардельками с таким аппетитом, будто это был стейк из мраморной говядины. Яо украдкой наблюдал за ним, улыбаясь — и удивляясь: как в одном человеке умещается столько света? А Чэн… Он сидел на краешке табурета, сжав в пальцах миску с недоеденной едой, и смотрел на брата, смеющегося до слёз, прикладывающего палочки к ушам и изображающего инопланетянина. Что-то мягко оттаяло в груди. Что-то давно ушедшее… Что-то, что когда-то было вытолкнуто вместе с его вещами из особняка Цзянов, вместе с криком матери, со злобой, с холодом. Усянь был частью его. Бессовестной, шумной, светлой частью. И теперь она вернулась. Чэн опустил глаза и улыбнулся. Тихо. Почти незаметно. И Яо заметил это первым — коснулся его руки под столом, и понял: да, всё будет хорошо.